Этот Новый Век

Обычно из всей семьи только Алисия и Ренуар завтракают вместе. До пожара она считала это своего рода благословением. Время наедине с отцом, когда можно говорить о своих истинных интересах и страхах, а Ренуар дает волю всей своей безграничной нежности, с заговорщицкой улыбкой пододвигая к ней через стол маленькие подарки. Теперь эти трапезы лишь навевают тоску. Напоминают о том, что произошло. О том, что Алисия натворила. По крайней мере, завтрак сервирован в приятном месте. Они сидят в зимнем саду, в окружении буйной зелени и под журчание фонтанов. Всё это – новые приобретения отца; попытка обжить поместье, придать ему домашний уют и притвориться, будто они владели им вечно. Несмотря на все усилия, особняк остаётся неуютным, пустым и гулким, неприятное эхо гуляет между исполинскими окнами. Алисия и Ренуар сидят друг напротив друга за белым кованым столиком. Она ест украдкой, поднося вилку ко рту лишь тогда, когда уверена: отец на неё не смотрит, поглощенный новостями в свежей газете. Алисия открывает блокнот. Таково было условие Papá – цена её свободы, её права и дальше навещать Гюстава. Она должна разговаривать с ним. С Papá. И со всеми вокруг. Она обязана сказать хоть что-нибудь. И потому Алисия подталкивает блокнот к нему через стол, делая вид, будто не замечает, как Ренуар тут же хватается за него с плохо скрываемым облегчением. «Есть вести от Клеа?» — А, — глухо и виновато произносит он, — пока нет, милая. Она часто забывает писать. Так было ещё до Войны. Уж очень она любит закопаться в делах. Но я не сомневаюсь, у неё всё в порядке. Мои друзья в городе пишут часто – случись что, они бы непременно дали знать. Клеа – способная девушка, ты же знаешь. Алисия действительно это знает. Клеа способная, умная и ответственная. Уж она бы точно не совершила такую глупость. Должно быть, Ренуар что-то замечает в её лице, потому что взгляд его смягчается; он выпускает газету из рук, тянется через стол и накрывает её маленькую ладонь своей. — Я рад видеть, что тебе становится лучше, — признаётся он. — Люмьер идет тебе на пользу. Это преувеличение: Алисия не выходит за пределы поместья и леса, забиваясь в свои тайные убежища в густых кронах деревьев в самой чаще. А в остальное время бродит тенью у порога Гюстава, лишь бы поймать его добрую улыбку и услышать его речь, в которой нет того осуждения, что сквозит в голосах всех прочих. И в каждом их взгляде. Она всё ещё не отваживается выбираться на извилистые улицы городка или в его центр. Стоит ей услышать детский смех или поймать случайный блик солнца на металлической вывеске, как по спине пробегает ледяной озноб. Ей приходится прятаться и ждать, пока чувство реальности не вернется к ней. — Я слышал, скоро здесь намечается фестиваль, — нерешительно продолжает отец. — Не чета парижским, само собой, но… быть может, тебе понравится? Алисия переводит взгляд на свою тарелку и неловко прикусывает губу. — Просто подумай об этом, — ласково роняет он и возвращается к своей газете. Завтрак подходит к концу. Сладость горячего шоколада мгновенно сменяется горечью, едва Алисия замечает, как приближается камердинер отца. В руках у него серебряный поднос, а на нем – ещё одна порция, накрытая металлической крышкой. — Твой брат до сих пор не завтракал, — произносит Ренуар, и на этот раз его взгляд, обращенный к ней, становится строгим. — Пожалуйста, отнеси это ему. Полагаю, из твоих рук он примет еду охотнее. На холодном металле, рядом с тарелкой, тускло поблескивает ключ. Глаза Ренуара полны усталости и печали. Она берёт поднос.

