Этот Новый Век

Вода, омывающая ноги Гюстава, обжигает льдом. Штаны закатаны выше колена, обнажая худые икры, покрывающиеся гусиной кожей от холода, пока он стоит и пытается вспомнить, как дышать. Вокруг него тихо, словно извиняясь, плещется океан. Гюстав обливался потом, когда только вошёл в воду, но теперь его продирает холодом, который словно просачивается через поры в самые кости, заставляя их ныть. Его слегка мутит. Впереди над горизонтом встаёт солнце. Небо выжженно-розовое – румянец, превращающийся в синяк. — Ещё шаг, — говорит Люнэ впереди него. Она стоит спиной к рассвету, там, где песок под ногами резко срывается в солёную неизвестность. Её тёмные глаза устремлены на него. — Ещё один, Гюстав. Я знаю, ты сможешь. Лента водорослей цепляется за его лодыжку, оборачивается вокруг в любовном объятии. Он героически борется с подступающей тошнотой. В его ладонь скользит рука. Он смотрит в сторону и видит Сиэль, которую бьёт сильная дрожь. Её взгляд устремлён не на него, а на далёкий горизонт. Рот сжат в твёрдую, решительную линию. — Ещё один, — говорит она сквозь зубы. Водоросли ускользают, утянутые неумолимым приливом, и Гюстав до боли прикусывает язык. Океан затапливает все его чувства. Запах. Звук. Утренние лучи, преломлённые водой, сверкающие как россыпь драгоценных камней. Взгляд Люнэ непоколебим. Её рука протянута в ожидании. Она встречается с ним глазами и кивает. — Putain, — рычит Гюстав и делает ещё один шаг.

***

— Ты придёшь? — спрашивает Сиэль, когда они добираются до его коттеджа, набросив на плечи полотенца. Гюстав медлит с ответом, проверяя почтовый ящик, но тот пуст. Так же как вчера и позавчера. Он старается не показать разочарования и оборачивается к ней с озадаченным видом. — О нет, — говорит он с мягким сарказмом, — при моём плотном графике? У меня найдётся тысяча дел поважнее, чем провожать лучших подруг в великое путешествие. Я же настоящий светский лев. — Гюстав, — вздыхает Сиэль, улыбаясь. — В двенадцать на вокзале, — произносит Люнэ, решительно ткнув его пальцем в грудь. Он картинно вздрагивает. — И без отговорок. Он показывает жестом, что закрыл рот на замок. — Люнэ хватит времени для того, чтобы проверить наш багаж в тысячный раз, — подмигивает ему Сиэль. — В тщательной подготовке нет ровным счётом ничего дурного, — фыркает Люнэ. — К полугодовому путешествию? — усмехается Гюстав. — Совершенно согласен. О! У тебя есть… — Да, — говорит Сиэль. — Нет, я имел в виду… — Да, — говорит Люнэ. — Ну ладно. Идите-ка сюда, — смеётся он и притягивает их обеих к себе, игнорируя то, как они ёрзают и ворчат, когда с его мокрых волос капает холодная вода на их уже сухие спины. — Я так вами горжусь. — Не вгоняй меня в краску, — тепло бормочет Люнэ ему в плечо. — Кроме того, если кто и гордится, так это я. Сегодня ты зашёл дальше, чем когда либо. Ещё шесть месяцев, и ты, возможно, даже снова будешь плавать. Обещаешь не бросать попытки? — Не думаю, что у меня будет выбор, учитывая, что в своё отсутствие вы втянули в это Эмму. Если я не поплыву через шесть месяцев, она меня, как минимум, утопит. — Не смешно, — замечает Сиэль, улыбаясь вопреки своим словам. — А ты будешь практиковаться? — спрашивает он её. — В каждой гостиничной ванне, какую только найду, — обещает она, и глаза её смеются, но взгляд всё ещё где-то далеко. Гюстав понимает, что просить их зайти в воду утром перед отъездом было, пожалуй, чересчур. Люнэ, как ему кажется, захочет запечатлеть в памяти момент, когда он шагает в глубину. Как подтверждение того, что ему становится лучше. Доказательство, что она может его оставить. А Сиэль, думает он, просто хотела попрощаться по-другому. Он не знает, что в конце концов сказала Люнэ, чтобы убедить Сиэль поехать с ней в Париж и посмотреть континент. Увидеть всё, что там можно увидеть. В тот день, появившись на пороге у Гюстава, они были взволнованны, с трудом подбирали слова и то и дело переглядывались. Он не на шутку испугался, решив, что услышит страшную весть. Но вместо этого они сбивчиво и осторожно объяснили, что собираются ненадолго уехать. Если он, конечно, не против. — Если я не против? — переспросил Гюстав в недоумении, а потом вдруг почувствовал себя очень маленьким и ужасно хрупким, и лишь много позже, сквозь слёзы и вино, он сказал им, чтобы они перестали быть идиотками и уезжали. — Ты мог бы поехать с нами, — медленно предложила тогда Сиэль. — О нет. Я, пожалуй, останусь здесь, — произнёс он с блестящими от слёз глазами, безвольно привалившись головой к её плечу. — Кто-то должен быть тут, когда вы вернётесь. — Ты что, писал письма? — спросила тогда Люнэ, отвлекаясь на стопку почтовой бумаги на его столе. Это было месяц назад. И вот солнце уже высоко, а Люнэ сияет от плохо скрываемого возбуждения, пока Сиэль дарит ему поцелуй в щёку, пахнущий водорослями и морем. Поворачиваясь, чтобы уйти, она извиняется и отступает в сторону, пропуская утреннего почтальона. Тот приветливо улыбается им всем, копаясь в своей сумке, и извлекает письмо для Гюстава, скреплённое сургучной печатью.

