Надежда Тодзи

Три года спустя. Решение пришло не как озарение, а как медленное, неотвратимое погружение на дно. После той ноти нежности Сатору не отступил назад к жестокости. Он выстроил новый ритм. Ритм жизни, а не выживания. Тодзи больше не был пленником в пентхаусе. Он стал его постояльцем. Затем — сожителем. Потом — чем-то, для чего не было слова. Сатору научил его пользоваться своими безумными деньгами. Тодзи, с его практическим складом ума, нашёл этому неожиданное применение: через подставные лица он начал скупать ветхое жильё в тех самых переулках, где вырос, и превращать его в доступные общежития для таких же, как он когда-то, — для тех, кто падал на самое дно. Он не испытывал к ним сентиментальности. Это была просто работа. Способ занять руки и мысли, которые иначе начинали крутиться вокруг одного человека. Он выходил в город. С охраной, невидимой, но всегда присутствующей. Он мог уйти. Но куда? К прошлому, которого больше не существовало? Он был призраком в мире живых, и единственной реальностью был тот, кто ждал его вечером в пентхаусе с каким-нибудь дурацким, дорогим подарком или просто с тихим «как день?». Процесс принятия был похож на формирование жемчужины в раковине. Год за годом боль, песчинка насилия и одержимости, обволакивалась слоями… чего? Привычки. Безопасности. Признания. Той самой, извращённой нежности, которая теперь стала их общим языком. Сатору больше не спрашивал разрешения. Он предполагал. И Тодзи… перестал сопротивляться предположениям. Его «да» стало молчаливым, автоматическим. Однажды вечером, глядя, как Сатору, сосредоточенно хмурясь, пытается приготовить ужин (и терпит полное фиаско), Тодзи поймал себя на мысли, лишённой всякого ужаса или восторга: «Так будет всегда. Он будет тут. И я буду тут. И это… нормально». «Нормально». Самое страшное слово из всех возможных. Оно означало капитуляцию не тела, а ожиданий. Принятие этой искажённой реальности как единственно возможной. Предложение было высказано не на коленях с кольцом. Они сидели на террасе, наблюдая, как садится солнце. Сатору, глядя куда-то вдаль, сказал: — Клан устраивает очередную церемонию единения. Формальность. Но если я явлюсь с официальным супругом, они перестанут слать мне «подходящих» невест из других семей. Это избавит от лишней головной боли. Он сделал паузу и посмотрел на Тодзи. — Ты не обязан. Это просто бумага. Ничего не изменится. Но Тодзи видел в его глазах то, что Сатору сам, возможно, не осознавал: надежду. И страх отказа. Этого взгляда — взгляда мальчика, который боится, что игрушку отнимут, — Тодзи уже не мог вынести. Он кивнул, отхлебнув виски. — Ладно. Пусть будет бумага. Сатору замер, а затем его лицо озарила улыбка — не безумная, не торжествующая, а тихая, потрясённая, по-настоящему счастливая. В эту секунду Тодзи понял, что совершил ошибку. Не согласившись. А поняв, что для Сатору это не бумага. Что он, своим согласием, только что дал ему что-то, чего тот жаждал сильнее любой силы в мире: официальное, неоспоримое право называть его своим. Навеки. Церемония была закрытой, пустой и быстрой. Тодзи стоял в дорогом, неудобном костюме, слышал бормотание старейшины клана Годжо и чувствовал, как рука Сатору сжимает его с такой силой, что кости чуть не хрустнули. Он не смотрел на него. Он смотрел в окно на город и думал о том, что, вероятно, Мегуми где-то там. И что он, его отец, только что навеки приковал себя к человеку, разрушившему их семью. Позже, в лимузине, Сатору молча снял с его пальца простое обручальное кольцо из белого золота и надел другое. Массивное, холодное, с огромным, тёмно-синим сапфиром, окружённым бриллиантами. На внутренней стороне была гравировка на древнем языке магов: «Мой противовес. Моя бесконечность». — Теперь ты действительно никуда не денешься, — тихо сказал Сатору, целуя его висок. В его голосе не было угрозы. Была тоска. Тоска по гарантии в мире, где он мог гарантировать всё, кроме верности того, кого сломал. Тодзи смотрел на кольцо. Оно было красивым и ужасно тяжёлым. Он не снял его. Он просто опустил руку и закрыл глаза. Выбор был сделан. Или его не было вовсе. Это был просто следующий шаг в падении, которое началось давным-давно. Он был миссис Годжо. Или мистером Фушигуро-Годжо. Неважно. Он был собственностью. И, что самое чудовищное, часть его уже не роптала против этого. Часть его чувствовала… спокойствие. ______ Тем временем, в Токио, Мегуми Фушигуро превратился в нечто, чего не ожидал никто, включая, возможно, его самого. Ему было десять. Но его глаза видели мир с холодной ясностью сорокалетнего. Он не стал изгоем. Он стал идеальным учеником. Его способности к технике десяти теней расцвели пугающе рано. Он был сдержан, умен, беспрекословно выполнял приказы. Для учителей Технического колледжа магии в Токио он был образцовым студентом, опекаемым самим Годжо Сатору ,что добавляло ему ауры таинственности и страха. Но за этим фасадом кипела одна-единственная мысль, кристаллизовавшаяся в тот день, когда он увидел спутниковый снимок чёрной гробницы: «Уничтожить». Он не питал иллюзий. Он знал, что прямо