Glitch:Сбой в системе

Когда дверь за Глоссом закрылась с тихим скрипом, Чонгук наконец-то смог выйти из состояния транса. Он судорожно запустил руку в волосы, ощутимо потянув их у корней, словно пытаясь физической болью вернуть себя в реальность. — И что, чёрт возьми, это только что было? — прошептал он в пустоту, и его голос, хриплый и надтреснутый, утонул в бетонных стенах. Он всё ещё чувствовал на своей коже фантомное тепло, отзвук того момента, когда он склонился к самому уху Юнги. Воздух в клубе, пропитанный запахом старого дерева и терпкого табака, и сейчас хранил тяжёлое, электрическое присутствие Глосса, но без него пространство внезапно стало давящим и холодным. В глазах Чонгука до сих пор плясали багровые пятна, сетчатка запомнила агрессивный свет ламп, а память — болезненную бледность кожи Юнги, изрезанную чернилами татуировок. Это не была просто съёмка. Это была вивисекция образа, который мир привык видеть на глянцевых обложках. Дрожащими пальцами Чонгук нажал на кнопку просмотра. Экран камеры вспыхнул, заливая его лицо «греховным» красным. Кадры сменяли друг друга: резкие, почти бритвенные тени, беззащитный изгиб шеи, яростный вызов в глазах и те самые мурашки на коже, которые объектив бесстрастно зафиксировал в момент их шёпота. На этих снимках Юнги выглядел не как недосягаемый идол, а как человек, который только что прошёл через пожар и выжил, чтобы об этом молчать. Чонгук сглотнул, чувствуя, как во рту пересохло. Он понимал: то, что лежит сейчас на карте памяти его фотоаппарата, стоит дороже всех гонораров мира. Это была зафиксированная в цифре капитуляция крепости, которую Юнги строил пять лет. Тяжёлые шаги Тэхёна по бетонному полу заставили Чонгука вздрогнуть, едва не выронив камеру. Менеджер подошёл медленно, его лицо в полумраке выражало странную смесь профессионального триумфа и глубокого, почти суеверного замешательства. — Ты как? — негромко спросил Тэхён, вглядываясь в застывшую фигуру фотографа. Чонгук не ответил. Он не мог оторвать взгляда от последнего кадра, где Юнги застёгивает рубашку, возвращая себе маску. Но Чонгук теперь знал правду: под этой тонкой тканью всё ещё пульсирует тот самый дикий ритм, который он только что поймал в ловушку линзы. — Понятно. Я уж подумал, что у тебя иммунитет на товарный поезд под именем «Глосс», — Тэхён криво ухмыльнулся, хотя в его глазах не было и тени веселья. — Но, как вижу, переехал он тебя так же безжалостно, как и всех остальных. Добро пожаловать в клуб выживших, парень. — Вам показать? — Чонгук с трудом прокашлялся, решив проигнорировать последнюю реплику о поезде. Он развернул камеру экраном к менеджеру и начал перелистывать снимки. В тишине подвала был слышен только их синхронный, прерывистый вдох. Тэхён подался вперёд, вглядываясь в каждый пиксель, и его лицо начало стремительно бледнеть. Когда он дошёл до кадров с расстёгнутой рубашкой, он шумно втянул воздух сквозь зубы и мёртвой хваткой вцепился в плечо Чонгука. — Боже… Ты хоть понимаешь, что вы сейчас сделали? — голос Тэхёна упал до едва различимого шёпота, в котором сквозило оцепенение. — Чонгук, он никогда. Слышишь? За все годы он никого не подпускал к себе настолько близко. Чонгук посмотрел на ошарашенного менеджера, в глазах сверкнул холодный азарт: — Как знать. Возможно, это случилось бы и без меня. Просто момент настал. Коротко попрощавшись, Чонгук вышел из подвала. Ночной Итхэвон оглушил его неоновым шумом, а ледяной воздух болезненно обжёг лёгкие. Правила игры изменились, он чувствовал это кожей. Теперь перед ним стояла самая сложная задача: найти место для финала. Место, где «бессмертие» станет абсолютным, а маски наконец будут сорваны. Проходя мимо чёрного внедорожника с глухой тонировкой, Чонгук лишь на секунду задержал взгляд на стекле. Он не видел, но точно знал: Глосс там, внутри. Ускорив шаг, он оседлал байк. Мощный рёв мотора разорвал тишину переулка, и Чонгук рванул прочь от места, которое оставило внутри странный, несмываемый след. Мысли о неординарном диджее роились в голове, заставляя всерьёз задуматься о том, что же случилось в красном свете того подвала.

