Этот Новый Век

Воздух прозрачен и свеж, когда Гюстав покидает стены клиники. Это приземистое здание из синего камня – одно из старейших в Люмьере; его побитая временем чёрная кровля кажется седой от птичьего помёта. Один из младших сотрудников, балансируя на лестнице со скребком в руке, пытается отчистить самые безнадёжные участки. По его лицу сразу ясно, что́ он думает об этой сизифовой затее. Заметив Гюстава на ступенях, парень устало машет ему, и тот выдает в ответ некое подобие приветствия, после чего ныряет в переулок, ведущий к центру городка. Гоммаж неумолимо приближается: главная площадь превратилась в буйство красок и хаос строящихся павильонов. Рабочие с красными от напряжения лицами снуют туда-сюда под бдительным надзором глав совета, которые попивают лимонад в тени тентов и изучают планы фестиваля с проницательностью кадровых военных. Пересекая площадь, Гюстав петляет и уворачивается, обмениваясь неловкими полукивками со знакомыми, и сверяется с карманными часами: он слегка опаздывает, но не настолько, чтобы Сиэль сочла это умышленным. Она знает о его визите к врачу. Да и приглашение, по её собственным словам, ни к чему его не обязывает. На церковном дворе сегодня многолюдно: пожертвования на нужды фестиваля текут рекой. Гюставу приходится буквально просачиваться сквозь толпу, избегая сочувственных взглядов, пока он не выбирается на лужайку, подальше от главного здания, к заросшей тропе, ведущей на старое кладбище. Над головой смыкаются тонкие ветви, и густая тень ложится на примятую траву. В этой внезапной, блаженной тишине Гюстав пересекает церковный сад и подходит к деревянной калитке. По ту сторону – ровные ряды надгробий уходят далеко вверх по склону; там, в отдалении, он видит девичью фигуру в блузке в горошек: смуглая женщина поднимается с колен перед могилой, над которой только что склонялась. — Гюстав! — окликает его Сиэль, сияя улыбкой. Подавив комок в горле, он поправляет галстук и идет навстречу.

***

Дождавшись, пока Гюстава перестанет тошнить, Маэль вручает ему носовой платок. Она стоит чуть поодаль, стараясь не нарушать его личного пространства. На платке вышита монограмма, но он не обращает на это внимания, лишь промакивает вспотевший лоб и одаривает её виноватой, болезненной гримасой. — У тебя талант выбирать время, — бормочет он. Маэль тянет его за рукав к садовой скамье. Она уже успела освоиться у него на кухне, пока ждала, когда его перестанет выворачивать наизнанку в собственном саду. Теперь на столе его ждет стакан воды, который она со значением подталкивает к нему. — Спасибо, — уступает он, и пьет, чувствуя, как горечь в горле сменяется холодом, а слёзы на щеках высыхают сами собой. Когда он допивает, Маэль сидит, подперев голову руками; перед ней уже лежит открытый блокнот. «Что случилось?» — О, пустяки, — Гюстав выдавливает смешок. — Просто навестил сегодня могилу лучшего друга в компании любви всей его жизни. И она поблагодарила меня за визит, в то время как я не мог забыть его крики перед тем как лодка пошла ко дну. Между ними повисает тяжёлое молчание. Гюстав снова смеётся, но звучит это безобразно. — Прости, Маэль. Боюсь, сегодня я не лучшая компания. Она яростно качает головой и упрямо сжимает челюсти: «Я хочу быть здесь». Гюстав молчит. Он не находит слов, которые не отдавали бы нравоучением или беспросветным отвращением к самому себе, а потому просто сидит рядом, глядя, как вальсируют падающие листья. Один из них запутался в ярко-рыжих волосах Маэль. Гюстав осторожно вынимает его, втайне удивляясь тому, что она больше не вздрагивает от его прикосновений. Словно прочитав его мысли, Маэль на мгновение задумывается и снова берется за карандаш. «Завтра праздник. Ты пойдешь?» — Разумеется. Даже если бы я захотел остаться дома, у меня нет шансов. Софи и Сиэль выставили бы меня за порог хоть в пижаме. Да и Люнэ не простит, если меня не будет рядом – ей нужно на ком-то отыгрываться, чтобы не сойти с ума от родителей. Во время фестиваля они вечно на взводе. Для некоторых стариков это просто повод распустить хвост: похвастаться лавкой, успехами или, упаси боже, детьми. Люнэ обычно прячется в какой-нибудь дыре и посылает нас с Сиэль в пасть дракона, чтобы мы добыли ей торт. У неё слабость к лимонному безе, — добавляет он заговорщицким шепотом, и это стоит того – уголок рта Маэль дергается в улыбке, пусть и совсем мимолетной. «Papá хочет пойти», — пишет она, и следом: «И хочет, чтобы я пошла с ним». — О! — произносит Гюстав, но мгновенно гасит свое воодушевление, стоит её лицу вновь сделаться непроницаемым. — Да нет же, по-моему, идея отличная. Ты не можешь вечно прятаться на моём заднем дворе, Маэль. Как и я сам. Тебе стоит увидеть город по-настоящему, во всей красе. Пусть даже ненадолго. Она касается шрамов на щеке. В её взгляде – чистейшее сомнение. — Тебя никто не побеспокоит, — мягко обещает он. — Я об этом позабочусь. Взгляд её голубого глаза замирает на нем – испуганный и полный надежды. «Ты будешь с нами?» — О… ну, пожалуй, это зависит от твоего отца. Но я бы очень этого хотел. Если станет тяжело, просто подай мне знак, и я приду на помощь. Хотя сомневаюсь, что это потребуется. Не стоит так себя недооценивать. Ты чрезвычайно способная девушка, знаешь ли. Но она уже съеживается на скамье, тень сомнения снова ложится на её лицо. Кончики пальцев рассеянно блуждают по краям шрамов. — Слушай, — произносит Гюстав, пока у него в уме созревает план, — давай проведём «пробный запуск»? Маэль склоняет голову набок. — Мы с тобой выйдем