Обратный отсчёт

Конхо нервно хрустнул вафельным рожком, чувствуя, как ледяной холод мороженого отдает в зубах. Сонхён не отвернулся. Он продолжал смотреть на него — не с жалостью, которой Конхо так боялся, а с каким-то спокойным ожиданием. — Она ведь тоже играла, да? — тихо спросил Сонхён. Это не было утверждением, скорее догадкой, брошенной в темноту на удачу. Конхо почувствовал, как мышцы на шее напряглись. Он хотел огрызнуться, сказать, чтобы тот не совал свой нос в чужую жизнь, но вид побитого отличника, который только что получил в живот, почему-то сбивал весь настрой. — Она не просто играла, — Конхо выдохнул, глядя на темную рябь воды. — Она жила этим. Каждой нотой. Знаешь, бывают люди, которые светятся, когда берут инструмент? Вот она была такой. Пока ей не объяснили, что этого недостаточно. Что нужно быть идеальной или никакой. Он замолчал, крутя в руках остаток рожка. Перед глазами на секунду всплыл образ сестры — её тонкие пальцы и то, как они дрожали в последние месяцы. — В нашем доме музыка никогда не была просто хобби, — продолжил он, и его голос стал глухим, почти безжизненным. — Это была... обязанность. Типа экзамена, который ты сдаешь каждый день. И если ты не первый, ты — никто. Она не выдержала того, что её музыку превратили в соревнование. А я… Он замолчал, чувствуя, как слова застревают в горле, словно острые осколки стекла. — А ты решил, что если перестанешь играть, то перестанешь чувствовать эту боль? — Сонхён осторожно закончил за него. Конхо горько усмехнулся, наконец поворачивая голову к парню. — Я решил, что лучше быть никем в глазах семьи, чем стать еще одной тенью. Я сломал свою гитару в четырнадцать не потому, что разлюбил музыку. А потому, что ненавидел то, во что она нас превратила. Он замолчал, осознав, что сказал гораздо больше, чем собирался. Опустошенность, которая преследовала его весь день, вдруг стала чуть менее давящей, словно он поделился частью этого груза. — Значит, ты не против музыки, — Сонхён слегка коснулся его плеча, и в этот раз Конхо не отпрянул. — Ты против того, чтобы она была клеткой. Конхо долго смотрел на Сонхёна, на его разбитую губу и серьезные глаза. — Ты чертовски приставучий, ты в курсе? — он вздохнул, поднимаясь с лавки.  На следующее утро Конхо завалился в класс со звонком. На нем была та самая черная зипка, капюшон закинут на затылок. Он с грохотом отодвинул стул и развалился на нем рядом с Сонхёном. — Буду играть. На акустике, — бросил он, не поворачивая головы. Его голос звучал сухо, как треск ломающейся ветки. — Один номер. Получаем зачет и больше никогда не возвращаемся к этой теме. Понял меня? Сонхён, который до этого сосредоточенно записывал что-то в тетрадь, на мгновение замер. Он медленно повернул голову к соседу. Взгляд Конхо был прикован к доске, но желваки на его челюсти ходили ходуном. — Понял, — спокойно ответил Сонхён.  Остаток дня прошел в звенящем молчании. Конхо игнорировал любые попытки завязать диалог, лишь изредка бросая на Сонхёна колкие, холодные взгляды, в которых читалось явное предупреждение. В три часа в актовом зале было пусто. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь высокие окна, подсвечивали пыль, кружащуюся в воздухе. Конхо уже ждал на сцене. Он сидел на краю, свесив ноги, и лениво перебирал струны старой акустики, которую Сонхён принес вчера. Звуки были отрывистыми, нервными. Когда Сонхён подошел ближе, Конхо перестал играть и вытащил из внутреннего кармана куртки помятый черный блокнот. — На, — он практически всунул его Сонхёну в руки, избегая прямого зрительного контакта. — Читай, раз тебе так не терпится влезть ко мне в голову. Это мои черновики. Выбери что-нибудь одно. Но если хоть слово скажешь о содержании — я тебе этот блокнот в глотку запихаю. Пока Сонхён листал страницы, вчитываясь в неровный, размашистый почерк, Конхо нервно постукивал пальцами по деке гитары. Он чувствовал себя так, будто стоит голым посреди площади. — И вот еще, — Конхо потянулся к карману и выудил оттуда черный медиатор. Он протянул его на раскрытой ладони. Сонхён помедлил, прежде чем взять его. — Что это? — тихо спросил он, рассматривая стертый пластик. Конхо