Глава 9 – Интерлюдия
13 февраля 2026 г., 17:22
03 января 1907 года
Мой дорогой Гюстав,
Надеюсь, ты не выбросишь это письмо, едва получив, ведь я печатаю его сам на машинке, и уверен, ты понимаешь: учитывая, в каком состоянии мои руки, это не самое приятное занятие. Я бы попросил помощи у Алисии, но она сейчас не слишком мной довольна, что, пожалуй, справедливо.
Я снова под «Домашним арестом семьи Дессандр», как ты можешь себе представить. Скука смертная. Papá даже не смотрит в мою сторону, так что из развлечений у меня только я сам да прислуга, когда они приносят мне еду. Учитывая всё произошедшее за последний год, с трудом укладывается в голове, что именно этот случай стал «каплей, переполнившей чашу терпения». Но, полагаю, для старика это стало огромным потрясением. Бедной Алисии и вовсе не нужно было это видеть, признаю.
Тебе было ужасно стыдно? Если так, мне очень жаль. Я хочу, чтобы ты знал: я правда не планировал, чтобы они нас застали, тем более в таком компрометирующем положении. Я хотел тебя всего без остатка, я был пьян и, вероятно, вёл себя очень глупо.
Но я ни о чём не жалею. Ни об одной секунде – прекрасной и кошмарной.
А ты, Гюстав-Механик?
Я попытаюсь тайком передать это почтальону. Может быть, если я пущу в ход свои чары, он не расскажет Papá.
Твой, Версо.
(Письмо не доставлено)
***
08 января 1907 года Мой дорогой Гюстав, Ладно, ты расстроен. Это справедливо. И я сомневаюсь, что Papá подпустит тебя к поместью на пушечный выстрел, чтобы повидаться со мной. Но может, хотя бы одно письмо? Маленькое? Ты можешь бросить его с камнем в моё окно, если хочешь. Четвёртое слева, в Восточном крыле. Ты знаешь, какое. Я могу чихнуть нарочито громко, чтобы заглушить звук, если хочешь. Здесь всё по-старому. Papá столько орал после твоего ухода, что, по-моему, окончательно выбился из сил. Теперь он целыми днями сидит у себя в кабинете или с Mamán. Полагаю, я должен радоваться, что они снова говорят друг с другом по-человечески, но признаюсь: это лишь вселяет в меня тревогу. Как бы я хотел, чтобы ты был рядом. Я никогда не говорил тебе, но ты обладаешь мощнейшей способностью, Гюстав. Ты приносишь мне умиротворение. Тебе это может казаться пустяком, но это волшебный дар, если использовать его так бесхитростно. Все в этом проклятом доме постоянно чего-то от меня ждут. Будь идеальным сыном, идеальным братом. Ты же не ждал от меня ничего, кроме того, что я сам тебе давал. И даже тогда ты лишь смотрел на меня этими нежными карими глазами. Как ты ещё не разбил сердца всем направо и налево в этом городке – ума не приложу. А может, и разбил. Алисия до сих пор не разговаривает со мной. Неудачный выбор слов, знаю. Мне всё ещё не разрешают выходить из спальни, но обычно она заходила проведать меня или отец присылал её с едой. Больше нет. Возможно, потому что он перестал её посылать, а может, она сама отказывается. Я не знаю. Она очень сердилась на меня после той ночи. Думаю, она чувствует себя преданной. Будто ты принадлежал ей одной, а я отобрал тебя. Но ведь дело совсем не в этом – ты же знаешь, правда, Гюстав? Даже если бы Алисия не нашла тебя первой, думаю, я бы в конце концов сам тебя отыскал. Если это поможет, Клеа, когда узнала, смеялась так сильно, что ей стало дурно, а потом уехала обратно в город. Я до сих пор пытаюсь понять, было ли это молчаливым одобрением или она просто-напросто слетела с катушек. У неё сейчас полно забот. Ты, вероятно, краем уха слышал о том, что творится в Париже – о конфликте Гильдий. Клеа стоит во главе всего этого в отсутствие Mamán, хотя и без особого восторга. Но она всегда была такой. Взваливала на себя лишнюю ношу, когда чувствовала, что не может доверить другим нести её. Papá зовет это синдромом первенца. Как бы то ни было, прошу, напиши мне. Хоть пару строк. Руки начинают болеть, нужно остановиться. Завтра я тайком отправлю письмо с почтой. У меня не получается часто выходить из спальни так, чтобы семья не заметила, но уж это я смогу устроить. Неужели ты не наградишь меня ответом? Твой, Версо. (Письмо не доставлено)***