на улицу прямо сейчас. Или спустимся к гавани – там потише, да и морской воздух мне сейчас не помешает. Серьёзно! — настаивает он, видя, что она готова дать дёру. — Всего лишь вниз по холму. Клянусь, если кто-то посмеет косо на тебя взглянуть, я с ним разделаюсь. Она фыркает, пряча улыбку в ладонях. — Нет, правда! Или хотя бы заговорю им зубы, чтобы ты успела скрыться. Уже вижу заголовки: «Нападение однорукого бандита», — Гюстав нарочито гнусавит, и она наконец хохочет – открыто, до красноты на щеках. Он делает решающий ход: подается вперед и накрывает её ладонь своей. — Пожалуйста. Маэль тяжело вздыхает и смотрит на небо, будто в надежде на спасительную дождевую тучу, но оно остается синим и безмятежным. В вышине кружатся два воробья, а затем с шумным щебетом приземляются на ветку. Девочка бросает на Гюстава свирепый взгляд. Он ухмыляется в ответ. Когда она встает, это ощущается чистым триумфом. Всей её смелости хватает ровно на то, чтобы обогнуть дом. У калитки она вцепляется в его руку, прижимаясь к боку и пряча лицо за пышной рыжей челкой. Гюстав напускает на себя уверенный вид, радуясь возможности защитить её от всех вокруг. Он встает со стороны дороги, и они начинают медленно и осторожно спускаться с холма, углубляясь в лабиринт извилистых улиц. Вскоре крыши и кроны расступаются, обнажая сверкающую лазурь. Гюстав впервые останавливается, давая Маэль возможность полюбоваться красотой океана. Он видит, как её глаз расширяется, как она наконец поднимает голову. Она поглощена открывшейся картиной и не замечает, как они оказываются в самой гуще городской суеты. Улицы пестрят людьми, идущими по своим делам, но её это больше не беспокоит. Некоторые взгляды скользят по Гюставу, задерживаются на его спутнице, но ненадолго; она не вызывает повышенного интереса. Проходит совсем немного времени, и Маэль начинает озираться по сторонам с плохо скрываемым интересом. Они минуют Ратушу с её часовой башней и витражами, затем старую почту, чьи деревянные рейки неспешно гниют от соленого ветра. Маэль на мгновение замирает у витрины, где выставлены ветряные колокольчики из морского стекла. Гюстав готов ждать хоть часы напролет, лишь бы она не заметила, как далеко зашла – почти к самому центру города. Женщина за прилавком вздрагивает, увидев их, но к тому моменту, как Маэль замечает её, продавщица уже успевает нацепить теплую, гостеприимную улыбку. Маэль всё равно краснеет и отступает, и они продолжают путь. — В конце года на набережной проводят фестиваль поменьше, — Гюстав окончательно вживается в роль гида; рука Маэль уютно покоится на сгибе его локтя. — Не такой пышный, как Гоммаж, но там всё самое интересное происходит ночью. Всю набережную увешивают огоньками, так что наутро здесь нередко находят спящих прямо на досках причала. Когда Маэль хрипло смеётся, Гюстав не может сдержать ответной улыбки. — И без вина тут не обходится, — признаёт он. Они выходят к той части склона, где зелень уступает место колючему кустарнику, а на дорожке всё чаще попадается песок. На набережной виднеются люди. Завсегдатаи-рыбаки сидят у самого края, болтая ногами. Они греются на солнышке, и, судя по всему, это для них важнее любого, даже самого скромного улова. На самом берегу несколько детей с визгом прыгают в волнах, то забегая в воду, то убегая от неё. Пожилая женщина бережно держит за руку ковыляющего малыша; в его пухлом кулачке зажаты пластмассовое ведерко и лопатка. Но когда Маэль подходит ближе, увлекая Гюстава за собой, до неё никому нет дела. Она смотрит на них исподлобья, будто в любой миг ожидая нападения, но в конце концов её дорогие сапоги касаются выцветшего дерева набережной. Вскоре они уже стоят у парапета, вместе вглядываясь в синюю даль. — Вот видишь? — он легонько толкает её плечом. — Всё не так уж страшно, верно? Маэль не отвечает. Похоже, она слишком поглощена ритмом волн, чтобы искать блокнот. Гюстав не мешает ей. Они стоят, пока воздух не начинает остывать. Детей уводят. Пожилая женщина взяла карапуза на руки, и тот теперь мирно посапывает, погруженный в глубокий сон. Она мягко улыбается им, проходя мимо; в такт её шагам постукивает пластиковое ведро. Взгляд женщины замирает на Маэль, в нём проступает мимолётная, болезненная печаль, но мгновение проходит, и женщина скрывается из виду. Они задерживаются там ещё ненадолго, а затем Гюстав снова легонько подталкивает Маэль, склоняясь к ней почти вплотную. — Сейчас начнется самое интересное, — ухмыляется он. Здесь, у самого океана, закат разворачивается медленно. Небо окрашивается в лучистые оттенки пурпура, алого и розового. Маэль замирает в восхищении, а её рыжие волосы буквально полыхают в лучах заходящего солнца. Рыбаки на пирсе шумно собирают снасти и допивают остатки вина. Птичьи стаи с гомоном кружат в вышине, подыскивая пристанище на ночь. Где-то вдали, на самой линии горизонта, протяжно гудит пароход. — Ну что ж, — тихо говорит Гюстав, коснувшись её плеча. — Пора домой, как считаешь? Маэль смотрит на него снизу вверх; её глаз застилают слёзы, но он светится жизнью. И снова задний двор. На столе в саду всё так же стоит пустой стакан Гюстава, покрытый налётом грязи и опавшей листвой. Время поджимает – Маэль должна вернуться в поместье до полной темноты, но она не спешит, и словно сияет изнутри, когда они прощаются и её фигура исчезает на лесной тропе. Гюстав поворачивается к коттеджу. Окна темны, в доме стоит тишина, но когда он отпирает заднюю дверь и проходит внутрь, ему кажется, что здесь стало чуточку теплее, чем прежде.