***

Поместье Люмьер совсем не похоже на их прежний дом, размышляет Алисия, минуя одну комнату за другой. Поместье Дессандр было тёмным и внушительным: золото прорезывало ониксовую штукатурку, словно мазки краски; взгляд терялся в готических сводах потолков и в бархате кушеток – тяжелом, черном и пурпурном. Поместье Люмьер же – это белая штукатурка и трепещущие занавески. Потемневшие от непогоды скамьи и холщовые гамаки, растянутые между деревьями. Гостиные, пропитанные солью морского бриза и ароматом живых цветов. Здесь так много света. От него на языке остается резкий, почти металлический привкус. Однако чем глубже она заходит в крыло, где расположены спальни, тем гуще становятся тени. Mamàn настояла на том, чтобы Версо занял хозяйские покои, и путь Алисии лежит в самый конец коридора, где у закрытой двери, сложив руки перед собой, застыли двое мужчин. Заметив девочку, они глядят на неё с явным сочувствием. — Его завтрак? — догадывается Матье, когда она останавливается перед ними. — Хорошо. К ужину, который мы оставили вчера вечером, он так и не притронулся. Думаю, у вас больше шансов на успех. Люк берет ключ с подноса и отпирает замок. Мужчины обмениваются короткими взглядами, смотрят на Алисию и, дождавшись её кивка, приоткрывают дверь ровно настолько, чтобы она могла проскользнуть внутрь. В спальне царит мрак – тяжелые портьеры от пола до потолка задернуты наглухо. На мгновение Алисию охватывает паника; она испуганно озирается, ожидая, что из этой тьмы на неё сейчас что-то набросится. Но тишина неподвижна. Всё на своих местах: приставленный к окну стол, заваленный книгами и письмами, и массивный гардероб по правую руку с аккуратно развешанными вещами. Единственный признак того, что здесь кто-то есть, – едва слышный шорох ткани за балдахином огромной кровати. — Кто здесь? — голос звучит холодно и настороженно. Ответить она не может, а потому лишь опускает поднос на стоящий рядом комод, и тихий стук металла о дерево разрывает тишину. — А-а, — в его тоне разливается тепло, оно проникает в комнату, точно лучи солнца, коснувшиеся инея на рассвете. — Алисия. Она приближается к постели и аккуратно отодвигает край полога. Брат, к её облегчению, одет; он сидит в темноте, и Алисия невольно задается вопросом: как давно он застыл в этой позе? — Или мне звать тебя Маэль? — задумчиво произносит он с привычными поддразнивающими нотками старшего брата. — Мне следовало догадаться. Это имя ты выбрала себе сама, когда мы были маленькими и играли в рыцарей – я помню. Ты всегда обожала свои игры. Алисия вспыхивает и бросает на него яростный взгляд. — Ты злишься на меня, — замечает он с улыбкой, — за то, что я зашел к твоему другу. Но разве можно меня винить? Ему сколько – тридцать? Со стороны это выглядит двусмысленно. «Это не так», — хочет возразить Алисия, но едва она тянется к блокноту, Версо отмахивается, идя на попятную. — Знаю, знаю. Я просто тебя поддразниваю. Признаюсь, мне было любопытно. Хотя после знакомства с ним я, пожалуй, всё понимаю. Но вот что мне интересно – почему ты меня не выдала? Дверь в комнату Версо запирают, если он проявляет строптивость, и оставляют открытой, когда становится более сговорчивым. Но весь последний месяц он вел себя далеко не лучшим образом. Алисия не представляет, как ему удается ускользать из поместья незамеченным, хотя в последнее время ей кажется, что о брате она не знает почти ничего. Впрочем, неважно. Она пожимает плечами и переводит взгляд, который тут же натыкается на руки Версо, аккуратно сложенные поверх одеяла. Он в перчатках. — Ах, это… — замечает он её внимание. — Mamán заходила чуть раньше. Она не признаётся Papá, разумеется, но ей невыносимо на них смотреть, так что… Алисия молчит. Она не может сказать ни слова. — Эй, — Версо тянется к ней над постелью и берет за руку. В тусклом свете его глаза кажутся совсем светлыми и пронзительно-голубыми. Глазами её брата. — Всё хорошо. Ты в порядке. «Неправда», — говорит она, точнее, пытается. Но вместо слов из её горла вырывается хрип, натужный, как скрип старой дверной петли. Это причиняет боль. Ничего не в порядке. — Я в порядке, — поспешно добавляет Версо, с оттенком отчаяния. Но она-то знает, что и это ложь.