12 января 1907 года Гюстав, Мне что, опять сломать котёл? Глупая затея, Papá всё равно не вызовет тебя. Что ещё мне сделать? Ты не пишешь. И не приходишь. Неужели я так сильно тебя обидел? Ты жалеешь о случившемся? Я не жалею, Гюстав. Я грежу об этом. А ты? Пожалуйста, напиши. Пожалуйста, приди. Мне одиноко здесь. Они не понимают. Они всё пытаются меня перекроить, починить. Я не сломан, Гюстав. Я бы объяснил тебе лично, если это заставит тебя прийти. Пожалуйста, приходи. Я всё расскажу. Всё без утайки. Мне теперь разрешают спускаться вниз, но Papá постоянно странно на меня косится, словно он всё время порывается мне что-то сказать, а потом останавливается. Мне это не нравится. Мне не нравится, что он иногда смотрит на меня так, будто видит, что это не что я не Алисия на меня не глядит. Порой – потому что сердится. Порой она кажется виноватой. Я не знаю, к чему это, а она мне не говорит. Mamán просто выглядит довольной. Думаю, это тревожит меня больше всего. Прошу, напиши, Гюстав. Твой, Версо. (Письмо не доставлено)***
17 января 1907 года Гюстав У меня мало времени поэтому я пишу в спешке Papá говорит мы возвращаемся в Париж Гюстав ты не можешь позволить ему сделать это Пожалуйста помоги мне Не отдавай меня Забери меня Гюстав я не могу вернуться туда То место мне незнакомо Они не понимают Пожалуйста Буду ждать твоего камня в окно. (Письмо не доставлено)***
02 Февраля 1907 года Гюстав, Я не знаю, зачем пишу это. Новое поместье маленькое. Гораздо меньше двух предыдущих. Может, Papá считает, что так легче не спускать с меня глаз. Теперь он проводит со мной уйму времени. Больше, чем обычно. Раньше он старался избегать меня, если у меня случался один из «плохих дней». Теперь он остаётся, и наблюдает, и слушает. Мне это не нравится. Это похоже на ловушку. Я говорю больше, чем привык, рассказываю ему всё о доме, моём настоящем доме, моей семье там. Я говорю, и говорю, и говорю, в надежде, что это разозлит его достаточно сильно, чтобы он снова оставил меня в покое. Мне не нужно его присутствие. Мне никто из них не нужен. Это наказание. Я знаю это. И он знает это. Если он хочет наказать меня, то я буду соответствовать преступлению. Я больше не играю в их игры. Я отказался носить перчатки. Какой переполох это вызвало! Сроду не слышал, чтобы Mamán так голосила. Мне не хватает тишины и спокойствия депо. Грандисы никогда не кричали так громко. Тебе бы понравилось депо, Гюстав. Пути уходили в небо дугой, словно крылья ангелов. Видишь ли, ребёнком я обожал поезда. Поэтому мой дом был завален ими. Грандисы были изобретательными существами и переделывали некоторые из вагонов в свои жилища. Я любил смотреть, как снег бьётся в их окна. Всё было таким нежным и мягким. Теперь я гляжу в окно и вижу оживлённую улицу. Город такой шумный. Люди такие громкие. Почему ты не пришёл, Гюстав? Ты мог бы, по крайней мере, написать. Я бы читал это столько, сколько хватило бы сил. Я бы съел письмо без остатка, если бы ты отправил его. Чтобы ты был ближе ко мне, когда они увезли меня. Это страшно? Я пугаю тебя? Я пугаю их, я знаю. Или, скорее, их пугает то, чем я не являюсь. Я не хотел тебя пугать. Разве что сперва, когда узнал, что Алисия тратит всё свободное время на какого-то чужака в деревне, но едва я увидел тебя, понял, что ты такое. Оазис. Свобода. Может быть, это страшно. Возможно, именно поэтому ты не пришёл. Что ж, теперь я здесь. Мне можно выходить из спальни, но не из поместья. И каждый день Papá приходит в мою комнату, и сидит со мной, и наблюдает, и слушает. А всё, чего я хочу, – это бежать. Я больше не попрошу тебя помочь мне, Гюстав. Возможно, это и было моей ошибкой с самого начала – полагать, что ты на это способен. Но подумай обо мне, может быть. Я буду думать о тебе. Версо. (Письмо не доставлено)***