***

«Дорогой Версо», — написал Гюстав одной дождливой ночью. Он раз за разом перечитывал письмо, воображая пожар, дым и волшебные просторы нарисованных снов Версо. Страшную рану на голове, сочащуюся кровью во мраке, пока отец копался в пепле и обломках, выкрикивая имя сына. Потом он замер и уставился в окно, на тёмный двор, а когда пришёл в себя, обнаружил, что всё ещё пишет. Слова его были слишком честными. Слишком болезненными. Они говорили о гневе. Об отчаянии. О схватке с мраком и океаном. О том моменте, про который он никогда никому не рассказывал: когда он наконец сдался, и его бледная рука мерцала над ним, пока сам он погружался всё глубже под воду, и лишь отблески луны, пробивающиеся сверху, напоминали ему о мире на поверхности. «Было мгновение, — выводил он трясущейся рукой, смазывая чернила, — когда мир был по-настоящему прекрасен.» Он долго колебался, не решаясь добавить остальное. Версо проявил смелость. Гюстав мог быть ещё смелее. «Думаю, что-то в тебе напомнило мне об этом. В самом конце. Во тьме». Он был пьян в тот момент, это верно. Пьян, а потому слова выходили слишком честными, слишком открытыми. Но следующим утром он был трезв, когда стоял, сотрясаемый дрожью, у почтового ящика и проталкивал конверт внутрь, вслушиваясь в глухой стук удара о дно жестянки. Он воображал, как письмо доберётся до Версо, ждущего, протянув красную от шрамов руку. Вспоминал холодное сияние его глаз, подобное луне над головой, указывающей Гюставу путь.

