BLACK MIDAS

Слова повисли в воздухе, острые и липкие, как разбитое стекло. — Ты слишком скучный. Раньше ты был гораздо интереснее. Сорян, Чимин-и, нам не по одной трассе. Дверь захлопнулась с тихим, но финальным щелчком. Пак Чимин не двинулся с места. Он сидел на холодном кафеле прихожей, глядя на щель под дверью, откуда шёл свет из подъезда. Внутри не было ни злости, ни горя. Пустота. Гулкая, как раковина после морского прибоя. Он поднял телефон, прокрутил контакты. Родители… Его пальцы замерли. Он снова услышал хриплый, полный отвращения голос отца: — Ты позор нашей семьи. Собирай вещи и уходи к своему пидорасу. Чтоб ноги твоей в нашем доме больше не было. Это был конец. И начало жизни с Юнхи. Которая только что закончилась. Листая контакты, он нашел номер, который искал. Ким Тэхен. Последний мост к прошлому «я». Трубка была поднята на четвертом гудке. — Алё? Кто звонит в такую… Чимин? Ты что, опять с этим петухом поругался? Голос Тэхена был сонным, но тут же настороженным. Чимин сделал глубокий вдох. Его голос вышел ровным, почти легкомысленным. — Я холост, Тэхен-а. И бессовестно молод. Мой поезд на скучной трассе только что сошел с рельсов. Пора наверстывать упущенное. Встречаемся у тебя через час и едем клуб. Он сбросил трубку, не давая другу вставить слово. Встал, оглядел стены, хранившие годичные циклы ссор, примирений, тихих уступок и громких скандалов. Ничего брать не стал. Только ключи от этой клетки он оставил на тумбе. Пусть Юнхи, когда вернется за своими коробками, порадуется. В такси он молча смотрел на мелькающие огни. Не думал ни о чем. Просто ждал. Дверь Тэхена открылась мгновенно. — Боже, смотри-ка на кого! — Тэхен, в мятых спортивных штанах, окинул его взглядом с ног до головы. — Ты выглядишь… спокойным. Это жутко, Чима. — Я и спокоен, — Чимин прошел внутрь, скинул косуху на вешалку. — Он ушел. Назвав меня скучным. Скучным, Тэхен! После того как сам год вытаптывал из меня каждую искру. Тэхен замер, и его добродушное лицо исказила гримаса чистого, неподдельного гнева. — Да он… Да я ему… — Он выругался, одно сочное, многоэтажное слово, описывающее всю сущность Кан Юнхи. — Скучный? Ты? Ты, который в семнадцать лет красил волосы в цвет ягодного энергетика и цеплялся к полиции просто чтобы поспорить о правах? Он сам превратил тебя в этого домашнего мальчика, а теперь говорит «скучно»? Да он просто испугался! Испугался, что ты снова станешь тем, кем был, и его жалкая посредственность будет видна как на ладони! Вот же сукин сын. Чимин рассмеялся. Звук был колючим, но искренним. — Знаешь, что самое ироничное? Я ему верил. Думал, взрослеть — это значит становиться тише, удобнее, незаметнее. Что моя прежняя яркость была ошибкой юности. — Это он был ошибкой! Полноценной, фундаментальной! — Тэхен схватил его за плечи. — Ладно. Планы меняются. Мы едем не просто в клуб. Мы едем на войну. За твое прошлое «я». Надевай мою самую дерзкую одежду. А лучше , самую сексуальную. А я сейчас найду свою старую подводку для глаз. Мы вернем тебя настоящего, прелесть. Сегодня же.

***

Они тусили, как будто завтра не наступит. Тэхен нашел самый громкий, самый грязный панк-клуб на окраине. Чимин выпил первый шот текилы, и огонь в горле показался ему очищающим. Второй шот разжег угли в потухшем давно внутри котле. К третьему он уже орал текст подвывающей гитаре, обняв за плечи незнакомую девушку с синими волосами. Он танцевал, запрокинув голову, чувствуя, как пот стекает по шее, смывая остатки лака для волос и прошлой жизни. На секунду, в полумраке, среди мигающих стробоскопов, ему показалось, что он видит в толпе знакомый затылок. Сердце ёкнуло старым, глупым рефлексом. Но тут Тэхен влепил ему в ладонь еще один стакан, крикнув прямо в ухо: — За свободу от идиотов! За нашу лучшую жизнь, сучки! И призрак растворился в грохоте басов и горьком вкусе джина.