***

Утро Гоммажа безоблачно и прекрасно. Эмма накануне заявляется под самую ночь; она укладывается спать на его диване, и вскоре весь дом оглашает её раскатистый храп. Софи и Сиэль возникают на пороге в несусветную рань, обе в летящих летних платьях, широкополых шляпах и с одинаковыми лисьими улыбками. — А как же твой кавалер? — первым делом бормочет Гюстав. Его щека ещё хранит след от подушки, а кудри примяты с одной стороны, так что ему можно простить легкую дезориентацию. — О, он здесь, — Софи кивает в сторону каменной ограды. — Тома́, поздоровайся! Снаружи у калитки стоит молодой человек с короткими светлыми волосами, одетый в изящный льняной костюм. Он неуклюже приветствует Гюстава взмахом руки, и тот машинально отвечает тем же. — Я в чёртовой пижаме, — шипит он сквозь зубы. — Мы это поправим, — обещает Сиэль и заталкивает его в дом. — Привет, Эмма! — добавляет она, когда та всхрапывает и отрывает голову от подушек. — Проклятье! — ругается сестра, взглянув на часы, и вылетает за дверь, на ходу костеря Гюстава, его дурацкий дом и его дурацкое вино. Тома робко присаживается на край дивана и вежливо отказывается от предложенного кофе. Гюстав давно не надевал свой лучший костюм. Когда Софи достает из сумочки портновские булавки и принимается подкалывать его пустой рукав, на миг им овладевает тревога. Но это чувство улетучивается, стоит Сиэль отвлечь его расческой и бриолином, а затем снова возвращается – едва Софи начинает вопить из недр его шкафа о том, как он расставляет свою обувь. В конце концов они освобождают его из портновского чистилища, и Сиэль с самодовольной гордостью смахивает ворсинки с его плеч. Костюм и вправду очень хорош. Тот самый, для редких поездок в большой город: красивого кобальтово-синего цвета с темными лацканами, отороченными серебристым шитьем. Уже у двери Сиэль вставляет в его петлицу бутоньерку – ярко-красный цветок, точно такой же, как в её волосах и прическе Софи. — Я хотела дать такой же Тома, — поясняет та, — но у него аллергия. Тома чихает, сидя на диване, и заливается краской. Они выходят на улицу. Фестиваль в самом разгаре. До Гюстава доносится мерный гул музыки, разговоров и смеха, летящий со стороны главной площади. Эту общую симфонию то и дело прорезают рёв дудок и перезвон из игровых палаток. Они вливаются в поток таких же припозднившихся гуляк, выбирающихся из своих домов: матери суетятся над детьми, наряженными в лучшие воскресные платья, а подростки несутся вперед, на бегу оборачиваясь и прикрикивая на друзей, чтобы те поторапливались. Тома берет Софи за руку, а Сиэль обхватывает Гюстава за талию; её каблуки звонко цокают по камням. Они сворачивают за угол, туда, где тропинка переходит в широкую дорогу, перекрытую яркими барьерами, и наконец оказываются на самом Гоммаже.