***

Дома было пусто. Тёмная квартира встретила его лишь мерным тиканьем часов. Хосока не было, и это было Чонгуку на руку. Не зажигая верхний свет, он на ходу сбросил куртку на кресло и одним резким движением придвинул стул к рабочему столу. Ему не просто хотелось — ему жизненно необходимо было увидеть эти кадры. Движения, отточенные до автоматизма: извлечь карту памяти, короткий щелчок картридера, томительные секунды загрузки. И вот, наконец, монитор вспыхнул, залив лицо Чонгука тревожным алым сиянием. Перед ним один за другим начали открываться снимки, сделанные в подвале. Он замер, вглядываясь в экран. В этот момент в нём молчал профессионал, оценивающий композицию или свет. Он смотрел на эти фото как мужчина, который был полностью, безоговорочно поглощён чужой красотой — дикой, неукротимой и пугающе настоящей. Каждый изгиб, каждый блик на коже диджея в свете тусклых ламп теперь принадлежали только ему, запертые в цифровом коде этого экрана. Чонгук надолго «завис» на снимке, где Глосс с выражением полнейшего, граничащего с божественным, превосходства демонстрировал хитросплетения татуировок на своём теле. — Ого… Да я бы сам ему отдался. Прямо на этой грязной барной стойке. Внезапно раздавшийся голос Хосока над самым ухом, заставил Чонгука буквально подпрыгнуть в кресле. — Ух, сука… — выдохнул он, хватаясь за грудь в попытке унять судорожно забившееся сердце. — Придурок! Ты что творишь?.. Напугал до смерти! Хосок прыснул от смеха, наблюдая за тем, как его друг едва не заработал инфаркт, засмотревшись на «запретный плод». — Я, между прочим, раза четыре тебя позвал, прежде чем войти, — Хосок бесцеремонно облокотился на спинку кресла и ткнул пальцем в экран. — Но ты был слишком занят — пускал слюни на это полураздетое божество. Даже не заметил, как я зашёл. Кадр — просто огнище! — Я вообще-то работал, — пробурчал Чонгук, упрямо отказываясь признавать очевидное. — Ага, конечно. А ещё прикидывал, как бы ты ему отдался, вот здесь, здесь и вон там тоже, — Хосок начал хаотично тыкать в размытые предметы интерьера, маячившие на заднем плане за спиной, Глосса. — Впрочем, не могу тебя винить. Будь я на твоём месте, сам бы не отказался оказаться под ним. Чонгук демонстративно закатил глаза и, развернувшись к другу, скептично скривил губы: — Хочу напомнить — он по девочкам. И единственное, что бы тебе светило, в лучшем случае — это сломанный нос. — Ой, да брось. Ради него… я бы стал кем угодно, — расхохотался Хосок, совершенно игнорируя волны раздражения, почти физически исходящие от Чонгука. — Всё, проваливай, — Чонгук резко поднялся, буквально вытесняя друга из своего личного пространства. — У меня полно работы, а твои комментарии мне только мешают. Иди спи, Хосок. — Ой, какие мы грозные, — Хосок со смехом поднял руки в притворном жесте защиты, медленно пятясь к выходу. — Ладно-ладно, ухожу. Оставляю тебя наедине с твоим «искусством». Но совет на будущее, если решишь распечатать это в полный рост, выбирай матовую бумагу, на ней не так видны отпечатки пальцев. — Вон! — Чонгук указал на дверь, едва сдерживая улыбку прорывающуюся сквозь его раздражение. Когда дверь наконец захлопнулась и шаги Хосока стихли в коридоре, Чонгук выдохнул. Тишина снова накрыла комнату, став осязаемой и тяжёлой. Он медленно опустился обратно в кресло, и алое сияние монитора вновь расчертило его лицо резкими тенями. Он снова посмотрел на Глосса. Теперь, когда никто не дышал над ухом, взгляд Чонгука стал ещё более цепким. Он медленно прокрутил колёсико мыши, увеличивая снимок до тех пор, пока на экране не остались только глаза диджея — тёмные, насмешливые, смотрящие будто сквозь объектив прямо в