***

Чимин проснулся от пронизывающего холода и ощущения, что его лицо приварили к линолеуму. Он открыл один глаз. Пол коридора в квартире Тэхена. Вкус меди и забродившего сока во рту. Со стороны ванной доносилось негромкое, но выразительное похмельное бдение. — Тэхен? Ты жив? В ответ послышался стон. Чимин поднялся, держась за стену, и дошел до ванной. Его друг сидел на полу, обняв унитаз, как самого дорогого в жизни человека. — Закопай меня, — простонал Тэхен. — Или пристрели. Спустя два часа, накачавшись обезболивающим и заев его холодной пиццей, они сидели на кухне. Молчание было густым. Чимин вертел в руке пустой стакан от сока. — Всё, — сказал он вдруг, поставив стакан со стуком. — Хватит. Пора что-то менять в своей жизни. Не на одну ночь. Навсегда. Он встал, потянулся, и кости хрустнули. — Куда? — спросил Тэхен, прикрывая ладонью глаза от дневного света. — Начинать с корней, — Чимин подмигнул. Надменная, дерзкая искра, которую Тэхен не видел целый год, вспыхнула в его глазах. — Не жди меня. Я ухожу в закат. Он надел свою косуху, стиснул кулак в перчатке без пальцев и вышел, хлопнув дверью. Он пошел не домой. Он пошел в парикмахерскую. Не в ту, где стригут офисных работников, а в ту, где висели фотографии с ирокезами и кислотными цветами. — Что хотите? — спросил стилист с татуировкой паука на шее. — Хочу, чтобы от прошлого не осталось и следа. Сделайте мне белый. Белый, как первый снег. Как чистый лист. Процесс был долгим. Он наблюдал, как в зеркале медленно умирает ярко-рыжий цвет — цвет, который когда-то обожал Юнхи. Исчезали медные, огненные пряди, оставалась бледная, почти фарфоровая масса. Когда стилист закончил и вручил ему зеркало, чтобы оценить затылок, Чимин замер. В отражении смотрел на него незнакомец. Белые, как пепел, волосы падали на лоб мягкими прядями, резко контрастируя с черными стрелками, которые он нарисовал прямо в салоне, украдкой. Губы были поджаты в едва уловимой, уверенной ухмылке. Это был он. Но не тот, что был вчера. И даже не тот, что был год назад. Это была новая версия. Более холодная, более острая. — Идеально, — прошептал он. И щедро расплатился. По дороге домой он купил не просто вино. Он купил бутылку дорогого французского шампанского. Того, о котором Юнхи говорил «позёрство». Квартира встретила его эхом. Он включил на колонке громкий, агрессивный инди-рок, скинул с себя всю одежду и откупорил шампанское. Пена брызнула на потолок. Он пил прямо из горлышка, шагая по квартире босиком, чувствуя холод паркета под ступнями. Он остановился перед большим зеркалом в спальне. Алкоголь ударил в голову, делая края мира слегка размытыми, а собственное отражение — невероятно четким. Длинные ноги, узкая талия, изгиб спины, и… пышные, округлые ягодицы. Юнхи часто с ревнивым шипением говорил, что это его лучшая часть. «Только мое», — бормотал он. Чимин пригубил из бутылки, глядя в глаза своему отражению. — Нет, — сказал он громко, перекрывая музыку. — Нет, это не ты меня бросил, Кан Юнхи. Это я тебя вышвырнул из своей жизни, ублюдок. Идея пришла мгновенно. Ослепительная, как вспышка. — Тату. Прямо там. На самом «твоем». Родители запрещали. «Тело – храм, не оскверняй». Юнхи запрещал. «Мне не нравятся эти синяки на коже». Но сейчас не было ни хранителей храма, ни его критика. Было только его тело. Его холст. Он взял телефон, упал на диван и начал искать. По запросу «лучший тату-салон в городе» первым выпал «Black Midas». Отзыв: «Для тех, кто понимает. Не массмаркет. Художник — бог». — О, как оригинально, мистер бог, — усмехнулся Чимин, открывая сайт. Галерея работ заставила его сесть. Это было не набивание картинок. Это была графика, живопись, философия, вплавленная в кожу. Черепа с цветущими внутри розами, космические туманности на лопатках, сложные геометрические узоры, сливающиеся с анатомией тела. Он листал, завороженный. И остановился. Не эскиз. Фотография. Чья-то спина, поясница, и чуть ниже, на правой ягодице, тончайшими, каллиграфическими линиями, идеально вписанная в форму мышцы, фраза на хангыле: «아름다워도 네 것이 아니다» — «Красив, но не твой». В груди что-то сжалось, а потом расправилось с силой взрыва. Это. Было. Идеально. Он уже нажимал кнопку вызова такси, даже не задумываясь о записи. Адрес салона был указан на сайте — какой-то променад у реки. Чимин натянул самые узкие черные джинсы, которые у него были, без футболки, только косуха на голое тело. Посмотрел в зеркало. Белый одуванчик с огнем в глазах. Готов.