21 Апреля 1907 года Гюстав, Вчера ночью я видел тебя во сне. Признаюсь, ты снишься мне почти каждую ночь, когда мне не снится дом, но все сны так похожи, что едва ли заслуживают упоминания. Алисия говорила, что ты лишился руки в море, а заодно потерял друга. Во сне мы с тобой были в лодке, а на горизонте – сверкающий багрянец деревни Жестралей. Они все были там, выстроились на берегу, ожидая нас. Ты посмотрел на меня и улыбнулся, но твоё лицо было размыто. Мелкие детали исчезают из моей памяти. Морщинки от смеха. Точный оттенок твоих глаз. Моноко был там. Тоже нечёткий. Всё сливается воедино, как старая краска. Прости. Это глупо. Мне не стоило писать. Ты не хочешь получать от меня вестей. Ты, скорее всего, вообще не хотел меня с самого начала. Просто очередной человек, которого я разочаровал, полагаю. К тому же, мне больно печатать. Наверное, мне и правда лучше прекратить. Версо. (Письмо не доставлено)***
01 Мая 1907 года Гюстав, Полагаю, ты уже читал об этом в газетах, но я хотел бы подтвердить это для тебя. Моя мать вернулась в Совет Художников. Мне бы хотелось верить, что это ради Клеа, которая измотала себя борьбой с Писателями до полусмерти. Уверен, существует мир, где Mamán увидела бы, до чего это её доводит, и вмешалась бы, чтобы прекратить всё это. Чтобы защитить дочь. Но случилось совсем не так. Нет. Вместо этого она купила мне пианино. Оно уже стояло в спальне, дожидаясь меня, когда я вернулся от врачей вместе с Papá. Словно какой-то грандиозный сюрприз. Я не совсем понимаю, что произошло дальше. По словам Алисии, я просто стоял там молча какое-то время. Papá начал кричать первым, и тогда Mamán закричала в ответ. Опять же, я толком ничего не помню. Алисия сказала, что я выбежал из комнаты, а Papá бросился за мной. Я вернулся с топором. Даже не знал, что у нас есть топор. Или, может быть, знал. Тот, другой я, во всяком случае. Другой Как бы то ни было. По-видимому, сцена была очень драматичной. Я вернулся и начал разносить пианино в щепки. Mamán и Papá кричали. Алисия сказала, она боялась, как бы не дошло до кровопролития. Только когда закричала она, мы все пришли в себя. Бедная Алисия. Должно быть, ей было ужасно больно. Но шок был таким сильным, что мы все опомнились. И тогда Papá забрал Mamán, и они заперлись в своих комнатах до утра. Остались лишь я и это идиотское пианино. И бедная Алисия. Она сильно повредила горло. После этого у меня как будто провал в памяти. Не знаю. На следующий день родители надолго уехали, и когда они вернулись, с ними была Клеа. Теперь Mamán снова проводит дни в Совете. Не знаю, что уж сказали Papá или Клеа, но признаюсь: мне больно, что это оказалось важнее всего, что говорил я. Кажется, никому нет дела до того, что я могу сказать. Или, если и есть, то лишь для того, чтобы заявить, что я неправ. Если бы я рассказал тебе, Гюстав, ты бы поверил мне? Тебе было бы не безразлично? Мне хочется верить, что да. Напиши мне, если захочешь. Только если захочешь. Версо. (Письмо не доставлено)***
12 мая 1907 Гюстав, Мне жаль, что я пишу впервые с тех пор, как мы уехали, но, думаю, ты меня простишь. Ты всегда так отходчив. Может быть, иногда даже во вред себе, но кто живёт в стеклянном доме... и всё такое. Я не стану делать вид, будто ваши с Версо поступки не ранили меня. И может, дело даже не в том, что у вас были такие отношения, а в том, что вы прятали их ото всех. От меня. Это было как предательство. Нас. Нашей дружбы. Моей семьи. Сначала я была так зла, что меня от этого тошнило. Я перестала общаться. Прекратила писать и изъясняться жестами. Я просто не могла этого вынести. Papá был очень расстроен, но я злилась и на него тоже. За то, что он вообще поставил нас в такое положение. За то, что сперва повез нас в Люмьер, а потом снова увёз. В конце концов, когда правда открылась, я ему так и сказала. Заявила, что всё, что он делал ради нас, лишь вредило нам. Я наговорила и других вещей. Таких, которых не имела в виду. Вещей бессмысленно жестоких. Но я сказала их ему, потому что не могла высказать их тебе. Так или иначе, я говорила не всерьёз. Как долго вы с Версо встречались? Он мне не рассказывает. Не то чтобы у него было желание говорить. Я