душу. Чонгук почувствовал, как по позвоночнику пробежал холодок. Это не было просто фото. Это был вызов, который он принял, сам того не осознавая. Чонгук позволил себе еще пару минут просто смотреть на экран, прежде чем встряхнуться. Работа всегда была для него лучшим способом унять дрожь в руках. Он открыл графический редактор. Ему по-прежнему не хотелось менять реальность, Глосс был слишком самодостаточен для тяжёлых фильтров. Чонгук лишь слегка подкрутил контраст, заставляя тени стать глубже, а алые блики на коже — агрессивнее. Он прошёлся кистью по татуировкам, выделяя их чёткие контуры, и чуть приглушил задний план, чтобы всё внимание фокусировалось на этой надменной полуулыбке. Когда последний штрих был нанесён, Чонгук сохранил серию снимков. Палец на мгновение завис над кнопкой «Отправить». В этом жесте было что-то интимное, почти как признание. Не став дожидаться ответа от диджея, Чонгук лег в кровать, раздумывая о том, какое же место ему выбрать для финальной фотосессии. В голове все время крутилась одна идея, она была до банального проста, но в то же время, была частью жизни Глосса, что делало финал логичным и простым в своей гениальности. Чонгук и не заметил, как за размышлениями провалился в сон. Чонгук снова оказался в чреве того самого подвала, но теперь пространство, которое еще вчера казалось герметичной капсулой тишины, захлебнулось в агонии праздника. Стробоскопы не просто освещали — они кромсали темноту на острые осколки, на долю секунды выхватывая из небытия чужие, искажённые экстазом лица. В этом рваном ритме всё казалось ненастоящим. Там, где вчера Глосс устанавливал свой «алтарь» — одинокий барный стул, теперь бушевала стихия. Прямо на стойке разворачивалось огненное шоу, всполохи пламени лизали низкий бетонный потолок, заставляя тени метаться по стенам в безумном танце. Тяжелые басы долбили по барабанным перепонкам с той же беспощадной силой, что и в тот судьбоносный вечер в Glitch. Этот звук вибрировал в грудной клетке, вытесняя кислород и возвращая Чонгука в момент их первой встречи с Глоссом. Запах старого дерева и пыли, который еще вчера казался вечным, был безнадежно раздавлен агрессивным коктейлем из жжёного спирта, дорогого парфюма и тяжёлого жара сотен разгоряченных тел. Чонгук стоял в самом эпицентре этого безумия, чувствуя, как реальность опасно двоится. Перед глазами в бешеном ритме стробоскопов плясало пламя создаваемое барменами, но кожа всё ещё хранила фантомное воспоминание о том холодном, почти осязаемом красном свете. В его сознании образ диджея среди брошенных, мёртвых стен подвала накладывался на этот живой, бурлящий хаос, создавая сюрреалистичную картину. — Эй, фотограф, — знакомый хриплый голос раздался прямо у самого уха, легко пробив многодецибельный рёв колонок. В ту же секунду чужие ладони уверенно, даже собственнически легли на талию Чонгука, притягивая его назад. Это прикосновение обожгло даже сквозь одежду, заставляя мир вокруг окончательно замереть. — Глосс? — Чонгук резко развернулся, едва не задев плечом чью-то проносящуюся мимо фигуру. Он смотрел в лицо, которое, казалось, выжег на своей сетчатке ещё ночью, во время обработки снимков. В рваном ритме стробоскопов, разрезающих полумрак, Юнги выглядел ещё более нереальным, чем в видоискателе камеры: острые скулы, влажный блеск глаз и эта невыносимая, ледяная уверенность. Глосс лишь шире ухмыльнулся, не спеша убирать руки. В его зрачках, отражающих всполохи огня с барной стойки, читался всё тот же хищный азарт, который Чонгук поймал в объектив в подвале. — А ты кого тут ожидал увидеть? — бросил он, подаваясь вперед так близко, что его дыхание обожгло кожу