***

Салон «Black Midas» располагался в реконструированном лофте на набережной. Не неон, а матовая черная вывеска с позолоченными буквами. Чимин толкнул тяжелую дверь из матового стекла. Внутри пахло кожей, мылом, жженым кофе и дорогой краской. Бетонные стены, черный потолок, яркие споты, освещавшие работы в тонких рамах — не фотографии, а оригинальные эскизы. Где-то тихо играл дарк-джаз. За стеклянной стойкой никого не было. Но из-за черной шторы в глубине сновало низкое, ритмичное жужжание машинки. Чимин не стал звать. Он прошел внутрь, его кованые каблуки гулко стучали по бетонному полу. Он откинул штору. Станок гудел в руках у мужчины, склонившегося над спиной клиента — девушки с ирокезом. Художник был сосредоточен, его длинные черные волосы, собранные в беспорядочный пучок, выбивались из-за уха. Чимин видел только профиль: острый, как лезвие, скульптурный подбородок, темные ресницы, тень от которых падала на безупречно бледную кожу. Черная майка обтягивала торс с рельефными мышцами, на обнаженных до плеч руках плясали сложные, переплетающиеся татуировки — не просто рисунки, а целая вселенная черных чернил. Чимин прислонился к косяку, скрестив руки, и стал ждать. Он наблюдал, как двигаются руки мастера — уверенно, почти нежно, но с абсолютной точностью. Через пару минут работа была закончена. Мастер выключил машинку, откинулся на спинку стула. — Готово, Лис. Иди, посмотри. Девушка встала и направилась к зеркалу. Мастер поднял взгляд и заметил Чимина. Его глаза, темные и глубокие, как ночное небо без звезд, медленно скользнули по гостю: от белых волос, по черным стрелкам, к обнаженной под косухой груди, задержались на узких джинсах и вернулись к лицу. Его выражение не изменилось. Ни удивления, ни вопроса. — У вас по записи? — его голос был низким, бархатным, без единой эмоциональной вибрации. — Нет, — ответил Чимин, не двигаясь с места. — Но она нужна мне сейчас. — Я работаю по записи, — Юнги начал протирать станок салфеткой с антисептиком. — Я видел вашу работу на сайте. Тот, что с фразой на хангыле на ягодице. «Красив, но не твой». Я хочу такую же. Точнее, почти такую же. Тот же шрифт. Тот же смысл. Но на мне. Юнги перестал вытирать станок. Его взгляд снова упал на Чимина, на этот раз изучающе, пристально. — Это не штамповка. Я не повторяю работы один в один. — Я и не прошу копию. Я прошу ваш почерк. Ваше исполнение. Место то же. Но смысл мой. Девушка с ирокезом, расплатившись, вышла, бросив Чимину любопытный взгляд. В салоне остались они вдвоем. — Почему эта фраза? — спросил Юнги, откладывая салфетку. — Потому что она правдива. Потому что я устал быть чьим-то. Особенно того, кто считает, что имеет право обладать красотой, просто потому что она рядом. Это заявление о независимости. На самом видном, с его точки зрения, месте. Уголок рта Юнги дрогнул. Это было почти незаметно. — «Видном месте» — это субъективно. Для кого? — Для призрака прошлого. Которому я отправляю это сообщение. — Вы драматичны. — А вы — как скала. Но ваши работы кричат там, где вы молчите. Мне нужно, чтобы вы накричали за меня. На моей коже. Наступила пауза. Юнги встал, его рост был под метр девяносто. Он подошел ближе, и Чимин почувствовал исходящую от него волну спокойной, неоспоримой силы. И черт. Сексуальности в этом мастере было не меньше. — Покажите место точнее. Чимин, не моргнув глазом, расстегнул свою косуху, скинул ее на ближайший стул. Затем, повернувшись к нему спиной, он опустил узкие джинсы ровно настолько, чтобы обнажить верхнюю часть правой ягодицы — ту самую округлую, «лучшую» часть. На