***

Выясняется, что Гюстав всё ещё умеет танцевать – при условии, что в нем уже плещется пара бокалов вина, а на руке повисла не унимающаяся Сиэль. Он кружит её в танце, крепко обхватив за талию, и держится сколько может, пока к горлу не подкатывает тошнота. Наконец он в изнеможении падает за столик в ближайшем павильоне, где подают свежий лимонад и торты, инстинктивно выхватывая слухом знакомый шум и гомон парней из доков. Вскоре к нему подсаживается Тома, красный и взмыленный. На танцполе Софи и Сиэль проносятся в танце мимо других пар, заходясь в восторженном крике под нестройные и оглушительные звуки духового оркестра. — Жаль, что я не такой энергичный, хотя танцор из меня всегда был никакой! — орет Тома сквозь грохот. — У меня семь левых ног, не меньше. — Ничего, она скоро заставит тебя брать уроки. Тогда не отвертишься. — Так это она тебя так натаскала? — Тома смеётся и тут же морщится. Гюстав улыбается: — Именно. Три месяца, дважды в неделю. Я и сейчас порой невольно начинаю считать шаги, просто расхаживая по комнатам. Тома картинно содрогается и усмехается, глядя в свой стакан. Но мгновение спустя он вдруг становится серьезным: — Она мне очень нравится, Гюстав. Тома, кажется, моложе него самого. Совсем чуть-чуть, но этого достаточно, чтобы Гюстав осознал: тот смотрит на него выжидающе, словно ищет одобрения. Или поддержки. — Да, — произносит Гюстав с нежностью, — она на всех так влияет. ​— И на… тебя? — осторожно решается спросить Тома. Гюстав смотрит на танцпол. Софи хохочет, запрокинув голову, а волосы развеваются вокруг неё, словно знамя. Со времени их расставания они стали куда длиннее. Она слегка округлилась, и это ей к лицу. Она выглядит умиротворенной. Счастливой. Совсем не похожей на ту девушку, что рыдала по его вине на берегу несколько лет назад. Тогда их выдуманные миры столкнулись в войне, а когда обнажились все истины и желания, от них остались лишь руины и слёзы. — Нет, — улыбается Гюстав. — Больше нет. Тома оборачивается, когда Софи окликает его. Его лицо озаряется радостью и смущением – девушка снова манит его на танцпол под новую мелодию, которую затягивает оркестр. — «Что ж, снова ринемся, друзья, в пролом!» — торжественно декламирует Гюстав и на прощание хлопает его по плечу. Сиэль уже скрылась в объятиях другого кавалера – только мелькают смуглые ноги под взлетающей юбкой. Гюстав пользуется случаем, чтобы ускользнуть. Он бродит по улицам, запруженным толпой, пестрящим палатками и яркими красками. Проходит мимо Тиффани: она продает бутоньерки и, заметив, что его петлица занята, притворно хмурится. Эмму и Лео он находит у Силомера: тот засучил рукава и выпятил грудь колесом, а она стоит чуть поодаль, с его пиджаком в руках, воплощая собой нежное долготерпение. Гюстав не останавливается, чтобы поговорить, а лишь стремительно склоняется к ней, небрежно чмокает в щеку и снова исчезает в толпе, ухмыляясь в ответ на её испуганный вскрик. К своему удивлению, он натыкается на палатку подмастерьев: мальчишки с гордостью выставили напоказ инструменты и механические игрушки, которые собрали сами. Он проводит с ними какое-то время, наблюдая, как игрушечные ракеты со свистом носятся под сводами павильона под восторженные крики прохожих. Когда к ним решительно приближаются бабушки с разинувшими рты внуками на руках и с открытыми кошельками, Гюстав незаметно смывается, пока мальчишки поглощены первым в их жизни столкновением с Коммерцией. Он покупает фруктовый тарт и, слизывая желе с пальцев, смотрит кукольное представление в окружении изумленной детворы и их уставших до смерти родителей, как вдруг взгляд его выхватывает золотистую вспышку. Это Ренуар. На нём костюм терракотового цвета с изящной золотой отделкой. В руках у него новая чёрная лакированная трость, а на лице – снисходительная улыбка; он неспешно вышагивает сквозь пёструю толпу. А под руку с ним идет Маэль. Она в платье – и это полная неожиданность: милый наряд в серую клетку, длиной до икр и с аккуратным отложным воротничком. Рыжие волосы рассыпались по плечам мягким облаком, а на лице чёрная маска, точь-в-точь такая же, в какой Гюстав увидел её впервые. Некоторые прохожие с любопытством оглядываются на неё, заприметив лицо, но по большей части она с удивительной легкостью растворяется в праздничной суете, и держится с поразительным спокойствием. Гюстав безошибочно угадывает момент, когда Маэль его замечает: она замирает на месте и вскидывает голову, переставая инстинктивно жаться к руке отца. Ренуар останавливается рядом и переводит взгляд в ту же сторону, куда смотрит дочь. Он добродушно приподнимает брови и через мгновение уже прокладывает им путь сквозь толпу к Гюставу, который лихорадочно смахивает крошки тарта со своей груди. — Месье Дюкасс, — говорит Ренуар, оказавшись рядом, и слегка склоняет голову. — Просто Гюстав, прошу вас, — поправляет тот и улыбается девочке. — Здравствуйте, месье. И здравствуй, Маэль. Повисает