Чонгука. — Неужели думал, что я оставлю тебя скучать здесь без присмотра? — Что?.. — Чонгук смотрел прямо в черные, как сама ночь, глаза. В них определенно плясали бесы, и этот взгляд лишал воли эффективнее любого гипноза. Он совершенно не понимал, что происходит: мир вокруг, с его криками, толпой и огнём, внезапно перестал существовать. Остался только этот человек. — Потанцуй со мной, — не предложил, а приказал Глосс. Он рванул Чонгука на себя, сокращая последние сантиметры пространства. Крепкая хватка рук на талии и жесткий контакт не оставили выбора и оцепеневшему от неожиданности фотографу пришлось пойти на поводу и подстроиться под ритм. Теперь их движения обрели интимную, почти болезненную синхронность. Посреди клубного хаоса они стали единым центром гравитации. Глосс вёл, и в его взгляде — тёмном, давящем, лишённом напускного лоска, читался лишь грех в самом чистом его проявлении. Без фильтров. Без масок. Без права на спасение. Чонгук чувствовал, как вибрация басов резонирует с его собственным пульсом, и осознавал: сегодня ночью правила игры изменились безвозвратно. — Эй, фотограф… — горячее дыхание у самого изгиба шеи пустило электрический разряд по позвоночнику. — Да, Глосс? Чонгук чувствовал, как от этой близости лицо заливает предательский жар, выдавая его с головой, словно неопытного юнца. Вместо ответа, невесомый поцелуй прямо в судорожно пульсирующую вену и вырвавший из горла постыдный, ломаный стон. — Красиво звучишь, фотограф. Но пора просыпаться. — Глосс заглянул ему прямо в глаза, и его губы тронула хитрая улыбка. Громкая трель телефона словно вышибла Чонгука из одной реальности в другую. Он резким рывком сел в кровати, всё ещё ощущая на своей коже фантомные прикосновения. — Что за херня мне только что снилась? — Чонгук с силой потёр лицо, пытаясь физически стереть из памяти ощущение чужих губ на своей шее. Телефон на тумбочке замолк лишь на мгновение, чтобы тут же взорваться новой серией настойчивых вибраций. На экране, разрезая полумрак комнаты холодным светом, пульсировало имя: «Gloss». Чонгук глухо застонал, уткнувшись лицом в ладони. Отголоски сна до сих пор пульсировали в венах, превращая обычный телефонный звонок в продолжение того самого безумия. Сделав глубокий вдох, чтобы голос не выдал его с потрохами, он смахнул кнопку принятия вызова. — Да? — Эй, фотограф. Тебе не говорили, что, если звонит босс, нужно снимать трубку с первого раза? — Голос диджея, низкий и вибрирующий, мгновенно наложился на картинку из сна. На заднем плане глухо ухали тяжёлые басы, создавая иллюзию, будто Чонгук всё ещё там, в эпицентре алого тумана. — Я спал, — сухо бросил Чонгук. Ложь далась с трудом. Голос Глосса, очищенный от клубного шума динамиком телефона, казался слишком интимным, слишком близким. Он вызывал невольную дрожь, возвращая к воспоминанию о том, как эти же интонации шептали приказы всего несколько «минут» назад в его голове. Глосс коротко и хрипло выругался. В трубке послышался шорох ткани и ритмичные шаги по твёрдому полу. Гул толпы и давление басов начали стремительно отдаляться, пока не превратились в едва различимый фоновый шум. Диджей явно ушёл в более уединённое место. — Ты зачем звонишь? — Чонгук сел на кровати, чувствуя, как ночной холод квартиры начинает пробирать до костей, выветривая остатки сна. — Судя по звукам, ты в «Glitch» и у тебя в самом разгаре сет. — Сет подождёт, — в голосе Глосса скользнула та самая надменная полуулыбка, которую Чонгук так тщательно выводил на ретуши: — Посмотрел твои исходники. Те, что ты скинул час назад. Чонгук замер, перестав дышать: — И? — И теперь я хочу знать, фотограф… — Глосс сделал паузу, и Чонгуку