нем были черные кружевные трусики, которые даже не нужно было приподнимать. Все и так было видно. Кожа там была безупречно гладкой, бледной. — Здесь будет идеально вписываться в форму. Чтобы читалось, когда я поворачиваюсь. Чтобы было неотъемлемо. Он чувствовал на своей коже взгляд Юнги. Взгляд был профессиональным, оценивающим холст, но в тишине салона он казался невероятно тактильным. — У вас подходящая… топография, — наконец сказал Юнги. Его голос прозвучал чуть ближе. И ниже. — Но это будет больно. Кожа в этой части чувствительная. Чимин натянул джинсы и повернулся к нему лицом, глядя снизу вверх. — Боль меня не пугает. Меня пугала скука. С ней я уже разобрался. Юнги медленно кивнул. Он подошел к стойке, взял планшет. — Имя? Для записи в график. Сейчас у меня есть свободные два часа. — Пак Чимин. Юнги не спросил, откуда он знает, что ему не нужно называть фамилию. Он просто ввел имя в планшет. Его пальцы двигались быстро. — Вы знали, как меня зовут? — не удержался Чимин. Юнги поднял глаза. В его темных глазах, казалось, на мгновение мелькнула искра. — Твой бывший. Тот самый «призрак». Он приходил сюда полгода назад. Хотел татуировку с твоим именем на ребре. Я отказал. Чимин почувствовал, как пол уходит из-под ног. — Он… что? — Он сказал: «Я хочу закрепить свое самое красивое приобретение». Я ответил, что люди — не приобретения. А имена на коже — это клейма. Я клейма не ставлю. Только истории. Он ушел, довольно зол. Громко ругался с кем-то по телефону. Называл тебя по имени. Несколько раз. Так что да, я знал, как тебя зовут, Пак Чимин, еще до того, как ты вошел. Чимин молчал, переваривая. Гнев, стыд, горькое удовлетворение — все смешалось. — Но это же не единственныая причина, ведь так? — Верно. Ещё потому что в его глазах не было истории. Было собственничество. Право собственности. Это отвратительно, — Юнги сказал это просто, как констатацию факта. — В твоих глазах сейчас — другая история. История возвращения. Она интереснее. Так что, Чимин, ты остаешься? Я сделаю твою историю на твоей коже. Чимин выдохнул. Улыбнулся. Широко и беззаботно. — Да, Мидас. Превратите эту боль в золото. Мин Юнги указал на кожаное ложе, похожее на хирургический стол, но застеленное черной одноразовой пленкой. — Ложись. На живот. И опусти джинсы ровно настолько, чтобы мне было удобно работать. Чимин фыркнул, но послушно лег. Кожа кушетки была прохладной. Он расстегнул джинсы и сдвинул их ниже колен, обнажив ягодицы. Он чувствовал, как по коже пробегают мурашки — и не только от холода. Юнги подкатил к нему стул на колесиках, сел так близко, что Чимин ощутил тепло его тела. Мастер надел черные нитриловые перчатки с едва слышным щелчком. Его пальцы, уверенные и сильные, легли на правую ягодицу Чимина, чтобы оценить рельеф, найти идеальное место для надписи. — Ты прав, — низко сказал Юнги, и его голос прозвучал прямо над ухом Чимина. — Форма идеальна. Холст безупречен. Жалко портить. — Не портить, — поправил его Чимин, повернув голову набок. — Украшать. — Украшать, — повторил Юнги, и в его голосе прозвучала тень чего-то похожего на одобрение. — Сначала я нанесу трафарет. Холодная переводная бумага прилипла к коже. Ладонь Юнги легла поверх, разглаживая, и это прикосновение было на удивление твердым и властным. Чимин замер. Затем пальцы мастера сместились, и сильная, теплая рука обхватила всю левую ягодицу, придерживая его на месте. — Что это? — бровь Чимина ушла вверх. — Так ты не сможешь от меня убежать, если станет больно, — ответил Юнги ровным тоном, как будто комментировал погоду. Чимин