короткая пауза. Ренуар с недоумением смотрит на дочь. Та замирает в ужасе, который сменяется жгучим стыдом. Она робко поднимает взгляд на отца, чье лицо мгновенно проясняется. — А-а, — вздыхает он с невольной улыбкой. — Так мы снова в рыцарей играем, Алисия? — Алисия? Гюстав в упор смотрит на девочку. Она же краснеет и переминается с ноги на ногу, так и не решаясь встретиться с ним взглядом. — «Маэль» – это что-то вроде прозвища, — поясняет Ренуар, видя, что дочь и не думает доставать свой блокнот. — Из детства Алисии. Кажется, это была их игра с братом и сестрой. Её сестра до сих пор иногда путает имена и зовёт её так, когда сердится. Маэль – то есть Алисия – лишь закатывает глаза, всем своим видом показывая, что она об этом думает. Напряжение момента рассеивается, хотя Гюстав всё ещё пребывает в полнейшем замешательстве, а вопросов у него куда больше, чем он, по собственному ощущению, имеет право задать. — А, — роняет он довольно нелепо, переминаясь с ноги на ногу, — мне стоит... Прошу прощения, мне теперь следует… Впрочем, Маэль наконец начинает искать что-то в сумочке, сосредоточенно хмурясь; когда же блокнот и карандаш оказываются у неё в руках, она с нетерпением протягивает их Гюставу: «Маэль». Слово жирно подчеркнуто. ​— Что ж, — бормочет Ренуар, всё ещё забавляясь, — полагаю, мне только что указали на моё место. Гюставу вдруг становится совершенно ясно: Алисия – то есть Маэль – судя по всему, “папина дочка”. Она сердито смотрит на него и бьет по голени в ответ на его ухмылку – она явно сознает, что её раскусили. — Ну и как вам здешнее веселье? — спрашивает он, решив сжалиться над ней после ещё пары раздраженных пинков, от которых у него наверняка останутся синяки. ​— Весьма недурно, — с воодушевлением отзывается Ренуар. — Давненько я не ощущал такого умиротворения, просто... глядя по сторонам. К тому же, все здесь очень приветливы. Маэль принимается тянуть Гюстава за руку назад к шатрам и лавкам, выразительно поглядывая на отца. — О, кажется, ваше присутствие настоятельно требуется, — продолжает тот. — Разумеется, мы не смеем вас принуждать, месье. Но если вы не против… Гюстав по-настоящему удивлен. В глубине души он ждал, что Ренуар вежливо, но решительно его спровадит. — С превеликим удовольствием, — отвечает он и позволяет девочке снова увлечь себя в самую гущу толпы.

***

Маэль с сомнением смотрит на ружьё, потом на Гюстава. — О, маловерные! — восклицает тот, разыгрывая обиду, пока Ренуар просто стоит в сторонке и наблюдает за ними, посмеиваясь. Здесь всё устроено в лучших традициях ярмарочных забав: в дальнем конце шатра вращаются тарелки с мишенями, а рядом – целый зоопарк из мягких игрушек, которые можно выиграть, если попасть в цель из прилагающегося маленького пистолета. Гюстав вовсю разыгрывает свою роль: он тянет время, то и дело хмыкает, разглядывая дешевый пистолет с таким видом, словно калибрует высокоточный прибор. Он медлит до тех пор, пока Маэль не начинает топать на него ногами и подталкивать его в бок, призывая поторопиться. Посмеиваясь, Гюстав встает устойчивее, делает глубокий вдох и сосредотачивается. Несколько пронзительных хлопков спустя Маэль уже прижимает к себе плюшевого носорога размером почти с собственное туловище. Она идет между Гюставом и отцом мимо павильонов, её лицо до сих пор лучится восторгом. — Не слишком ли ты взрослая для таких игрушек? — бормочет в какой-то момент Ренуар, явно забавляясь, и смеётся в ответ на её притворно-обиженный взгляд. Они останавливаются купить сахарную вату. Гюстава умиляет то, как Ренуар пытается сохранять достоинство, пока его руки покрываются липким тающим сахаром, но в конце концов тот сдается под мягким напором Маэль и позволяет вычесать сладкие нити из бороды. — Чёрт бы её побрал, — бурчит он, а Гюстав благородно делает вид, что не слышит. Маэль ест свою вату, отвернувшись от толпы и прижавшись к Гюставу. Стоит ей закончить, как маска мгновенно возвращается на место. Она подхватывает своего носорога с ближайшей скамьи, и они снова отправляются в путь. У торговых лавок Маэль снова замирает перед солнечными ловушками из морского стекла, которые развешаны перед палаткой вместе с другими декоративными безделушками. Она поднимает покрытую шрамами руку и благоговейно касается края одной из них. Взгляд Ренуара затуманивается, и он поспешно достает кошелек. Теперь в его руке мягко позвякивает сверток, пока они идут дальше. — Как давно существует этот праздник? — спрашивает он Гюстава, когда они снова останавливаются посмотреть на очередную группу танцоров. На этот раз им аккомпанирует лишь одинокий скрипач, и пары медленно качаются в такт тоскливой мелодии. — О, целую вечность, — отвечает Гюстав. — Насколько мне известно, по крайней мере. Вообще-то, я своего рода историк-любитель, и Гоммаж упоминается в самых старых записях города. Думаю, когда-то давно это было чем-то более ритуальным, доиндустриальным. А теперь свелось к