***

Эмма что-то от него скрывает. Гюстав не знает наверняка, в чем дело, но терпеливо ждет, пока она теребит салфетку и безучастно ковыряет булочку. Наконец он решает прервать её мучения: тяжело вздыхает и со стуком ставит чашку на стол. Сестра вздрагивает и выглядит пристыженной. — Прости, — морщится она. — Я просто задумалась. — Это я заметил. К слову, обед был твоей идеей. Если у тебя дела… — Нет! Нет, дело не в этом, просто… ох, к чёрту! — она делает глубокий вдох, расправляет плечи и смотрит ему прямо в глаза. — Мне необходимо отлучиться на время. В Париж. Там будет съезд Национальной гильдии швей, и я… я очень хочу туда попасть. Из всех худших сценариев, что пронеслись в голове Гюстава, стоило ему заметить напряженную линию челюсти сестры, эта новость оказалась в самом низу списка того, что могло бы его встревожить. — Ну так поезжай, — отзывается он в полном недоумении. — В чем проблема, Эмма? Думаю, ты отлично проведешь время. Она пристально смотрит на него. — А-а, — улыбается Гюстав, — проблема во мне. — Нет, не говори глупостей. Просто мне неспокойно оставлять тебя одного. Я впервые уезжаю куда-то после несчастного случая и переживаю, что без меня ты себя совсем запустишь. — Ну, спасибо за доверие, — он заставляет себя говорить непринужденным тоном. — Меня не провести, дорогой брат. Ты держишься молодцом, но я знаю, как тебе тяжело, — произносит она вполголоса, следя за тем, чтобы их не услышали другие посетители кафе. — Уверена, без меня ты бы целыми днями не вылезал из пижамы и оброс такой бородищей – любой пещерный человек обзавидуется. — Думаешь, мне не пойдет густая борода? — он задумчиво поглаживает лицо. — По-моему, я бы смотрелся чертовски импозантно. — Гюстав, — говорит Эмма, и это тон их матери, не терпящий возражений. Гюстав умолкает и утыкается взглядом в стол. Эмма вздыхает. Поднимает чашку с кофе и снова ставит её, так и не отхлебнув. Она буквально не находит себе места. — Выкладывай уже, — говорит он наконец, помрачнев. — Я попросила Софи приглядывать за тобой, пока меня не будет. — Твою мать, Эмма! — вырывается у Гюстава. Лео за стойкой испуганно вскидывает голову. Эмма шикает на брата и хлопает его по руке, но тот уже не в силах остановиться: — Это именно то, чего я больше всего хотел избежать!.. — Ты ей дорог, Гюстав, и она хочет помочь, если бы ты только… — Мы расстались за много лет до аварии! Ты не имеешь права навязывать меня ей теперь, только потому, что я калека. Она ничем мне не обязана... — Обязана? Гюстав, не будь придурком, она дежурила у твоей койки в больнице наравне со всеми нами… — Заметь, ты даже не пытаешься отрицать, что я калека, — зло бросает он. Спор перерастает в типичную перепалку между братом и сестрой; они подаются вперед, почти сталкиваясь лбами над столом, и остальные посетители кафе начинают нервно оглядываться. — Эмма, — произносит Лео; оказывается, он уже стоит прямо у их столика. В его облике сквозит извинение, он заламывает руки, но голос его звучит твердо. — Прости, пожалуйста, — бормочет она, заливаясь краской, и резко встает. — Давай… Гюстав, на выход, давай просто пройдемся, чёрт… Они выходят. Идут куда глаза глядят в тяжелой, неестественной тишине, в которую беспардонно врываются звонки велосипедов. Дети на огромной скорости катятся под уклон; на рулях трепещут ленточки, в воздухе звенит беззаботный смех. Это кажется несправедливым: почему они так счастливы, когда Гюстава буквально мутит, а в глазах Эммы – лишь беспросветная грусть? В конце концов они минуют площадь и выходят на маленькие улочки, где дороги настолько узки, что машинам приходится разъезжаться по очереди. Кое-где жители уже начали развешивать украшения к Гоммажу: оконные ящики и фонарные столбы утопают в корзинках с цветами и пестрых флажках. Они подходят к церкви – это скромное невысокое здание с одной колокольней, стоящее на просторном участке, окруженном ухоженной живой изгородью. Миновав узкую дорожку к погосту, Эмма ведет их вглубь сада, где под раскидистой ивой стоит деревянная лавочка. Гюстав безмолвно следует за сестрой и покорно опускается рядом. Какое-то время они проводят в безмятежном уединении церковного сада. На другом его конце садовник увлеченно сгребает листья – достаточно далеко, чтобы ничего не услышать. Заметив их, он вежливо улыбается и машет рукой, после чего возвращается к своей работе. — Меньше всего на свете я бы хотел, — произносит наконец Гюстав охрипшим голосом, — чтобы её удерживало рядом со мной чувство долга. Чтобы... чтобы она нянчилась со мной только потому, что думает, будто больше никто не станет. Или не сможет. Она имеет право на свою жизнь, Эмма. — Она вправе сама выбирать, как ей жить, Гюстав, — непреклонно произносит сестра. Они оба следят за тем, как садовник собирает листья, и не смотрят друг на друга; их голоса звучат чуть громче шепота. Гюстав думает с горькой иронией, что всё это до странности напоминает исповедальню. — Неважно, что связывало вас в прошлом, вам всё ещё позволено проявлять участие, — продолжает Эмма. — Софи хочет быть твоим другом. Так что если только ты не испытываешь к ней искренней ненависти или не желаешь видеть рядом... — Нет! — восклицает он. — Конечно нет… — …тогда ты должен ей это позволить, — Эмма поворачивается к нему, в её глазах сталь. — Тебе нужно дать ей возможность навещать тебя, следить за тем, чтобы ты ел, помогать тебе бриться, одеваться и закалывать этот чёртов рукав, — и вот она уже плачет. Замечательно. Довёл-таки сестру до слёз. — И ты позволишь ей это делать ту единственную неделю, пока я буду в Париже. А потом я вернусь, и ты сможешь продолжить киснуть в одиночестве своего дома. Но я не дам тебе отказываться от помощи, когда её предлагают, Гюстав, когда она тебе необходима – я этого не допущу! Вновь воцаряется молчание. Садовник скрывается из виду, унося с собой огромный мешок с листьями. — Все смотрят на меня теперь иначе, — спустя долгую паузу признаётся Гюстав. — Я просто не переживу, если и она начнет смотреть так же. Эмма берет его за руку, переплетая пальцы. — Прояви к ней хоть каплю снисхождения, — её гнев утихает, и голос звучит гораздо мягче; а может, всё дело в лихорадочном блеске глаз Гюстава и влажных дорожках на его щеках. — Она может тебя удивить. Как и многие другие, если дать им шанс. — Ладно, Эмма, — уступает он и закрывает глаза, когда она кладет голову ему на плечо. От её волос исходит аромат шампуня, которым они оба до сих пор пользуются по привычке – того самого, из детства. Потому что на этикетке нарисован смешной утенок, и он всегда заставлял их мать улыбаться. — Ладно.