фыркнул и закатил глаза, уткнувшись лицом в подушку-валик. — Я никуда и не бегу. Делай уже свое дело, Мидас. Юнги не ответил. Он снял трафарет, оценил отпечаток, и его пальцы снова потянулись к краю трусов Чимина. Он аккуратно, но без лишней церемонности, подтянул ткань еще выше, открывая для обзора почти всю округлость. — Для точности, — пояснил он, почувствовав легкое напряжение в теле под собой. — Расслабься. Раздалось жужжание машинки. Первое прикосновение иглы было подобно острому, раскаленному ножу. Чимин вздрогнул всем телом. Сжал кулаки. — Дыши, — прозвучал спокойный голос Юнги. — Не задерживай дыхание. Боль — это просто сигнал. Но с каждым новым движением иглы, которая, казалось, прожигала его живую плоть, боль усиливалась. Это было острее, глубже, невыносимее, чем он мог представить. Его тело начало непроизвольно напрягаться, мышцы ягодиц сжимались в тщетной попытке защититься. — Не напрягайся, — голос Юнги стал жестче. — Иначе выйдет неровно. И будет еще больнее. — Всё-таки зона действительно чувствительная, — прошипел Чимин сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как по спине струится пот. Жужжание внезапно прекратилось. Юнги отложил машинку на столик не на столик для инструментов, а на соседнюю поверхность — с тихим, но твердым стуком. — Уже все? — с надеждой спросил Чимин, приподнимаясь на локтях. — Нет, — ответил Юнги. Он отодвинулся на стуле, его темные глаза медленно, как сканер, прошлись по всей обнаженной спине Чимина, по изгибу талии, по напряженным ягодицам. — Но я не смогу закончить, если ты и дальше продолжишь напрягать свою задницу. Из тебя выйдет кривая каракуля. — Ну а что мне сделать, слишком больно, — огрызнулся Чимин, и его рука потянулась назад, к воспаленному месту. Но его запястье было мгновенно перехвачено. Железная хватка Юнги отбросила руку Чимина в сторону. — Не смей прикасаться к тому месту. Не дай бог инфекцию занесешь, — прорычал Юнги, и в его обычно бесстрастном голосе впервые прозвучала плохо скрываемая ярость. И в следующее мгновение раздался звонкий, сочный шлепок по левой, нетронутой ягодице. Удар был не болезненным, но властным, унизительно-интимным. Кожа под ладонью вспыхнула румянцем. — Ты ахуел?! — прошипел Чимин, в шоке обернувшись. Его глаза горели. — А ты? — парировал Юнги, не отводя взгляда. Его лицо было близко, дыхание теплым. — Знаешь, сколько у меня таких на дню, которые приходят и делают тату в знак мести своим бывшим? Рвутся от боли, плачут, а потом просят замазать. Это пустая трата моего времени и их кожи. — Это не месть, — выдохнул Чимин, пытаясь взять себя в руки. — Я давно хотел тату. А какую-нибудь херню бить не хотел. Вот мне и попалась твоя работа, и в ней… в ней много смысла. Для меня. — Значит, не месть? — уточнил Юнги, его взгляд стал пристальным, пронзительным. — Нет, — огрызнулся Чимин, чувствуя, как жар от шлепка и от этого взгляда разливается по всему телу. — Ты будешь продолжать, или будешь все так же пиздеть? Только языком умеешь работать, Мидас? На лице Юнги, наконец, появилось выражение. Уголки его губ дрогнули, а в глазах вспыхнул опасный, хищный огонь. — Ты прав. Мои руки умеют творить чудеса, — он хрипло произнес, медленно, с наслаждением снимая перчатки. Они с тихим шуршанием упали в урну. — Но язык у меня то, что надо. И прежде чем Чимин успел что-то понять, сильные пальцы вцепились в его трусы и резко стянули их вниз, полностью обнажив его. — Ты что творишь?! — шипел Чимин в шоке, пытаясь прикрыться, но поза не позволяла. — Тебе нужно расслабить тело. И я знаю, как это