этому, — он смеётся, обводя жестом ярмарку, — балагану и бумажным гирляндам. Ренуар задумчиво кивает, делает нерешительный вдох и снова заговаривает: — Я ведь так и не поблагодарил вас. Так что – спасибо, месье Д... Гюстав. Позвольте мне выразить вам благодарность от лица всей семьи Дессандр. Гюстав чувствует, как стремительно краснеет. — Но за что?! — Алисия... Маэль, — Ренуар со снисходительной улыбкой смотрит на дочь, увлеченно рассматривающую танцующих. — После травмы, там, в Париже, она почти не выходила из своей комнаты. Она... рассказывала вам о характере того несчастного случая? В его словах слышится скрытая тревога – тонкая и хрупкая, как стекло. — Только то, что был пожар, — честно отвечает Гюстав, желая успокоить пожилого человека. — Ах, вот как, — Ренуар на мгновение замолкает, глядя вдаль, а затем снова фокусируется на Гюставе. — Пожар в доме, если точнее. В нашем родовом поместье. Почти всё было уничтожено огнем, мало чему удалось уцелеть. Мы жили у друзей, пока шло восстановление, но возникли... осложнения. Я пришел к выводу, что нам необходим более основательный переезд. Нам всем. Но Алисии... ничего не помогало. Она по-прежнему проводила целые дни в лесу. Не говоря ни слова... не записывая ни строчки. Я уже начал терять надежду, пока в её жизни не появились вы. — Месье, — бормочет Гюстав, краснея и потея от неловкости, — вы переоцениваете мою заслугу. — Я ценю вас так, как вы того заслуживаете, — непреклонно произносит Ренуар, сверкнув сталью бледных глаз. — Я благодарен вам за это. Благодарен за то, что вы вернули мне дочь. На это Гюставу ответить нечего. Маэль хрипловато мурлычет в такт песне скрипача. Заметив взгляд Гюстава, она краснеет и умолкает, но когда он тоже начинает напевать, её глаз лучится скрытой улыбкой — Вам стоит потанцевать, — внезапно говорит Ренуар, указывая на импровизированную танцплощадку. — Мне? — вздрагивает Гюстав. — О, нет. Я только что сбежал с одного танцпола, не уверен, что выдержу второй заход. Но внезапно замечает, что Ренуар смотрит сначала на свою трость, а затем с тоской – на дочь. Не успев опомниться, Гюстав оказывается в гуще толпы. Он сжимает руку Маэль в своей, а она, смущённо склонив голову, следит за собственными неловкими шагами. Всё не так уж плохо. После двух медленных танцев начинается быстрый, который заканчивается тем, что все пары – многие уже изрядно подшофе – влетают друг в друга с истерическим смехом, какой бывает только в моменты общего замешательства. При первых же столкновениях Гюстав в тревоге инстинктивно притягивает Маэль к себе, чтобы защитить, но тут до него доносится странный, прерывистый звук. Он осознает: это смеётся она. Расплывшись в улыбке, Гюстав кружит Маэль на месте, и её клетчатая юбка взметается широким веером. Он уже собирается крутануть её снова, но она вдруг замирает на месте – бледная, точно смерть. И смотрит в сторону толпы. На отца. Нет – за его спину. Потому что Ренуар, поймав взгляд дочери, тоже выглядит на миг растерянным, пока не оборачивается посмотреть на то, что её так встревожило. Это Версо. Гюстав не сразу узнаёт его: в отличие от их прошлой встречи, брат Маэль одет с иголочки – на нем изысканный светлый костюм и тёмно-синий жилет, а чёрная чёлка лихо зачесана в сторону. На руках – мягкие чёрные перчатки. Он отлично выглядит, осознает Гюстав со странным гнетущим чувством в животе. Версо не один. Его держит под руку пожилая дама в искусно сшитой блузе, заколотой у самого горла обрамлённой драгоценными камнями камеей; подол длинной синей юбки трепещет на ветру, а сама она крутит на плече дамский зонтик. В её взгляде, устремленном на Ренуара и Маэль, есть что-то жёсткое, а на Гюстава она смотрит с холодным безразличием. В тонкой линии её накрашенного рта сквозит вызов. Маэль пытается что-то сказать, но из-под её маски вырывается лишь жуткий дребезжащий хрип, переходящий в писк. Она бросается к отцу, и Ренуар мгновенно шагает вперёд, вытягивая руку и словно задвигая дочь себе за спину. Танцоры и остальные гуляки даже не замечают этой немой сцены – новые весельчаки почти мгновенно занимают их места на танцевальной площадке. Гюстав вынужден в нерешительности застыть неподалёку, ощущая на себе весь холод этой встречи. До него доносятся лишь последние слова, которые произносит Ренуар: — ...