***

Гюстав провожает сестру на вокзал, и уже на следующий день на пороге его дома появляется Софи. Её волосы стали длиннее – теперь они заплетены в свободную косу; на ней блузка в горошек и длинная темно-синяя юбка. ​В руках у неё корзинка с хлебом, сыром и мясной нарезкой, и, когда Гюстав открывает дверь, она с виноватой улыбкой машет ему бутылкой вина. С этого момента всё становится так же просто, как дышать. Он впускает её и принимается расчищать кухонный стол, пока Софи готовит завтрак и ходит по коттеджу, открывая ставни и кашляя, от поднимаемых в воздух облаков пыли. Когда она взбивает подушки в гостиной, наступает минутное затишье. Гюстав оглядывается и находит её за изучением рисунков Маэль, разбросанных по кофейному столику среди его книг и вчерашних газет. — Твои подмастерья осваивают новые горизонты, — замечает она с усмешкой, поднимая рисунок, на котором Гюстав восседает верхом на гигантском механическом колоссе, а его мышцы и усы на изображении явно льстиво преувеличены. — Это не они, — смеётся Гюстав, вытирая пальцы о полотенце, — это моя новая приятельница. Её семья переехала в поместье. За едой и вином он пересказывает ей всю историю целиком, с нескрываемым теплом глядя на то, как Софи непринуждённо откидывается на спинку его кухонного стула. — Бедное дитя, — в конце концов отзывается она, расправляясь с последним кусочком паштета. — Неудивительно, что они покинули Париж после таких потрясений. Должно быть, ей требовался покой и уют, чтобы восстановить силы. Гюставу даже не приходило в голову, что всё семейство сорвалось с места ради Маэль. Он сомневается в этом, учитывая ту свободу, с которой девочка бродит где вздумается, игнорируя границы владений. Да и прислуга никогда её не ищет. Но выводы Софи звучат логично. Гюстав думает о том, что юной особе в Париже и так приходится нелегко, а уж если у неё такие отметины, как у Маэль, то жизнь и вовсе становится испытанием. — Ты знаешь, что с ней случилось? — с любопытством спрашивает Софи и тут же морщится: — Хотя, неважно. Это не мое дело. — Вообще-то, я и сам не знаю, — всё же признаёт он. — Ни разу об этом не спрашивал. — Правильно делаешь. Она, небось, по горло сыта расспросами. Должно быть, поэтому ты ей так и нравишься! Но эта мысль не дает ему покоя весь день, вплоть до самого ухода Софи. А она, невзирая на его отчаянные протесты, успевает ещё собрать бельё для прачечной, а потом перестелить ему постель. И лишь когда Гюстав машет ей на прощание, пока она идет к главной дороге, где у забора стоит её велосипед, он осознаёт: она ни разу не упомянула его руку. Ни единым словом. И впрямь – капля снисхождения. Раздумья не отпускают его, как не уходит и видение лица Маэль, истерзанного и тусклого. Он настолько во власти этих образов, что почти не удивляется, когда снова заходит на кухню и видит там девочку: та прильнула лицом к ромбовидным стеклам и вся озаряется радостью при его появлении. Улыбнувшись, Гюстав вздыхает и открывает заднюю дверь. «Это твоя девушка?» — гласит уже готовая записка, которую Маэль показывает, запрыгивая на стул, всё ещё хранящий тепло Софи. — «Она красивая». — Уже нет, — отвечает Гюстав без всякой горечи и смеётся, когда Маэль корчит рожицу. «Ты всё испортил?» — Ай! Мне больно, что ты сразу решила, будто это я виноват. «Она ОЧЕНЬ красивая». — И снова «ай»! — отзывается Гюстав, но Маэль уже заливается смехом – беззвучно и лукаво, и он, не в силах сдержать улыбку, принимается заваривать ей чай, с лишней порцией сахара – в точности как она любит. — Нет, мы просто отдалились друг от друга. Такое иногда случается. Сейчас ей определённо лучше. По-моему, у неё новый кавалер, и она просто собирается с духом, чтобы сообщить мне об этом. В улыбке Маэль проскальзывает нежность. «Благородный рыцарь». По какой-то причине это вызывает в памяти образ её брата и его волчью, аристократическую грацию. — Кстати, ко мне заглянул Версо. По лицу Маэль видно: она в курсе, и совершенно не в восторге. Она хватает блокнот и принимается писать так яростно, что костяшки пальцев белеют от напряжения. «Он не должен был здесь появляться». — Всё в порядке, — говорит Гюстав с недоумением. — Он твой старший брат. Вполне естественно, что ему немного любопытно. «Он не…» «Это не…» Она останавливается. Начинает заново. Резко зачеркивает несколько слов. Затем глубоко, судорожно вздыхает и открывает чистый лист. «Если он придет снова – беги». Гюстав оторопело замирает. Его пробирает странный холод. — Бежать? — недоверчиво повторяет он. — С чего бы это? Она остервенело подчеркивает это слово: «беги». И продолжает подчеркивать его снова и снова, пока грифель не прорывает страницу, вонзаясь в листы под ней. Она не останавливается, пока Гюстав не ловит её руку и мягко удерживает, издавая успокаивающие, бессвязные звуки, чтобы унять нарастающую в ней панику. — Ладно, ладно, я… Я убегу, обещаю. Кинусь наутёк, едва увижу чёрные волосы. Ты и заметить меня не успеешь, так быстро я побегу. Маэль настороженно наблюдает за ним, но постепенно напряжение в её плечах спадает, и когда она снова начинает писать, её движения становятся спокойнее. «Он говорил тебе что-нибудь странное?» Гюстав погружается в раздумья. — Нет, — отвечает он наконец, — Ничего более странного, чем то, что говоришь мне ты. Он пытается отшутиться, но шутка явно проваливается – хрупкая фигурка Маэль никнет перед ним. Она удрученно вертит в руках карандаш. — Всё хорошо, Маэль, — успокаивает её Гюстав, — серьёзно. Он был предельно вежлив. Как и Ренуар. Безупречно выверенная маска – если называть вещи своими именами, но он уверен: это определение пришлось бы не к месту сейчас, когда девочка перед ним тонет в собственном отчаянии. «Прости». — Всё нормально. Я вижу, что семья для тебя… болезненная тема. Как и для многих. «Не для тебя.» — О, я бы так не сказал. На днях мы с сестрой устроили в кафе настоящую сцену. Видела бы ты лица тех старушек. Грандиозный скандал! Кто-то небось аж пирожное уронил. Губы Маэль вздрагивают в подобии призрачной улыбки. — Но если захочешь, ты можешь поговорить об этом со мной. О своей семье или… о том, что произошло. Он рискует. Гюстав и сам это чувствует, видя, как напряглась Маэль. Как она рыщет по кухне взглядом здорового глаза, словно в поисках выхода. Он не настаивает, просто ждет, прихлебывая чай, и в конце концов, медленно и мучительно, она берет карандаш. «Был пожар». Это не удивляет его, учитывая характер её ран, однако Маэль ничего к этому не добавляет. Весь остаток вечера она больше не пишет ни слова, просто сидит в гостиной, едва вникая в суть романа, который держит в руках, а когда сгущаются сумерки, выходит в сад и растворяется в лесных зарослях, подобно таинственному призраку. Лишь блокнот на столе Гюстава – со смятыми страницами и следами грифеля, размазанными судорожными движениями руки – служит единственным доказательством того, что она здесь вообще была.