показалось, что он слышит щелчок зажигалки. — Где ты научился так ловко снимать маски с тех, кто не собирался их снимать? Ты залез мне под кожу. И, честно говоря, мне это чертовски не понравилось. Но кадры… кадры — это чистый кайф. Чонгук сжал телефон так сильно, что костяшки пальцев побелели. «Дыши. Просто дыши», — приказал он себе, чувствуя, как сердце предательски частит, напоминая о недавнем ритме басов из сна. В голове всё ещё стоял образ Глосса из подвала, того самого, «капитулировавшего», с расстегнутой рубашкой и вызовом в глазах. Слышать его признание в том, что Чонгук «залез под кожу», было сродни получению высшей профессиональной награды, но в то же время это пугало. — Я просто снимал то, что ты сам позволил мне увидеть, — наконец выдавил Чонгук, стараясь, чтобы голос звучал максимально ровно и отстранённо. Он встал с кровати и подошёл к окну, прижимаясь лбом к холодному стеклу. Вид ночного города помогал заземлиться. Внутри него сейчас боролись два человека: фотограф, который ликовал от того, что поймал «добычу», и мужчина, который и сейчас чувствовал фантомный жар чужих рук на своей талии. — Врёшь, — коротко бросил диджей. Чонгук почти физически ощущал, как тот на другом конце провода выпускает густую струю дыма. Тишина в трубке стала напряжённой и осязаемой, пропитанной запахом табака и ночного Итхэвона. — Я ничего не позволял, — голос Глосса прозвучал тише, но в нём отчётливо проступили опасные стальные нотки. — Ты сам это вырвал. Глосс сделал паузу, и Чонгук услышал, как на заднем плане снова взвыли басы, кто-то открыл дверь в основной зал клуба. — Ты выбрал, где состоится наш финал? Что за место? Чонгук прикрыл глаза, чувствуя, как по венам разливается холодный адреналин. Идея, которая казалась гениальной перед сном, сейчас, в три часа ночи, под безжалостным невидимым взглядом Глосса, граничила с безумием. Это был прыжок в бездну без страховки. — Репортаж, — произнес Чонгук. Слово вылетело коротким, резким выдохом. Он замер, задерживая дыхание, словно действительно нырнул в ледяное море с головой. — Репортаж? — Глосс повторил это так, будто пробовал незнакомое блюдо на вкус. В его голосе не было удивления, скорее, холодный, расчетливый интерес хищника. — Ты хоть понимаешь, что это значит, фотограф? — Да. Я хочу пройти с тобой весь путь. От порога твоего дома до диджейского мостика. Один полный день, — Чонгук наконец высказал это, сжимая кулаки. — Без постановочного света. Без грима. Только ты и реальность. Он приготовился к чему угодно: к издевательскому смеху, к отборному мату или к тому, что Глосс просто сбросит звонок, навсегда закрыв для него двери в свой мир. Но в трубке снова повисла тишина, нарушаемая лишь далеким ритмичным пульсом клубной музыки. — Ты хочешь увидеть, как я разваливаюсь на части перед сетом? — наконец спросил Юнги, и в его голосе проскользнула странная, почти пугающая усмешка. — Хочешь запечатлеть, как «бессмертный» Глосс чистит зубы и пьет дерьмовый кофе? Это не глянец, фотограф. Это грязь. — Именно это мне и нужно, — отрезал Чонгук, чувствуя, как к нему возвращается уверенность. — Глянец может снять любой дурак. А я хочу снять человека, который стоит за этим именем. — Ладно, — отрывисто бросил Глосс. — Будь в моем отеле в пять вечера. Опоздаешь хоть на минуту — финала не будет. Адрес пришлю сообщением. Раздались короткие гудки, которые в тишине пустой квартиры прозвучали как серия выстрелов. Чонгук медленно опустил руку с телефоном. Сон окончательно выветрился, оставив после себя лишь интересный металлический привкус азарта и предчувствие того, что завтрашняя ночь либо сделает его легендой, либо окончательно уничтожит.