ты себе возомнила, Алина, — его голос тверд как лед, костяшки пальцев на трости побелели. Единственный глаз Маэль прикован к Версо, а тот, в свою очередь, не отрывает взгляда от Гюстава. — Это семейное торжество, муж мой, — говорит женщина, и ещё один кусочек пазла встает на место. — Я полагала, что приглашена вся твоя семья. К тому же, — фыркает она, нежно сжимая руку сына,— я подумала, что Версо не помешает немного солнца. Ты выглядишь таким бледным, mon trésor. Версо улыбается ей. В этой улыбке почти та же снисходительность, что и у его отца – до такой степени, что Гюстав подозревает: этот жест был тщательно отточен именно для такого эффекта. — Симпатичный мишка, — говорит он Маэль, указывая на плюшевую игрушку, неподвижно лежащую рядом с Ренуаром. — Вообще-то, это носорог, — едва слышно произносит Гюстав. Светлые глаза снова впиваются в него. Маэль дрожащими руками лихорадочно ищет блокнот. Гюстав внезапно вспоминает её слова, её предостережение и мольбы на случай, если он снова столкнется с Версо... Беги, — писала она с безумным взглядом. Беги. Но как он может? Её брат не сделал ничего предосудительного, а толпа вокруг них весела и спокойна. Если Гюстав бросится бежать – по какой бы то ни было причине – это лишь создаст ещё больший хаос, вместо того чтобы предотвратить его. Версо и впрямь выглядит светским человеком: он всё так же стоит, учтиво предложив руку матери, а на его лице застыло некое вежливое безразличие, пока он наблюдает за тем, как родители обмениваются колкостями и ледяными взглядами. — Я опасаюсь, что для него это будет слишком, моя дорогая, — цедит Ренуар, почти не разжимая челюстей. — С ним всё в полном порядке, — пренебрежительно бросает Алина. — Мы даже немного поиграли, правда, Версо? Он взял главный приз на Силомере, — добавляет она, обращаясь к Гюставу и словно вовлекая его в свою маленькую спесивую победу, — хотя и не оставил его себе. — Право, я не совсем представляю, что бы я делал с такой горой багетов, Mamán, — произносит Версо с извиняющимся видом. — Он стал таким сильным, — говорит Алина Гюставу, похлопывая сына по руке. — Алина! — гремит Ренуар. — Довольно! Это звучит достаточно громко, чтобы привлечь внимание. Несколько обеспокоенных взглядов; люди, наблюдавшие за танцами рядом с ними, поспешно уходят к другим развлечениям. Лицо Алины искажается в оскале, пятна гнева горят на её впалых щеках. Под глазами видны глубокие тени. Воздух буквально пропитан опасностью. Гюстав быстро бросает взгляд на Маэль, но её голова всё так же опущена, а пальцы быстро движутся – она лихорадочно пишет длинные, путаные предложения. — Papá, — вкрадчиво говорит Версо, глядя отцу прямо в глаза. Ренуар застывает как вкопанный. — Мы всё-таки на людях. Пожилой человек оглядывается по сторонам. На миг он смотрит на Гюстава, и в этом взгляде – лишь глубокая печаль и страх. — Алина, — говорит он тише, — нам нужно поговорить. Ренуар делает резкий шаг вперед и хватает жену под руку, несмотря на её протестующее шипение. Версо легко отпускает её, отступая так же грациозно, как танцор, меняющий партнера. Гюстав гадает, не облегчение ли заставляет его плечи вот так расправиться? — Я не собираюсь... — начинает мать Маэль, но Ренуар бросает ей что-то вполголоса; стоит ей увидеть его лихорадочный взгляд, как она тут же сникает и умолкает. — Версо, — говорит Ренуар, поникнув, — немедленно возвращайся в поместье. Версо не отвечает. Он смотрит искоса на отца, потом на мать, и затем – что тревожнее всего – на самого Гюстава. — Маэль, — в отчаянии произносит Ренуар, — отведи брата домой, пожалуйста. Маэль наконец поднимает взгляд от своих записей, её лицо кажется совершенно бескровным. Она поспешно кивает, и отец в облегчении на миг закрывает глаза. — Скоро встретимся дома, — обещает он, и они с женой уходят прочь, сворачивая с главной дороги и скрываясь в глубине извилистых улочек, где их спор может продолжаться без помех. Проходит несколько мгновений, тяжелая пауза затягивается. Гюстав стоит в неловком молчании вместе с братом и сестрой, и только сейчас он осознаёт: мадам Алина даже не взглянула на дочь. Ни единого раза.

***

— Ты же понимаешь, что я с тобой не пойду? — говорит Версо сестре, но в его тоне скорее веселье, чем враждебность, так что Гюстав пока не знает, стоит ли ему беспокоиться. Маэль топает ногой и буквально впечатывает блокнот Версо в грудь, но он лишь мельком просматривает небольшое «эссе», которое она ему оставила, и небрежно пожимает плечами, с явным интересом оглядывая ярмарку. ​— Мне стало любопытно, что это за суматоха, — продолжает он без тени раскаяния. — Столько шума. Его было слышно даже с холма. Mamán тоже услышала. Она настояла на том, чтобы мы взглянули. Привет ещё раз, Гюстав-механик, — добавляет он с лёгким кивком. — О, — запинается Гюстав, переводя взгляд с Версо на Маэль. — Э-э, привет. Беги, — написала Маэль. Но куда ему бежать? И зачем? Признаться честно, Версо вызывает у него одновременно любопытство и страх. Пугает эта его волчья манера улыбаться, подергивая уголками губ. Пугает то, как он быстро бросает взгляды по сторонам, а потом придавливает собеседника тяжёлым, немигающим взором, словно сосредотачивает на нём всю свою волю. И сейчас он говорит с Гюставом. Это немного выбивает из колеи. — Что ж, мне побыть вьючной лошадью? — предлагает Версо, игнорируя нарастающую тревогу сестры – намеренно или нет, – и наклоняется, чтобы поднять носорога. — Из тира, верно? Ты это выиграла? — спрашивает он её с ноткой гордости, но когда Маэль виновато косится на Гюстава, выражение лица брата