***

Гудок поезда пронзителен и вызывает ненависть. Гюстав не единственный, кто вздрагивает на платформе, слыша этот звук. Он принял душ и сделал всё возможное, чтобы вымыть запах океана из волос, пусть и не полностью. Даже надел свой лучший костюм. Он стоит в стороне, соблюдая приличия, пока Люнэ тихо прощается с родителями. Выражения их лиц нечитаемы, и Гюстав обнаруживает, что у него не хватает духу наблюдать за этим долго, поэтому он переключает внимание на Сиэль и Софи, стискивающих друг друга в объятиях. Щёки Софи мокры от слёз, но это, по крайней мере, слёзы счастья. — Сувениры, — напоминает она Сиэль, взяв её руками за голову, шутливо встряхивает и ухмыляется сквозь слёзы. — Обещаю, — клянётся та. Люнэ отходит от родителей, и они снова поворачиваются к Гюставу, разрываясь между волнением и восторгом. Волосы Сиэль распущены и струятся по плечам. Руки унизаны браслетами, сделанными её учениками. Гюстав задаётся вопросом, не смастерила ли один из них Маэль. Люнэ одета в мужские брюки и спортивную рубашку с короткими рукавами. За воротник у неё зацеплены экстравагантные солнечные очки. Она слегка тронула щёки румянами. Гюстав знает: они боятся того, что произойдёт, когда они уедут. Но он не даст им повода для тревоги. — Идите сюда, — говорит он, широко улыбаясь и приглашающе отводя руку, и они снова обнимают его напоследок. Если объятия временами чуть крепче нужного, а воротники намокают от чьих-то слёз – никто этого старается не замечать. Звучат последние слова и обещания, и вот они уже забираются в ближайший вагон, пока проводник обходит платформу в последний раз, выкрикивая команды к отправлению. Софи стоит рядом с Гюставом. На её пальце кольцо, о котором она ему ещё не сказала и о котором он сам не станет спрашивать. Снова раздаётся гудок поезда. Они оба вздрагивают. А затем, переглянувшись, начинают смеяться. В дальнем конце платформы родители Люнэ разворачиваются и уходят прочь, не оглядываясь. — Я слышала, ты плаваешь, — светским тоном говорит Софи, не сводя глаз с вагона, пока они стоят и машут девушкам, занимающим свои места. Сиэль комично свешивается из окна, посылая в их сторону преувеличенные воздушные поцелуи. — О нет, не плаваю, — поправляет её Гюстав, улыбаясь, — а хожу. Немного, да. — Что ж, — говорит Софи, и глаза её блестят от слёз, когда двигатель издаёт последний вздох и поезд начинает движение. Сиэль падает обратно на сиденье, поворачивается к ним спиной, чтобы сказать что-то Люнэ. Гюстав слышит её смех. — Ходить тоже хорошо, Гюстав. — Да, — говорит он и подставляет ей локоть, чтобы она могла опереться, пока они уходят с платформы, — ходить тоже хорошо. Они вместе возвращаются в город. Софи ненадолго останавливается у кондитерской, чтобы купить буханку хлеба. Гюстав просовывает голову в кафе и выкрикивает приветствие Лео за прилавком, который вздрагивает так сильно, что едва не роняет флан, который он удерживает на хрустальном блюде. Они расстаются у входа на аллею, ведущую к коттеджу Гюстава, и Софи приходится встать на цыпочки, чтобы поцеловать его в щёку, как она делает всегда. Гюстав направляется домой один и входит в тихую темноту. Он осторожно, задумчиво снимает пальто. Напевает вполголоса какой-то мотив, снимая туфли, и шлёпает босиком по дому в свой кабинет. Письмо от Версо по-прежнему лежит на столе. Это первое и единственное письмо, которое он получил с тех пор, как Версо рассказал ему о масштабах того, что произошло в огне. По правде говоря, это вовсе не письмо, а изящно сложенный чертёж с названием незнакомой парижской компании, набранным печатными буквами в углу. Гюстав изучил его уже десять, а то и двадцать раз. Плавные линии руки, начертанной на бумаге. Расчётное время и даты доставки. Дрожащий, неловкий наклон буквы V в имени Версо там, где он расписался под отметкой «оплачено полностью». Гюстав сидит и долго смотрит на него, а затем складывает, прячет в потайное отделение своего стола, и идёт готовить обед.