***

— Стой смирно, Гюстав! — прикрикивает Люнэ, больно сдавливая его уши бедрами, пока он пошатывается под её весом. Они стоят у книжного магазина, развешивая гирлянды и флажки к Гоммажу – родители Люнэ уже слишком стары для такой работы. Гордость не позволяет Гюставу молить о снисхождении из-за своей руки, и теперь он страдает, служа подруге живой подставкой, лишь бы та могла достать до верхних козырьков над витриной. — Тут земля неровная, Люнэ! — огрызается он с пунцовым лицом. — Чуть левее, — подает голос Сиэль. Она уютно устроилась на каменной ограде позади них и совершенно не горит желанием помогать. — О, добрый день. Гюстав оборачивается на голос. Люнэ вскрикивает и хватает его за кудри цепкими, безжалостными пальцами, пытаясь удержать равновесие. Отец Маэль стоит по ту сторону ограды. На руке у него висит легкое летнее пальто, за спиной застыл верный камердинер. Среди уютных «пряничных» домиков Люмьера его богатство бросается в глаза: набалдашник трости сверкает золотом, кожаные туфли – идеальным глянцем. В остальном он одет вполне буднично и по погоде. Даже успел немного загореть с их последней встречи. — А, месье Дессандр! — в дверях магазина появляется мать Люнэ. — Ваш заказ готов. Минутку, я сейчас упакую. — Премного благодарен, — произносит он, оставаясь за порогом, пока она спешит обратно в лавку. — Это к фестивалю? — Да, к... ай! — вскрикивает Гюстав, когда Люнэ снова дергает его за волосы. Он покорно возвращается на место, и она продолжает работу. Флажки выскальзывают из её пальцев и хлещут его по лицу. — К Гоммажу, — продолжает за него Сиэль. Она спрыгивает с ограды, оправляет юбку и протягивает Ренуару руку. К их общему удивлению, пожилой господин наклоняется и галантно запечатлевает на ней поцелуй, но Сиэль лишь смеётся. — О, настоящий парижанин из высшего света. — Виновен по всем статьям, — смиренно признаёт Ренуар, но за его улыбкой не чувствуется ничего, кроме покровительственной вежливости. Сиэль явно в своей тарелке, поэтому Гюстав позволяет себе отвлечься. — Я и сам жду фестиваля, давно не бывал на таких праздниках. В Париже всё куда более... — Впечатляюще? — фыркает Люнэ, не оборачиваясь. В её голосе слышна легкая горечь. И тоска. — Масштабнее, — признаёт он, следя за их работой, сложив обе руки на набалдашнике трости. В конце концов выходит мать Люнэ с несколькими книгами, обернутыми в бурую бумагу и перевязанными бечевкой; камердинер забирает их. Ренуар, однако, не спешит уходить. — Вы ведь школьная учительница, если не ошибаюсь? — О, как некрасиво с моей стороны. Да, я Сиэль Ле Корр. С Люнэ вы знакомы, конечно. И Гюстав, — добавляет она осторожнее, но взгляд Ренуара не меняется – всё тот же вежливый интерес. — Я обсуждала с вашей прислугой репетиторство для вашей дочери. — Да, всё верно. Она долго не посещала занятия, но, думаю, пришло время возвращаться к нормальной жизни. Я поговорю с супругой, и мы вскоре пригласим вас к нам, чтобы вы могли познакомиться как подобает, если вы, конечно, не против. — Разумеется, — живо откликается Сиэль. — Пришлите записку в школу, когда вам будет удобно. Люмьер – маленький городок, — добавляет она с заговорщицким видом, — найти кого-то здесь проще простого. Улыбка Ренуара становится натянутой. — А вы с семьей придете на праздник? — неожиданно спрашивает Гюстав. Ему проще говорить с этим человеком, когда он физически не может на него смотреть. Глядя в витрину, он видит лишь отражение Ренуара – размытые мазки белого, золотого и серого, словно пятна краски на холсте. — Это был бы отличный повод для них познакомиться с городом. — Надеюсь, что так, — отвечает Ренуар. — Переезд дался нам всем очень тяжело. Потребовалось время, чтобы прийти в себя. Гюстав пристально смотрит в стекло, вспоминая бледно-голубой взгляд Маэль. — Что ж, развлечений тут хватит на всех, было бы желание. Музыкальные состязания, конкурсы пекарей... хотя я догадываюсь, что у