злилась на него так долго, что мы вообще не разговаривали целую вечность. Может, если бы я спросила его напрямую на следующий день после моего дня рождения, он бы мне ответил, но теперь он никому ничего не рассказывает. Он был так расстроен. Сначала он этого не показывал. Он отшучивался, будто это забавная случайность, с совершенно невинным видом. Как он обычно делает, когда у него один из «хороших дней». Полагаю, ты всё об этом знаешь. Но чем дольше Papá держал его дома, и потом, когда он сказал, что мы возвращаемся в Париж... последний раз я видела Версо в таком отчаянии, когда он впервые очнулся после всего этого случая с Пожаром. Он рассказал тебе, что случилось? Мне кажется, нет, иначе, пожалуй, ты был бы с ним осторожнее. Возможно, я несправедлива. Может, в этом и проблема – что мы все чересчур бережем его. Теперь это не имеет значения. Не думаю, что кто-то из нас действительно осознавал, насколько сильно он менялся, когда мы были в Люмьере. У него были плохие дни, да. Но хороших дней становилось всё больше. И временами я смотрела на него, а в ответ на меня смотрел мой брат. Может быть, немного более резкий, чуть более дикий, но это всё же был мой брат. Думаю, Papá теперь тоже начинает это понимать. Может быть, скоро он перестанет уничтожать письма Версо. Гюстав, я хочу, чтобы ты знал. Твоя дружба значила для меня всё. Значит всё до сих пор. Я злюсь, мне грустно, и я совершенно сбита с толку. Но я скучаю по тебе и надеюсь, что тебе тоже меня не хватает. Напиши мне, может быть, если сможешь. Если захочешь. Я была бы рада. По крайней мере, я буду писать тебе. На днях я прочитала кое-что новое. Прилагаю отзыв: это дерьмо. С любовью, Маэль. (Письмо доставлено)***
26 мая 1907 Маэль, Прости. За всё. Мне так чертовски жаль. Мне не следовало этого скрывать. Я не знал, что делать… что сказать. Всё это было слишком личным. Я знаю, это слабое оправдание. Я знаю. И я так сожалею. Я должен был быть взрослым, но не справился. Я подвёл тебя и разрушил доверие между нами, и потратил бы каждый день своей оставшейся жизни на извинения, если бы мог. Как ты? Где ты сейчас? Чем занимаешься? Как твои родители? Как Версо? Какие письма? Пожалуйста, ответь, Гюстав. (Письмо доставлено)***
24 июня 1907 Дражайший Гюстав я грежу о звёздах и луне и я грежу о тебе почему ты не пишешь в ответ Гюстав почему ты не пишешь я боюсь мне не нужна эта жизнь мне не нужна эта жизнь мне не (Письмо не закончено, не доставлено)***
25 июня 1907 Гюстав, Алисия говорит, что в последний раз видела меня на лестнице. Они нашли меня в моей спальне – или в том, что от неё осталось, – в груде обломков, спустя семь дней после Пожара. Я оказался в маленьком защищённом кармане среди развалин здания. И рядом со мной был мой Холст. Они сказали, что я Рисовал. Это не то, о чём ты думаешь. Я знаю, что ты себе представляешь – какой-нибудь дурацкий берет, кисть. Это для тех случаев, когда мы создаем Холст. У меня и берета-то нет. Мне он не к лицу. Это был Холст, который я написал давным-давно. Вернее, мы с Клеа вместе. Полный невозможной дикой природы и волшебных небес. Там были существа, которых мы звали Друзьями, которые не ведали ни о политике, ни о деньгах, не знали ни ненависти, ни войны. Их любовь была безусловной. Они любили петь, танцевать, играть. И драться. Иногда они были такими глупыми. До абсурда. Я любил их. Я всё ещё их люблю. Видеть, как Художник погружается в Холст, бывает жутко. Мы будто... застываем, всем телом. Не совсем здесь и не совсем там. Словно сон наяву. Кома с открытыми глазами. Время внутри Холста идёт по-другому. Наше тело в реальном мире в ответ замедляется. Сердцебиение. Работа мозга. Ты бы удивился, узнав, как долго Художник может пробыть там, прежде чем тело откажет. Дольше, чем ты думаешь. Целые жизни в Холсте могут пройти за считанные дни. Я провёл там всего неделю, но этого хватило на целую жизнь. Так мне говорят, во всяком случае, потому что я не помню. Первое, что действительно осталось в памяти, – как очнулся на берегу