***

Ему снится ночь, когда праздновали день рождения Маэль. Тёмные волосы Версо, смех в его голосе, когда он вёл Гюстава сквозь залы, полные шорохов. Прошёл уже почти год с тех пор, как семья Дессандр покинула поместье Люмьер. Оно всё ещё стоит пустым. Иногда Гюстав гуляет по лесу и смотрит в его незашторенные окна на мебель, накрытую белыми чехлами, будто саванами. В один особенно постыдный раз он пробирается внутрь. Ранее в тот вечер в пабе он смеялся над чем-то, что сказала Эмма, и увидел за её плечом женщину у барной стойки. У неё были светлые волосы, тёмные глаза и мягкая линия рта, и она уже смотрела на Гюстава, когда он её заметил. Она заправила волосы за ухо, вскинув брови в игривом вопросе. Он улыбнулся ей, почувствовал лёгкую тошноту и не сводил глаз с Эммы остаток вечера. Когда луна поднимается высоко, он взламывает замок чёрного входа поместья и крадётся вверх по тихой лестнице, прямо до библиотеки и её потайной комнаты. Он сидит там, вдыхая запах пыли и дерева, исходящий от досок пола, и смотрит, как луч луны рассекает тьму. Словно нож во мраке. К своему стыду, он осознаёт, что брюки стали ему тесны. На миг его охватывает непреодолимое желание спуститься в котельную и разбить там всё, что попадётся под руку. — Грёбаный идиот, — бросает он в темноту и убирается прочь, не дожидаясь, пока сгущающиеся тени ему ответят.

***

День, когда доставляют руку, оборачивается целым событием. Гюстав, естественно, никому об этом не сказал. В основном потому, что сам до сих пор не до конца верит в реальность происходящего. По чистой случайности Эмма обедает у него в домике, когда приносят посылку; и она очень большая и упакована слишком броско, чтобы Эмма не обратила на неё внимания. Гюстав не успевает придумать остроумную отговорку, и этого ей достаточно, чтобы воспользоваться авторитетом старшей сестры. Вскоре он уже сбивчиво объясняется, пока упаковка летит в сторону, являя свету длинную, прочную коробку с печатью той самой фирмы из Парижа. — Гюстав, — выдыхает она, пока он бережно открывает крышку трясущейся рукой, открывая скрытую внутри красоту. — Что это? Извинение, думает он. Признание. Секрет. Способ помнить. — Она прекрасна, — произносит он, и его пальцы с трепетом скользят по ониксово-золотым узорам, добираясь до изящных завитушек на костяшках. Разумеется, это лишь имитация. Фаланги не двигаются сами по себе. Единственная польза от неё – заполнить пустоту в рукаве. И всё же она безусловно, преступно красива. Требуется некоторое время, чтобы освободить её от упаковки, а затем прочитать мелко напечатанное руководство, пока Гюстав не убеждается, что изучил всё до мелочей, словно она сделана его собственной – ха! – рукой. Не обходится без напряжённых моментов, когда он снимает рубашку, разбираясь с креплением ремней на плече и груди, и Эмма, увидев старые шрамы на культе, судорожно выдыхает. Но в конце концов им удаётся закрепить протез, и они сидят в тишине; Гюстав не сводит глаз с этой вещи, время от времени поправляя запястье и пальцы, чтобы те расположились комфортнее. Смотрелись естественнее. — Кто это прислал? — спрашивает Эмма тихим голосом, словно они перешёптываются на церковной скамье: брат и сестра, тайком меняющиеся леденцами, пока священник отвернулся. — Друг, — машинально отвечает Гюстав, не глядя ей в глаза. Он поворачивает руку туда-сюда, разглядывая тонкую золотую филигрань и то, как она ловит свет; он ищет что-то, что угодно, что могло бы сойти за послание. Но там ничего нет. Лишь гладкий ониксовый абрис руки и пустая коробка. Гюстав всё равно оставляет её. Засовывает под кровать рядом с зимними одеялами. Руку он устраивает на столе у окна своей спальни. Когда он смотрит на неё в ночи, то видит заодно и сад: деревья, шумящие под тёмным небом. Дроздов, перелетающих с одной потревоженной ветром ветки на другую. И бескрайний мрак леса за ними. — Ты будешь утром на пляже? — осторожно спрашивает Эмма перед уходом, задерживаясь на пороге. — Конечно. — Обещаешь? — уточняет она, глядя на него из-под ресниц. — Эмма, — говорит он, улыбаясь и не пытаясь объяснить, отчего у него увлажнились глаза. — Я обещаю. Наутро вода ледяная, а Гюстав мёрзнет ещё сильнее. Но он пришёл, и Эмма тоже здесь, протягивает ему руку. Пусть она справляется не так ловко, как Люнэ, но желания ей не занимать. Её купальник немного вышел из моды. Гюстав делает мысленную заметку купить ей новый в знак благодарности. — Ещё шаг, — говорит она; её ладонь дрожит от холода, тёмные облака волос убраны, чтобы не падали на лицо. Они играли на этом пляже детьми. Толкали друг друга в волны, не зная никаких забот. Сейчас же Гюстав стискивает зубы и кивает, а затем тянется здоровой рукой и сжимает её ладонь. — Ещё один, — говорит он, дрожа, и делает ещё один шаг.