коротко и зло усмехнулся, вскидывая взгляд. В его глазах на секунду блеснула привычная насмешливая искра, прикрывающая дискомфорт. — Медиатор. Ты что, тупой? Точно на гитаре играешь или только вид делаешь? Сонхён слегка нахмурился, не понимая причины этого жеста. — Я знаю, что это. Я спрашиваю, зачем ты мне его даешь? Ты же сам играешь пальцами. Ты что, реально переживаешь за мои руки? Конхо резко замер и медленно, с наигранным ужасом, посмотрел на Сонхёна. — Переживаю? Сонхён, ты что, тупой? Я переживаю за свои уши. Сотрешь пальцы в кровь — я тебя заставлю зубами за струны дергать. Бери, пока я не передумал. Сонхён молча сжал пластик в ладони, чувствуя его шероховатую поверхность. Он снова перевел взгляд на блокнот, медленно перелистывая страницы. Тексты были рваными, полными едкой иронии и какой-то странной, скрытой жажды скорости, бегства от реальности. Одна из песен — под рабочим названием, которое Конхо размашисто зачеркнул несколько раз, — заставила Сонхёна остановиться. — Эти строки в припеве... — Сонхён провел пальцем по бумаге. — Это звучит очень личное, Конхо. Ты здесь пишешь так, будто тебе нечего терять. Почему ты решил оставить этот финал таким открытым? Воздух в зале мгновенно похолодал. Конхо, который только что расслабленно подкручивал колок, замер. Его плечи напряглись, а ухмылка сползла с лица, сменившись чем-то жестким и колючим. — Слушай, Шерлок, — процедил он, и в его голосе зазвенела опасная сталь. — Я же ясно сказал: читай, но рот не открывай. Я тебе не на исповеди. Если тебе нужны «глубокие смыслы», иди в клуб анонимных поэтов. Это просто текст. Рифмы ради рифм. Не смей искать там то, чего нет. Конхо резко поднялся, гитара в его руках выглядела сейчас как оружие. Он явно вспылил, и та тонкая нить спокойствия, что наметилась между ними, натянулась до предела. Ему было невыносимо осознавать, что Сонхён так легко считал его внутренний хаос между строк. — Ладно, — Сонхён поднял руки в примирительном жесте, не отводя спокойного взгляда. — Оставим лирику. Но музыкальная часть здесь сырая. Если мы добавим жесткий, пульсирующий бас в начале и сместим акцент на вторую долю, получится драйв. Типа «поездки в никуда», понимаешь? Joyride. Конхо нахмурился, обдумывая предложение. Ярость еще кипела в нем, но музыкальный слух уже зацепился за идею. Он нехотя признавал, что Сонхён видит структуру там, где у самого Конхо был лишь эмоциональный хаос. — На акустике бас будет звучать глухо, если не бить по деке, — проворчал Конхо, но уже без прежней злобы. Он подтянул вторую гитару, стоявшую у стены, и грубо кинул ее Сонхёну. — На, забирай свою электронику, играем в две акустики. Сонхён поймал гитару, удивленно приподняв бровь, но спорить не стал. Он сел поудобнее, прижал струны новым медиатором и выдал тот самый пульсирующий ритм, о котором говорил. Конхо прислушался, выждал пару тактов и ворвался в мелодию резким, рваным боем. Звук двух акустик наполнил зал — он был сухим, колючим и неожиданно мощным. Это действительно напоминало сумасшедшую гонку по ночному шоссе, где нет тормозов, а только свист ветра в ушах. Они доиграли до припева и синхронно замолкли. Тишина после такого драйва казалась оглушительной. Сонхён прикусил губу, снова переводя взгляд на блокнот, лежащий между ними. — Слушай, Конхо... — Сонхён замялся, чувствуя, что сейчас снова пойдет по тонкому льду. — Мелодия идет в гору, накал растет, но здесь, в конце второго куплета, не хватает перехода. Текст обрывается слишком резко. Конхо напрягся, готовый снова вспылить, но Сонхён быстро продолжил, указывая на пустую строку под куплетом: — Если мы добавим строчку… что-то вроде «педаль в пол, чтобы не слышать собственного сердца», это даст нужный толчок перед финальным аккордом. Конхо молчал, глядя на свои сбитые пальцы. Он ненавидел, когда кто-то лез в его записи, но предложенная фраза так идеально ложилась в ритм, что отрицать это было просто глупо. — «Педаль в пол»... — негромко повторил Конхо, пробуя слова на вкус. — Звучит паршиво и пафосно. Но для этого трека сойдет. Он выхватил ручку из кармана Сонхёна и размашисто вписал строчку прямо поверх своих старых зачеркнутых мыслей.