сделать быстро, — голос Юнги звучал как бархатный бас, полный обещаний. — Просто лежи. Чимин хотел протестовать, но его слова застряли в горле. Ладони Юнги легли на его ягодицы, большие пальцы уперлись в ложбинку между ними и мягко, но неумолимо развели их в стороны. Воздух салона коснулся самой интимной, никогда не видевшей света части его тела. Он почувствовал себя невероятно уязвимым и… возбужденным. — Да, твой бывший явно больше потерял, чем ты, — прохрипел Юнги, и его голос прозвучал прямо у самой кожи. Затем Чимин почувствовал это. Горячее, влажное прикосновение. Не руки. Языка. Широкий, плоский кончик медленно, почти лениво провел сверху вниз по всей длине его межъягодичной складки, остановившись у самого входа. Чимин ахнул, впиваясь пальцами в кушетку. Это было шокирующе, неправильно, невероятно приятно. — Ах… Что же ты… творишь, Мидас… — вырвался у него стон, когда язык повторил движение, на этот раз более настойчиво, с легким давлением. — Расслабляю тебя, — просто ответил Юнги, и снова погрузился в процесс. Его язык был умелым и настойчивым. Он вылизывал чувствительную кожу круговыми движениями, то мягко надавливая, то слегка покусывая саму выпуклость ягодиц. Потом он дунул на мокрую кожу, и Чимин вздрогнул от контраста температур. А затем… затем кончик языка уперся в само колечко мышц, надавил и проник внутрь. Медленно, преодолевая сопротивление, но неуклонно. — О, боже… — Чимин закусил губу, чувствуя, как нечто горячее и живое проникает в него. Его тело, вопреки сознанию, начало отзываться волнами тепла. Напряжение уходило, сменяясь нарастающим, огненным возбуждением. Юнги работал языком с мастерством, которого Чимин никогда не испытывал. Он проникал глубже, исследовал, стимулировал внутренние стенки, которые сжимались вокруг необычного вторжения. Чимин услышал собственные тихие стоны, почувствовал, как его член, прижатый к кушетке, напрягся до боли, оставляя влажное пятно. — Ходячий секс, — прорычал Юнги, отрываясь на секунду. Его губы были блестящими. — Давайка, приподними свою задницу выше, прелесть. Он шлепнул его по бедру, помогая встать в коленно-логтевую. Чимин, опьяненный происходящим, почти не сопротивлялся. Он встал на колени на широкой кушетке, положив голову на скрещенные руки. Его спина выгнулась, а обнаженные, уже влажные от слюн ягодицы были полностью отданы во власть Юнги. — Господи, ты серьезно… — начал Чимин, но его перебили. — Нет, я не буду тебя трахать на кушетке в своей студии, — голос Юнги звучал сзади, низкий и контролируемый. — Тут никто не трахается. Это святое. Но вот расслабить тело твое я обязан. И я знаю как. В следующее мгновение палец, смазанный, судя по всему, специальным лубрикантом, уперся в расслабленный, уже подготовленный языком вход и одним уверенным движением вошел до самой костяшки. Чимин вскрикнул — громко, звонко, не в силах сдержаться. Острая, непривычная полнота сменилась волной невероятного удовольствия. Его тело прогнулось еще сильнее. — Какой же ты узкий, прелесть, — голос Юнги был полон животного удовлетворения. Он начал двигать пальцем — медленно, глубоко, выверено, одновременно большим пальцем другой руки стимулируя внешнее кольцо мышц. — И какой же горячий внутри. — Господи, это слишком… — Чимин пытался прикрыть рот ладонью, чтобы заглушить неприличные звуки, но его руку тут же отдернули. — Не надо, — приказал Юнги. — Мне нравится, как ты стонешь. Мне нравится слышать, как тебе хорошо. Это самая честная музыка. К первому пальцу присоединился второй. Растяжение было интенсивным, почти болезненным, но море