***

Он читает об этом в газетах ещё до того, как письмо Маэль доходит до него. CESSEZ-LE-FEU ENTRE LES ÉCRIVAINS ET LES PEINTRES. Эти слова останавливают его у здания почты, заставляют лихорадочно шарить в кармане в поисках монет, чтобы немедленно купить газету. Он читает её, стоя на краю тротуара, пока город вокруг продолжает жить своей жизнью. Сплошной нарастающий гул. Люди, проносящиеся мимо на велосипедах. Дети, зовущие своих родителей. Письмо от Маэль приходит вскоре после этого. «Можно я приеду?» Время идёт слишком медленно и слишком быстро. Гюставу кажется, что он отсчитывает удары сердца от одного дня до другого, и вот внезапно он снова на вокзале в своём выходном костюме, и из вагона выходит маленькая фигурка с копной рыжих волос. Она подстригла их короче, чем было, и носит мальчишескую кепку, низко надвинутую на лоб. На жилетке пятно, кажется, от шоколада. Она держит голову низко, пробираясь сквозь толпу приезжих, но когда замечает Гюстава, то вся светится и срывается на бег, как раз в тот момент, когда он бросается к ней и заключает в объятия. Он кружит Маэль на платформе, и её хриплый смех наполняет воздух, словно звон колокола. Громче, чем гудок чёртова поезда. «Гюстав», — жестикулирует она и утыкается лицом ему в грудь. У неё с собой лишь небольшой саквояж. Она здесь ненадолго. Гюстав забирает у неё саквояж и протягивает ей искусственную руку. Маэль с изумлением смотрит на неё, прежде чем вложить свою маленькую ладонь в его и позволить увести себя. Гюстава отчего-то не удивляет, что она смотрит на руку с полным недоумением. Ни малейшего признака того, что она узнала работу. «Ты сам это смастерил?» — спрашивает она его, пока они выбираются из хаоса станции. Он отвечает ей, что нет. Говорит, что это подарок. «От кого?» — спрашивает она, и внезапно её руки замирают, застывает и взгляд, а на лице проступает нечто, похожее на изумление, на облегчение. — Ты голодна? — интересуется он, и вот она опять прежняя Маэль – улыбается во весь рот, пряча лицо у него на плече, пока они идут по тропинке. В коттедже она закидывает ноги на его кофейный столик. Этот жест до такой степени мучительно знаком, что Гюстав едва не роняет горячий шоколад, который несёт в комнату. — Поверить не могу, что твой отец позволил тебе приехать сюда, — признаётся он, когда они устраиваются поудобнее. Маэль бросает на него странный взгляд, который он не может прочесть. «У него особо не было выбора», — отвечает она, снова используя комбинацию жестов и новенького, более изящного блокнота. «Ну, то есть был. Но он сделал правильный, я думаю. Многое изменилось для нас в этом году, Гюстав». — Надеюсь, к лучшему, — улыбается он, чокаясь с ней кружкой. Маэль разглядывает его с любопытством. Будто высматривает что-то. Или хочет удостовериться. «Я ведь здесь, правда?» — говорит она в конце концов. — Маэль, — произносит он осторожно. Откашливается. Выпрямляет спину. Но прежде чем он успевает вплести в разговор хоть одно из своих заготовленных извинений, объяснений или уничижительных признаний поражения, Маэль отставляет кружку и тянется к нему, кладя руку ему на предплечье. «Тебе не нужно объяснять всё», — говорит она, — «больше, чем ты уже объяснил. Но есть одна вещь, которую я хочу узнать сильнее всего. Если ты позволишь мне спросить». — Да, — произносит Гюстав, — да, что угодно. Прошу тебя. Она взирает на него своим единственным светлым глазом. «Когда ты был с Версо, ты был счастлив?» Гюстав сглатывает. — Я, — хрипло произносит он. Прочищает горло, пробует снова. — Я не знаю. Это честный ответ, Маэль. Я не знаю, но я... Его ладонь влажная. Он вытирает её о штанину. — Думаю, мог бы стать, — признаётся он. — Со временем. Она медленно кивает. — А что насчёт тебя? — спрашивает он, теряясь. — Ты была... ты счастлива? Сейчас? В Париже? Она отводит взгляд. Её горячий шоколад стынет. На каминной полке стоит упакованный подарок для вечеринки в честь помолвки