становится заинтригованным. — Ах, наш таинственный Механик, понятно. — Таинственный? — возмущается Гюстав, смеясь вопреки себе. — Что за чушь! Если здесь кто и таинственный, так это... Маэль с силой наступает ему на ногу, и он замолкает. Версо улыбается сестре. Улыбка не достигает его глаз, и Маэль съеживается под этим взглядом. Она хватает Гюстава за жилет, притягивает ближе к себе. Гюстав не уверен, кто кого защищает. Но ему не нравится то, как она дрожит, как вся радость и краски сошли с её лица в тот миг, когда появилась её семья. Он обращается к остаткам храбрости в своём сердце – запасам, истощенным после крушения лодки и почти без остатка сожженным в борьбе за то, чтобы просто проживать день за днем, не сдаваясь. Гюстав выступает вперед, закрывая Маэль собой. — Знаете, — говорит он тоном, который задумывался как светский, но вышел откровенно дерзким, — Маэль велела мне держаться от вас подальше. — Уверен, что так и было, — говорит Версо. — Она разумная девочка. — Она до смерти напуганная девочка, — поправляет Гюстав, нахмурившись, игнорируя хриплые протесты Маэль и то, как её острые пальцы впиваются в его спину. — И боится она именно вас. Почему же так, месье? — Она вам не сказала? — удивляется Версо, вскидывая брови. — Надо же, я поражён. А я-то думал, вы двое успели сблизиться. Из-за спины Гюстава тянется дрожащая рука с обожженной ладонью и блокнотом. «ХВАТИТ». — К вашему сведению, — холодно роняет Версо, глядя на запись сестры, — я бы не сказал, что она меня именно боится. Я всё-таки её брат. — Это ничего не значит, — фыркает Гюстав. — Братья бывают жестоки со своими сестрами. — Не в этом случае, — скалится Версо. Снова блокнот: «ПОЖАЛУЙСТА, Версо». ​— Я думаю, — произносит Гюстав, — вам стоит вернуться в поместье, как и велел отец. ​— А я думаю, — отзывается Версо, — вам стоит держаться подальше от дел, которые вас не касаются. — Маэль меня касается. — Её зовут, — в его глазах что-то вспыхивает, почти замешательство, — Алисия. «Я умоляю тебя». Когда гремит первый взрыв, Гюставу кажется, будто пуля впивается ему прямо в горло. На деле же это не так. Это грохочущая дрожь в самых костях, белый шум в голове и звон в ушах. Это странный хлопок перед тем, как лодочный мотор превращается в пламя, шум и кровавую, рвущую боль в руке. Прерывистый шум огня и воды, когда его голова то уходит под гребень волны, то выныривает обратно. Крики Пьера, захлебывающегося кровью, дымом и океанским дождем. Это рука Гюстава – его... его руки нет – его. Вода. Небо. Вода. Огонь – в легких, пожирающий всё изнутри. Чьи-то ладони давят на грудь, голоса выкрикивают его имя – непрямой массаж сердца, думает он. Так делают, если человек тонет. Если он уже утонул. В глазах рябит от красок, всё небо в сполохах, это… Фейерверки. Это фейерверки. «Дети болтают о фейерверках, — звучит в голове голос матери Люнэ, — но я не уверена, что это хорошая затея». Гюстав в норме. Он жив, на нем нет ни капли воды. Его рука сжата в кулак и бьет по собственной груди, по сердцу — раз-два, раз-два, пока дыхание не возвращается с громким хрипом. В горле и глазах режет; он жмурится и вновь оказывается в реальности – на залитой светом Гоммажа улице, полной ликующих людей. Они вскидывают руки к небу, откуда дождем сыплются разноцветные огни. — Бля… — выдыхает Гюстав, озираясь. Он осознаёт, что Маэль крепко держит его, не давая упасть. По её лицу градом катятся слёзы. По его лицу тоже текут слёзы. А Версо... Версо словно заледенел, бледный как полотно. В нем чувствуется пугающая хрупкость, будто он разлетится на тысячу осколков, если кто-то из толпы случайно его заденет. Его широко распахнутые от шока глаза влажно блестят, устремленные в пустоту; рот приоткрыт, а всё тело бьет крупная дрожь. ​И затем, стоит Гюставу прийти в себя, как брат Маэль тоже берет себя в руки. Светло-серые глаза блуждают по сторонам, пока не останавливаются на лице Гюстава; у того сжимается сердце: на красивом, бледном лице Версо не осталось ничего, кроме запредельного отчаяния. — Где я? — задыхаясь от ужаса, выдавливает он. Маэль издает жуткий, захлебывающийся всхлип и бросается к брату. Но слишком поздно. В небе трещит ещё один залп. Ледяной озноб продирает Гюстава до костей. Толпа бурлит и ширится, люди рвутся на середину улицы, поближе к самому интересному, и Версо… Версо исчезает.

***

Брошенный блокнот мокнет в луже; разобрать можно лишь малую часть записей. «…пожалуйста, не делай этого, я знаю, что она требует от тебя слишком многого, но, пожалуйста, не надо. Тебе от этого так же больно, как и мне, я знаю. Это жестоко, это просто бесчеловечно, Версо, миленький, вернись в поместье, тебе нужен отдых, честное слово, тебе не обязательно делать это, чтобы она была счастлива, чтобы она улыбалась, тебе не нужно делать это ради меня…» Мимо пробегают дети; с визгом несутся к пирсу, чтобы посмотреть на салют, и оставляют грязные следы прямо на растерзанном листке бумаги.