вас для этого есть штат поваров, — со смехом говорит Сиэль. — Верно, они сочли бы это настоящей изменой. — О, и художественный конкурс тоже будет! — добавляет она. — Если кто-то в вашей семье любит рисовать. Гюстав, застывший в своей неудобной позе, наблюдает, как отражение Ренуара словно каменеет. — Месье, — внезапно вставляет камердинер, выступая вперед и говоря нарочито громко. — Мы опоздаем на встречу. Ренуар медлит, затем делает долгий, глубокий вдох. — Да, вы правы. Прошу прощения, мадам Ле Кор. Было истинным удовольствием познакомиться. Мадам, месье, — кивает он в сторону Люнэ с Гюставом и уходит. Гюстав краем глаза следит за ним до тех пор, пока последние проблески его медно-рыжего жилета не исчезают в конце переулка. — Странный он какой-то,— бормочет Люнэ сверху, зажав в зубах гирлянду и затягивая последний узел. — Да брось, — говорит Сиэль, — по-моему, он довольно милый. — Умоляю, — фыркает Люнэ. — Видели, как лакей подсуетился с оправданиями? Думаю, мы оскорбили его своими деревенскими разговорами. Вы вообще слышали о великих выставочных залах Парижа? «Художественный и музыкальный конкурс», тоже мне! — Может, ему просто надоело слушать про живопись, — замечает Гюстав. Люнэ хлопает его по плечу, давая понять, что можно спускаться; он сгибается с благодарным хрипом, позволяя ей спрыгнуть, и наконец-то чувствует себя свободным. — После всего того хаоса с Гильдией художников в Париже и прочего. — Точно, — Сиэль задумчиво постукивает пальцем по подбородку. — Об этом я как-то не подумала. Я была слишком груба? — Нет, Сиэль, — вздыхает Люнэ, обнимая её за плечи. Они отступают на пару шагов, чтобы оценить проделанную работу. — Думаю, он просто слишком богат. Они стоят, любуясь фасадом. Выходит мать Люнэ и присоединяется к ним, задумчиво хмурясь. — А можно сдвинуть это чуть левее? — спрашивает она, и по её голосу ясно: это отнюдь не вопрос, а распоряжение. Люнэ тяжко вздыхает. Гюстав со стоном опускается на колени прямо в траву, чтобы она снова могла на него взобраться.

***

Гюстав внезапно просыпается в самый глухой час ночи. Сначала он не понимает, что его разбудило. В комнате темно и тепло, кровать уютно примостилась под скошенной крышей старого коттеджа. Ему комфортно под слоями самодельных одеял, на привычных мягких подушках. На тумбочке – пустой стакан и пузырёк с лекарством на случай, если рука разболится слишком сильно, но сегодня оно не понадобилось: он провалился в сон с лёгкостью, редкой в последнее время. Шторы задернуты не до конца, лунный свет ложится на цветочные обои, подрагивая каждый раз, когда деревья за окном шелестят на ветру. Где-то в саду лает собака. Фыркнув, Гюстав пытается дождаться тишины, но лай не прекращается. Наконец, с ворчанием, он выбирается из своего уютного гнезда, подходит к окну и раздвигает шторы. В темноте заднего двора нет ничего подозрительного. Но лай не умолкает – незнакомый, резкий звук совсем рядом с домом. По обе стороны от него живут пожилые люди, чьи дети давно выросли, и ни у кого из них нет домашних животных. Самой злосчастной псины Гюстав не видит, но, вглядываясь в темноту заспанными глазами, он вдруг пугается далеких воплей; а затем темноту вспарывает резкое мельтешение фонариков. Они не в его дворе (иначе он бы уже выскочил наружу прямо в тапочках и довольно нелюбезно попросил их уйти), а прочесывают лес за границей его участка. Лучи света напоминают огни древнего маяка Люмьера. Лай становится отчаянным, крики приглушены расстоянием – Гюстав не может разобрать слов. Он уже раздумывает, не выйти ли на разведку, не заботясь о тапочках, когда и лай, и крики внезапно обрываются, а огни гаснут один за другим, растворяясь в темноте. Гюстав медлит ещё несколько мгновений и с любопытством всматривается в густую темень между деревьями, но больше ничего не происходит. Тогда он возвращается в постель, слегка досадуя из-за того, что она успела совсем остыть.