Эммы. Наконец Маэль пишет. «Думаю, могла бы быть», — отвечает она. Она выглядит взрослее, будто на самом деле прошло больше года. Улыбка, которую она посылает Гюставу, ироничная и скрытная. — «Со временем». В итоге Маэль остаётся чуть больше чем на три дня. Она рассказывает Гюставу всю историю урывками: за едой, или сидя с Эммой и Лео. Во время прогулок по лесу и вокруг старого поместья. Она вглядывается в те же пустые окна, что и Гюстав, и бросает камни в пустой бассейн. По возвращении в Париж что-то необратимо сдвинулось внутри семьи Дессандр. Особенно тяжело переезд дался Версо. Гюстав пытается скрыть дрожь, пока Маэль описывает множество госпитализаций. Лекарства. Крики. Её собственный срыв на родителей, о котором она рассказывает неловкими жестами, стоя в солнечном саду Гюстава, похоже, и стал катализатором. Внезапно это перестало быть противостоянием семьи Дессандр и их сына, а превратилось в Алину и Ренуара против всех троих детей. Клеа угрожала оспорить опекунство над Версо. Маэль оспаривала необходимость опекунства вообще. И где-то посреди всего этого был сам Версо, в эпицентре шторма, пишущий письмо за письмом Гюставу, которые даже не были доставлены. — Не знаю, что я сделал, чтобы заслужить его веру в меня, — признаётся ей Гюстав однажды вечером, наблюдая, как падают листья. — Мне жаль, что это вызвало такой хаос. Маэль смотрит на него как на дурака. «Гюстав, — говорит она медленно, словно хочет выбить эти слова в его памяти, — именно благодаря его вере в тебя Papá наконец стал прислушиваться к нам». — Почему? — удивляется он, сбитый с толку и расстроенный. «Потому что, — она на мгновение касается его плеч, заставляя встретиться взглядом; мягкие ожоги на её лице растягиваются в грустной улыбке, — ты первый человек, которого он звал с тех пор, как очнулся, и который – реален». И на это, пожалуй, Гюставу ответить совершенно нечего. В ту ночь Маэль готовится ко сну в комнате для гостей, когда Гюстав неловко топчется у её двери и задаёт тот самый вопрос, который мучает его с момента её приезда. С тех пор, как она вообще уехала. — Как он там? Он знает, что голос звучит напряжённо. Его рука слишком сильно сжата в кармане пижамных штанов. Маэль внимательно смотрит на него. «Сейчас, ты имеешь в виду?» — Да, — резко выдыхает он, — Маэль... да. Она просто смотрит на него какое-то мгновение. Гюставу хочется понять, что она пытается разглядеть. На что решается. «Я пока не уверена, — говорит она в конце концов. — Он стал спокойнее теперь, когда родители перестали класть его в больницу, и Mamán вернулась в Совет. Но он больше не открывается нам. Даже насчёт Холста. Думаю, он сдался. Или, может быть, просто ждёт чего-то». Она делает многозначительный жест. Знаки для «чего-то» и «кого-то» так похожи, что их трудно различить в свете лампы гостевой спальни. Гюстав медлит. — Ты сказала, у твоего отца не было выбора, кроме как позволить тебе приехать, — говорит он. — Что должно случиться, по-твоему, чтобы он отпустил и Версо? В его маленьком коттедже тихо. Волосы Маэль сияют как огонь в свете ночника. «Я не знаю», — отвечает она ему. Задумчиво наклоняет голову. — «Но я думаю, он пытается это понять». Лишь когда Гюстав лежит в собственной постели, глядя в потолок, он осознаёт, что она не уточнила, о ком именно речь. Дни проходят слишком быстро. Снова они на вокзале, Маэль в своей странной маленькой кепке. Под мышкой у неё зажата книга в мягкой обложке, которую читал Гюстав. Она стащила её, пока он не видел. Он купил ей плитку шоколада в дорогу. Она засунута в нагрудный карман её жилетки и сплющивается там, когда Маэль крепко обнимает его. — Прости меня, Маэль, — шепчет он в макушку её волос, — за всё. Я серьёзно. Когда она отстраняется, то улыбается. Глаза сияют. «Спасибо тебе, Гюстав, — показывает она жестами, — спасибо тебе за всё». Поезд даёт гудок. Гюстав не вздрагивает. Маэль целует его в щёку – и отправляется в путь.