наслаждения перекрывало все. Пальцы двигались, раздвигали, нащупывали. И вдруг — яркая, ослепительная вспышка, от которой у Чимина потемнело в глазах. Пальцы Юнги нашли то, что Юнхи за весь их совместный секс не удостоился обнаружить. — Ахх! — крик Чимина сорвался сам собой, чистый и разбитый. Его все тело дернулось в сладкой судороге. — Вот она, — с триумфом прохрипел Юнги. — Прелесть, какой же ты отзывчивый. Он продолжил стимуляцию, теперь целенаправленно и безжалостно нажимая на ту самую точку. Волны удовольствия накатывали на Чимина одна за другой, смывая остатки стыда, боли, воспоминаний. С его члена струилась прозрачная жидкость, капая на черную пленку. — Я… я сейчас кончу, твоюж мать… — простонал он, уже не в силах формировать связные мысли. — Кончай, ходячий секс, — приказал Юнги хриплым шепотом и усилил нажим, добавляя вибрацию. Оргазм накрыл Чимина с сокрушительной силой, будто это был первый в его жизни. Тело выгнулось в немой судороге, крик застрял в горле, а белые горячие полосы выплеснулись из него, пачкая кушетку под ним. Конвульсии долго не утихали, подогреваемые умелыми пальцами внутри. Когда всё закончилось, Чимин рухнул на бок, полностью обессиленный, дыша прерывисто и часто. Он чувствовал приятную, глубокую пустоту внутри и легкое, щемящее покалывание на ягодице, где была начата татуировка. Боль ушла. Осталась только чувственная нега. Он слышал, как Юнги встал, как доносятся звуки воды, щелчок новой пары перчаток. — Теперь ты готов продолжать, — прозвучал тот же ровный, профессиональный голос, будто последние пятнадцать минут были просто медицинской процедурой. Чимин, не открывая глаз, слабо хмыкнул. — Ты чудовище. — Эффективный чудовище, — поправил Юнги. Он мягко, но твердо перевернул Чимина обратно на живот. Его пальцы снова коснулись кожи вокруг тату, но теперь она была расслабленной и податливой. — Не двигайся. Я должен закончить свою работу. Жужжание машинки снова заполнило комнату. Но теперь это было лишь приятное, отдаленное жжение, на фоне всеобщего блаженного расслабления. Чимин почти purred, как кот, погружаясь в послеоргазменную истому. Он чувствовал каждое движение иглы, но уже как часть чего-то хорошего, очищающего. Юнги работал быстро, точно, без лишних слов. Его дыхание было ровным, сосредоточенным. Иногда его рука, обхватывающая левую ягодицу, слегка поглаживала кожу — машинально, для лучшего контроля, но это прикосновение теперь казалось почти нежным. Прошло около сорока минут. Наконец, жужжание прекратилось. — Готово, — сказал Юнги. Он нанес прохладную заживляющую мазь, и Чимин вздрогнул от неожиданности и приятного контраста с жжением кожи. — Можешь посмотреть. Но аккуратно. Чимин с трудом поднялся, его ноги немного подкашивались. Он подошел к большому зеркалу на стене и повернулся спиной, оглядываясь через плечо. На его правой ягодице, идеально вписанная в изгиб мышцы, чернела свежая, чуть воспаленная надпись. «아름다워도 네 것이 아니다». Работа была безупречна — линии тонкие, каллиграфические, полные скрытой силы, будто они всегда были частью его тела. — Нравится? — Юнги стоял в двух шагах, скрестив руки. На его лице снова была привычная маска безразличия, но в глубине темных глаз плавало что-то тяжелое и удовлетворенное, как у хищника после удачной охоты. — Это… нереально, — прошептал Чимин, не отрывая взгляда от отражения. Он повернулся к Юнги. — Спасибо. За то, что не стал делать ему тату тогда. И за то, что сделал ее мне сейчас. Юнги молча кивнул, его взгляд скользнул по фигуре Чимина, задержавшись на краю джинсов, которые тот еще не успел