***

«Ты собираешься сегодня с этим что-то делать?» — спрашивает Маэль, запуская блокнотом в затылок Гюставу. Она болтает ногами, устроившись на его верстаке – своём излюбленном месте. — «Или так и будешь на него пялиться?» — Эй, — отзывается Гюстав, — механика – это прежде всего раздумья, чтоб ты знала. Семь раз отмерь, один отрежь и всё такое. «Это про шитьё», — обвинительно гласят буквы на странице. Гюстав смеется. В тиши и уединении его двора уверенность Маэль расцветает пышным цветом. Вернее, возвращается к тому уровню, что был до травмы – по крайней мере, так предполагает Гюстав. Она не боится донимать его: поддразнивает, выпрашивает лакомства и напитки, требует, чтобы её развлекали. Теперь, когда Маэль вернулась, пропав так надолго, эта перемена бросается в глаза ещё сильнее. «Семейные дела», — объяснила она после недельного отсутствия, копаясь в инструментах и не глядя на Гюстава. Он не стал расспрашивать. Семья – это всё-таки сложно. Сейчас она сидит и наблюдает за ним, прячась от полуденного зноя в приятной прохладе каменных и кирпичных стен мастерской. Обычно Маэль крутит в руках детали, разбросанные по верстаку, или читает, пока Гюстав выполняет заказы для горожан. Иногда снисходит до того, чтобы подойти поближе, и он терпеливо объясняет ей устройство того, над чем работает, но она быстро теряет интерес и чаще всего возвращается на своё место, принимая вид беспристрастного наблюдателя и критика. Но сегодня Гюстав не работает. Сегодня он смотрит на мотор. Он порой позволяет себе это. Чаще, чем, следовало бы, пожалуй. Эмма даже не подозревает о его существовании; Гюстав добыл эту махину почти сразу после выхода из больницы. Теперь мотор стоит в центре мастерской, занимая столько же места в пространстве, сколько и в его мыслях – немой памятник провалу Гюстава. — Я работаю над этим, — говорит он, вновь чувствуя на себе осуждающий взгляд Маэль. — Над чем работаешь? — спрашивает Софи из дверного проема. Маэль мгновенно слетает с верстака и прячется за спину Гюстава – деваться больше некуда, Софи перекрыла единственный выход. — О! Привет, прости, я не знала, что у Гюстава гости... Ему хватает пары ударов сердца, чтобы уловить, как взгляд Софи переходит с него на Маэль, задерживается на её лице; как осторожно расцветает и тут же гаснет потрясение в её глазах, когда она силой воли превращает его в выражение мягкого дружелюбия. — Я Софи, — говорит она чуть тише. — Ты, должно быть, Маэль. Я так рада с тобой познакомиться! Девочка, естественно, молчит. Он осознаёт, что её пальцы судорожно вцепились в его пустой рукав. — Простите, — продолжает Софи, запинаясь, — я… пожалуй, пойду. Я правда не хочу мешать, просто зашла позаботиться о том, чтобы Гюстав пообедал… Однако Гюстав пользуется моментом: берет Маэль за плечо и мягко отстраняет её. — Нет-нет, всё в порядке. Маэль, это Софи. Я рассказывал тебе о ней, помнишь? Маэль смотрит на него с упреком, но, встретив терпеливую улыбку Софи, смягчается и робко кивает. Гюстав мысленно празднует победу. — Ты не против, если Маэль пообедает с нами? — спрашивает он у Софи, надеясь, что его широко распахнутые глаза передают всю важность момента. Судя по ямочке на её щеке, она всё поняла. — У тебя хватит еды? — Разумеется, — успокаивает она. — В крайнем случае, порция Гюстава будет чуть скромнее, нельзя же быть таким обжорой... верно, Маэль? — она произносит это как шутку «для своих» и подмигивает девочке, а та вздыхает и снова кивает. Когда они выходят из мастерской, Маэль легонько пинает Гюстава по ноге, но он решает, что воспитанному человеку не подобает заострять на этом внимание. Они устраиваются в саду. Софи безошибочно определяет, что здесь девочке будет спокойнее. Пока она раскладывает еду, Маэль не сводит глаз с блокнота, судорожно стискивая карандаш. Но Софи, как обычно, безупречна, и постепенно её болтовня о погоде, делах в типографии и вечных драмах с новым разносчиком газет подтачивает настороженность Маэль настолько, что та наконец принимается что-то черкать и пододвигает блокнот к ней. «У тебя есть парень?» Это явная провокация. Гюстав шипит: «Маэль!», но Софи лишь смеется, хоть и немного смущенно. — Ну, — она бросает извиняющийся взгляд на Гюстава, — возможно. Это... недавно началось. Он только что перебрался в Люмьер, вообще-то. В детстве жил тут с родителями, но потом на какое-то время перебрался в другой город из-за работы. Теперь вот вернулся, чтобы помочь старикам, пока они выходят на пенсию. Он милый, — добавляет она тише. Гюстав не может сдержать грустной улыбки, видя румянец на её щеках и блеск её глаз. Маэль внимательно наблюдает за ним. Видимо, то, что она видит на лице Гюстава, её успокаивает, потому что блокнот возвращается: «Он симпатичный?» Смех Софи звонко разносится по саду. — А как насчёт тебя? — воркует она. — Раз эта тема так тебя занимает. Есть ли юноши, добивающиеся твоей благосклонности? Или девушки, — справедливо добавляет Софи с лукавой усмешкой. Гюстав порывается тут же прекратить этот допрос, прекрасно понимая, что Маэль лишь сильнее смутится. Он не представляет, каково девушке с такими шрамами думать о свиданиях. Но, возможно, он недооценивает её или способность Софи располагать к себе всё живое. Девочка лишь кривит лицо в типичной для подростков её возраста гримасе, а Софи снова заливается смехом, когда та перехватывает карандаш и размашисто черкает на бумаге: «ФУ». — О, не знаю, — настаивает Софи, воруя печенье макарон из тарелки Маэль, — у меня на примете есть несколько мальчишек, которые вполне достойны твоего внимания. «А как насчёт Гюстава?» — отчаянно выводит та, и брови Софи буквально взлетают к самой линии волос. — Думаю, Гюстав для тебя староват, дорогая, — говорит она, — хотя твой вкус заслуживает всяческих похвал. Выражение лица Маэль становится ещё более возмущенным. Гюстав смеётся, пока она лихорадочно строчит: «Как насчет кого-нибудь ДЛЯ Гюстава?» — Ах, — театрально вздыхает Софи, — удачи тебе в этом, Маэль. Гюстав у нас страшно привередлив. — Неправда! — протестует он. — Мне стоит расценивать это как оскорбление? — задумчиво тянет Софи, и теперь Маэль тоже ухмыляется ему, демонстрируя застрявшие в зубах крошки макарона. — Вовсе нет, — настаивает он, чувствуя, как краснеют щеки под их пристальными взглядами. «Я найду ему кого-нибудь», — торжественно обещает Маэль. — О, прекрасно, — саркастично отзывается Гюстав, — жду не дождусь встречи с тем, кого ты выудишь из лесной чащи. Но Маэль смеётся и доверчиво тянется к Софи; воздух вокруг тепл и сладок, и Гюстав ловит себя на мысли, что всё это его ни капли не задевает. По крайней мере, не всерьез.