в чужой, но знакомой земле, и мой добрый друг Моноко приветствовал меня, оберегал, согревал и кормил. Он приютил меня, построил мне дом. Научил охотиться. Научил снова говорить, чувствовать, смеяться, плавать. Всё было новым. Странным и пугающим. Но я был в безопасности, и я был со своими друзьями, и мир был так невыразимо красив. Черепно-мозговая травма. Так сказано в моей медицинской карте. На меня упала балка, раскроила мне череп. Металл и дерево. Мои руки обгорели – должно быть, я держал её, застыв на месте. Металл уничтожил их. В этом мире я был маминой надеждой и мечтой. Единственный сын. Врождённый талант, судя по всему. Я мог писать картины так же легко, как дышать. Но не получал от этого удовольствия. Я любил играть на пианино. Я любил Писать, Гюстав. Мечтать. Но это разбило бы сердце моим родителям. Внутри Холста я прожил полвека свободы. Говорил только при необходимости, что случалось нечасто. Покорял стеклянные горы и нырял в океаны из самоцветов. Я танцевал со змеем на вершине облаков и провёл год в его чреве, пока Моноко не вырезал меня оттуда. Жёлтые леса. Подводные долины. Колокола в небесах. А потом, в один день, я очнулся. В больнице, в незнакомом месте, в окружении чужих людей. Они все без конца плакали. Не переставали касаться меня. Твердили, что всё будет хорошо. А я просто хотел к Моноко. Я хотел на бескрайние лиловые поля. Желал услышать рокот серебряных волн на почерневшем пляже. Но они сказали, что этого не существует. Что всё это не было настоящим. Что я никогда больше туда не вернусь. Что я не смогу попасть туда вновь. Ренуар позаботился об этом. Он уничтожил Холст и всех его чудесных, жутких существ. Сжег всё дотла. Сказал мне, что это для моего же блага. И я понимаю, почему он это сделал, почему продолжает до сих пор. Какой отец не поступил бы так, чтобы вернуть себе сына, окончательно и бесповоротно? Но как бы он ни старался, я не могу забыть их. Его приводит в ярость то, что именно мои исчезнувшие воспоминания удерживают меня вдали от него, а те, что у меня остались, – именно их он желает уничтожить. Стереть. Как краску с Холста. Чтобы сделать меня снова чистым и новым. Его сыном, его Версо. Но кем был его Версо? Я собирал по крупицам всё, что мог, опираясь на собственные полустертые обрывки чувств и мыслей, и на то, что впитал от других. Ничего из этого не помогает. У каждого, кажется, своя версия Версо. Версо-примерный сын, Версо-очаровательный любовник, Версо-всепрощающий брат. Версо-хранитель секретов, Версо-лжец, Версо-двуличный. Я не знаю, кем был Версо до Пожара. Но я думаю, если его последней мыслью, когда вокруг бушевало пламя и подступал дым, было спрятать свой разум в месте, куда не могла добраться боль, возможно, Версо Дессандр был просто трусом. Что ж. Тогда позволь мне не быть трусом сейчас. Прости меня, Гюстав. Прости, что я принёс в твою жизнь один лишь хаос. Прости, что видел в тебе спасательный круг, а не человека, которым ты был. Прости, что цеплялся за тебя так же, как цеплялся за Холст в темноте. Возможно, всё потому, что ты был так добр, так ласков и так отзывчив. Возможно, твой голос просто напоминал мне о рыбах, летящих по озарённому луной небу. Интересно, если бы ты мог выбирать, какую версию Версо оставил бы себе? Я бы пошёл на это ради тебя, если бы ты пожелал. Я бы сыграл эту роль. Если бы это позволило мне остаться в том коттедже с его безобразными простынями и щербатыми кружками. Если бы я мог просто быть рядом. Видеть твою улыбку. Но я думаю, ты бы этого не захотел, Гюстав. Кажется, именно поэтому ты мне так нравился. Я знаю, ты предпочитаешь истории о приключениях, но читал ли ты Гюго? Банально, согласен, но мне очень близок его слог. «Маленький сад для прогулок и вся беспредельность для грёз. У его ног то, что можно возделывать и собирать; над головой – то, что можно изучать. Немного цветов на земле и все звёзды на небе». Может быть, однажды, Гюстав-Механик. Может быть, однажды. Твой, пусть лишь в воспоминаниях, Версо. (Письмо доставлено)