***

— Я тут купил кое-что из Виктора Гюго, — откровенничает Гюстав. — Ты видел размер этих книг? Это не роман, это наказание. Разумеется, Гюго ему по вкусу. Наверняка читает его в одиночестве в углу тёмной комнаты, роняя величественные слёзы над прозой. И небось делает пометки на полях. Надгробие Пьера, вполне ожидаемо, не отвечает. Гюстав всё равно опускается перед ним на колени, проводя ладонью по камню, и поглаживает большим пальцем изгиб буквы «П»; взгляд у него тёплый и отрешённый. — Сиэль вернётся не раньше чем через два месяца, — тихо сообщает он, — так что, боюсь, тебе придётся потерпеть меня, старина. Он берёт свою щётку с ведром и нежно, тщательно продолжает чистить плиту. Небо над головой ясное.

***

— Ещё шаг, — говорит ему Эмма, и вода доходит ему до пояса. Время идёт. — Ещё шаг, — говорит ему Эмма, и вода доходит ему до шеи. Время идёт. — Ещё один, — говорит Эмма, и Гюстав матерится, и сражается с водой, и плачет. И плывёт.

***

В городе группа туристов. Они прибыли на автобусе, который тащился по узкой просёлочной дороге, плюясь пылью позади себя. Кто-то загорает и купается на пляже. Кто-то ходит по магазинам в центре. Гюстав не удивлён, но раздосадован, когда, оторвавшись от мытья посуды в раковине, видит, как один из туристов сворачивает с лесной тропинки на его задний двор. — Да что ж такое, — вздыхает он, стряхивая мыло с руки и вытирая её о брюки, пока выходит из кухоньки и толкает заднюю дверь, уже выкрикивая: — Прошу прощения! Это не часть тропы... Сидящий на корточках в траве человек поднимает взгляд; он наглаживает округлое брюшко Франсуа, пока кот катается и прихорашивается. На виске человека видна ранняя седина, которой раньше не было, и одет он в мягкий хлопок и лён, поэтому Гюстав не узнал его сразу. Колени испачканы травой, а серые глаза полны тихой тревоги, когда он смотрит снизу вверх на Гюстава, замершего в дверях своего дома, словно громом поражённый. — Версо, — говорит Гюстав. Тот встаёт. — Да, — произносит он после долгой, осторожной паузы. На носу у него почти заживший шрам. И румянец на щеках, которого раньше не было. Весь его вид мог бы поведать миллион историй – от цвета волос до мягкого кроя одежды, созданной для комфорта, а не чтобы впечатлять. Но пока он просто стоит и позволяет Гюставу подойти, хотя спина его напряжена, а опущенные руки дрожат. Гюстав смотрит вниз. На Версо нет перчаток. — Не хочешь зайти? — спрашивает он, с удивлением обнаружив, что задыхается. — Я, — запинается Версо, — хотел извиниться, я... — Версо... — Нет, Гюстав. Я должен. Это было... условием того, что я приеду, я должен был пообещать, что извинюсь, я должен был сказать тебе... — Версо, — Гюстав тянется к нему, касается его руки, и когда тот не исчезает с дуновением ветра, когда ощущается реальным, тёплым и осязаемым под ладонью, то сжимает пальцы сильнее. — Ты можешь извиниться внутри. Светлые глаза Версо скользят мимо него к распахнутой двери коттеджа. К тёплой кухне, ожидающей внутри. К посуде в раковине, к мылу в пене на краю столешницы. — Ты хочешь этого? — мягко спрашивает Гюстав. Его ладонь сама собой скользит вверх по руке Версо, устремляясь к затылку. Пальцы путаются в тёмных завитках волос, влажных от испарины. — Гюстав, — говорит Версо, и зрачки его становятся огромными. — Я писал тебе письма. — Я знаю, — отвечает Гюстав и целует его.