как следует натянуть. — Это входит в стоимость? — спросил Чимин, наконец справляясь с одеждой. Он имел в виду не только тату. Голос его звучал не дерзко, а скорее заинтересованно. — Не входит, — ответил Юнги просто. Он подошел к стойке, взял листок с рекомендациями по уходу. — Расслабляющий бонус от администрации. Для клиентов с красивой и напряженной задницей. Чимин фыркнул, но улыбка не сходила с его лица. Он взял листок, их пальцы ненадолго соприкоснулись. — Так что теперь? — спросил Чимин, пряча руки в карманы косухи, пытаясь казаться небрежным. — Прийти через две недели на проверку? Юнги медленно облокотился о стойку, изучая его. — Если хочешь. Но уход простой. Справишься и сам. В воздухе повисла пауза, густая, наэлектризованная. Чимин чувствовал, как по спине бегут мурашки под этим тяжелым взглядом. — А если… я захочу еще одно тату? — выпалил он наконец. — Не сейчас. Когда эта заживет. Что-то другое. Уголок рта Юнги дрогнул. — Буду рад новому холсту. У тебя много подходящих мест. — Отлично, — Чимин сделал шаг к двери, затем обернулся. — Тогда… я позвоню? Чтобы записаться. — Не надо, — Юнги достал из-под стойки простой черный телефон, не планшет. — Дай свой. Я внесу тебя в особый список. Тех, кто приходит без очереди. Чимин, слегка удивленный, продиктовал номер. Пальцы Юнги быстро пробежали по экрану. Через секунду в кармане Чимина завибрировал его собственный телефон. — Теперь у тебя есть мой, — сказал Юнги, откладывая устройство. — Если что-то с тату пойдет не так. Или если просто… захочешь убедиться, что всё в порядке. Чимин посмотрел на неизвестный номер на экране, потом на Юнги. Усмешка стала шире, прежней, дерзкой. — Значит, это еще и сервис «послепродажного» обслуживания? Забота о клиенте? — Можно и так сказать, — Юнги сделал едва заметный жест рукой в сторону двери, будто отпуская его. — Но учти, Пак Чимин, мое обслуживание требовательное. И очень личное. В следующий раз, боюсь, я тебя не смогу отпустить. — Я учту этот факт, мидас, — парировал Чимин. Он толкнул тяжелую дверь и вышел на прохладный вечерний воздух набережной. За его спиной, в студии «Black Midas», Мин Юнги еще несколько минут стоял неподвижно, глядя на дверь. Потом его взгляд упал на кушетку, где еще остались следы их присутствия — скомканная пленка, пустая туба с мазью. Он медленно провел языком по внутренней стороне губ, словно пробуя остаточный вкус. В углу его обычно бесстрастного рта дрогнула тень настоящей, неподдельной ухмылки. Он достал телефон и рядом с только что сохраненным номером «Пак Чимин» в графе «примечание» ввел два слова: «ходячий секс». На улице Чимин шел к реке, положив руку на место, где под тканью джинсов скрывалась новая татуировка. Он не чувствовал боли. Только легкое, напоминающее покалывание и приятную усталость во всем теле. Он достал телефон, открыл новый контакт. Имя он ввел одним словом: «Мидас». И отправил первое сообщение: «Спасибо за терапию. Тату — огонь. Ожидаю продолжения обслуживания.» Через минуту пришел ответ. Без смайлика. Без слов. Просто фото — крупный план эскиза на бумаге, тонкий, сложный китайский дракон, предназначенный, судя по изгибам, для спины или плеча. И подпись: «Для следующего сеанса. Когда будешь готов.» Чимин улыбнулся, глядя на темную воду реки, в которой отражались огни города и холодные буквы вывески «Black Midas». У него больше не было никого. Но теперь у него было это. Новое тату. Новый номер в телефоне. И странное, дерзкое предвкушение того, что его новая «трасса» только что свернула на самый интересный и непредсказуемый поворот.