***

Ночь темна и сыра, она полнится гулом насекомых и далеким рокотом волн. Версо прижимается спиной к стволу дерева, на которое вскарабкался, и жадно хватает ртом воздух. Ребра ноют, а всё тело насквозь пропитано по́том. Он различает шаги тех, кто его ищет – этих незнакомцев в тёмной одежде. Где-то вдалеке всё ещё надрывается Моноко, и ему больно от того, какую муку он слышит в голосе маленького пса. Но гораздо больнее просыпаться в том странном месте, среди чужих людей, которые знают его имя, а он их – нет. Поэтому он бежит и прячется, мастерит оружие из веток, пока в один роковой миг до него не долетает хруст листвы и сухой шелест трости в густых зарослях. — Версо, — раздается снизу усталый, запыхавшийся голос. Скудный лунный свет, пробивающийся сквозь кроны деревьев, выхватывает из темноты серебро волос и плюшевый халат. Отец стоит в домашней одежде и тапочках, словно не чувствуя ледяного воздуха и пропитавшейся росой земли. Версо задерживает дыхание и застывает на месте. — Я знаю, что ты там, сын, — продолжает Ренуар, всматриваясь в листву над головой. — Пожалуйста, слезай. Версо качает головой, хотя знает, что человек внизу его не видит. Человек. Этот... Его отец. Это его отец – Ренуар. Он знает это, потому что тот выглядит как его отец – каким он его помнит, каким… — Версо! — доносится издалека отчаянный вопль матери, и сердце в его груди заходится от ужаса. И когда первый из охранников добирается до него и стаскивает с дерева, Версо изо всех сил бьет его самодельным клинком в плечо. Он не режет так глубоко, как тот клинок, что Моноко подарил ему на пятидесятилетие; не светится в мерцании свечей на унылом торте, который испекли для него жестрали, когда он объяснил им саму идею дня рождения. И всё же он достаточно острый, чтобы причинить боль, и крик мужчины вонзается в ночь, пока остальные тащат Версо прочь под ослепительно яркой и полной луной. Моноко бросается к нему, скуля у самых ног. Отец набрасывает свой халат на плечи Версо и старается скрыть слёзы.