***

Версо начинает смеяться внезапно. Это происходит как раз в тот момент, когда Гюстав решительно, но нервно толкнув его на спину, устраивает с маслом абсолютный бардак: он так неловко перехватывает бутылочку, что она наклоняется и оставляет блестящую, завораживающую дорожку на сокращающихся мышцах живота Версо, пока пальцы Гюстава скользят глубже. — Что, — выпаливает Гюстав в панике, обливаясь потом. — Что я сделал не так?.. Честно говоря, он думал, что справляется довольно неплохо, судя по звукам, которые издавал Версо в ответ на его первые робкие, пробные движения пальцев. — Кровать, — говорит Версо, икая от смеха. — Гюстав... мы наконец добрались до кровати... ах, — вскрикивает он, сжимаясь, когда Гюстав толкается чуть глубже, чуть жёстче, прежде чем убрать руку совсем и устроиться удобнее, следуя за отзывчивыми, нетерпеливыми рывками Версо. — Ты сущий кошмар, — шипит Гюстав, не переставая улыбаться и чувствуя головокружение, пока проникает внутрь. Смех Версо сбивается на сдавленный стон. — И кто в этом виноват? Что случилось с твоим носом? Где ты был? — В нашей новой библиотеке есть... ах!... второй ярус, — томно произносит Версо, и глаза его закатываются, когда Гюстав начинает двигаться, медленно, а затем увереннее. — Мне пришла мысль... что, если я положу внизу кучу подушек, а потом просто... спрыгну. Я думал, это будет похоже на полёт. — Идиот, — выдыхает Гюстав ему в шею. Версо обхватывает одной рукой его спину, а другой бёдра; обожжённые пальцы впиваются в ягодицы. — Ты идиот... ты расквасил свою чёртову рожу... — Papá так орал, — задыхается Версо. — Не смей говорить об отце прямо сейчас!.. — А потом он велел мне ехать домой, — вздыхает Версо, а затем вскрикивает и выгибается, когда Гюстав попадает в точку. Он продолжает вскрикивать, пока Гюстав находит ритм, упираясь ступнями в матрас, и после этого им становится не до разговоров.

***

На его лице утренний свет. Шторы всё ещё открыты. Гюстав просыпается и видит зелёные деревья и розовое небо. В его постели тёплое тело. Вязаные пледы укрывают шею Версо, пёструю от отметин. Кто-то стучит в дверь. Гюстав моргает, глядя на часы на тумбочке, и стонет, встряхивая Версо за плечо. — Что такое? — хрипит тот, не открывая глаз. — Мне снился сон. Стук прекращается. Гюстав знает, что Эмма сейчас ищет в сумочке запасной ключ, вероятно, ругаясь на чём свет стоит. У них ничтожно мало времени, чтобы привести себя в порядок. — Моя сестра здесь. — Боже правый, — глаза Версо распахиваются, — зачем? — Мы идём на пляж. Плавать. Версо смотрит на него несколько секунд. Гюстав видит, как мысли всплывают и гаснут в глубине его глаз, всё ещё подёрнутых сонной дымкой. А затем приходит осознание. Медленное и прекрасное, словно восход солнца. — Хочешь пойти с нами? — спрашивает он. КОНЕЦ