сейчас он — ничто против Годжо. Его месть должна была быть медленной, умной и абсолютной. Он изучал не только магию. Он изучал слабости. Слабости клановой системы, финансы Годжо, прослеживая денежные потоки до странных благотворительных фондов, связанных с покупкой недвижимости его отцом, психологические отчёты о самом сильнейшем маге ,их было мало, но они были. Он искал рычаги. И он нашёл два. Первый рычаг был внутренним. Мегуми заметил, что после инцидента с проклятием в поместье Годжо стал… другим. Более замкнутым. Часто отсутствующим. Его визиты в школу стали реже и короче. В его вечной улыбке появилась трещина — тень чего-то вроде озабоченности. Мегуми понял: у Годжо теперь было уязвимое место. То, что он так отчаянно прятал. Его отец. Второй рычаг пришёл сам, в лице Юджи Итадори. Их встреча не была случайной. Мегуми отслеживал всех, кто проявлял необычные способности или интерес к Годжо. Юджи, весёлый, невероятно сильный физически и совершенно не вписывающийся в рамки обычного мага-первокурсника, привлёк его внимание. Но Мегуми не ожидал, что этот рыжий увалень окажется… добрым. Настояще, бескорыстно добрым. Он лез в драки, чтобы защитить слабых, делился едой, болтал без умолку и смотрел на мир с таким простодушием, что это било в самую больную точку Мегуми — по его собственной, мёртвой, выжженной надежде. Он сначала отталкивал Итадори. Но тот был настырным. «Эй, Фушигуро! Почему ты всегда один? Давай поедим!» И однажды, после особенно тяжёлой тренировки, когда Мегуми сидел, стиснув зубы от ярости на собственную слабость, Юджи плюхнулся рядом и, не глядя на него, сказал: — Знаешь, иногда кажется, что ты несёшь что-то очень тяжёлое. Не физически. Вот… здесь. — Он ткнул себя в грудь. — Если захочешь поговорить… ну, я не очень умный, но слушать умею. И Мегуми, к собственному ужасу, почувствовал, как что-то в нём дрогнуло. Не плач. Не слабость. А потребность… выговориться. Хотя бы часть. Хотя бы намёком. Их «союз» родился не из общих целей, а из этого странного, асимметричного понимания. Мегуми не сказал Итадори всей правды. Он сказал, что у него есть… семейная проблема. Очень могущественный и очень опасный родственник, который причинил зло его отцу. И что однажды ему придётся с этим разобраться. Юджи посерьёзнел. Его обычно весёлые глаза стали твёрдыми. — Плохих людей нужно останавливать, — просто сказал он. — Если тебе понадобится помощь… я сильный. Очень. И Мегуми, впервые за долгое время, почувствовал не холод одиночества, а тепло рядом. Опасное тепло. Потому что втягивать этого солнечного идиота в свою тёмную, кровавую месть было чудовищно. Но он был слаб. Ему нужен был союзник. Настоящий, а не купленный, как Кей. И Итадoри, со своей чудовищной силой и наивным чувством справедливости, подходил идеально. Он стал его другом. И своим другом он предавал каждый день, планируя в будущем использовать его как орудие против Годжо. Эта мысль грызла его изнутри, но месть была сильнее. Она была всем, что у него осталось от отца. ______ Жизнь Тодзи в браке была странным подобием нормальности. У него были свои дела — его фонд, его прогулки. У Сатору — его обязанности сильнейшего и бесконечные разборки с кланом, который всё менее охотно терпел его самоуправство и скандальный брак с «нулевым» магом. Они редко говорили о чувствах. Их языком было прикосновение. Ночью Сатору обвивался вокруг него, как плющ, ища не страсти, а подтверждения присутствия. Утром Тодзи мог, всё ещё полусонный, потянуться и поправить ему воротник перед уходом. Это были крошечные, бытовые ритуалы обладания и принадлежности, которые вплелись в ткань их дней. Иногда, в редкие моменты, когда Сатору был особенно уязвим — после тяжёлой битвы с особым проклятием или унизительного совещания со старейшинами, — он опускал голову Тодзи себе на колени и позволял тому молча гладить его волосы. В эти моменты он был не богом, а усталым мальчиком, и Тодзи чувствовал прилив той самой, губительной нежности, что с каждым разом делала цепи на его душе всё прочнее. Однажды ночью, лежа в темноте, Сатору сказал: — Он растёт. Мегуми. Он… он сильный. И умный. Очень. Голос его был ровным, но Тодзи почувствовал в нём отзвук чего-то — гордости? Настороженности? — Я знаю, — тихо ответил Тодзи. Он следил за успехами сына через те же отчёты, что и Сатору, но делал это тайно, с чувством глубокого стыда. — Он ненавидит меня, — констатировал Сатору. Не вопрос. Факт. — И это правильно. Это… честно. Тодзи молчал. Что он мог сказать? «Не ненавидь моего сына»? «Оставь его в покое»? Он потерял право на эти слова в день своей свадьбы. — Я не трону его, — внезапно, твёрдо сказал Сатору. — Пока он не тронет тебя. Или меня. Это… моё обещание тебе. Это было не милосердие. Это был расчёт. И ещё одна цепь для Тодзи. Гарантия его хорошего поведения. Потому что теперь малейшая попытка Тодзи связаться с сыном или помочь ему могла быть расценена как «угроза» и спровоцировать Сатору. Тодзи перевернулся на бок, спиной к нему. Он больше не мог смотреть в эти синие глаза, полные любви, которая была тюрьмой, и обещаний, которые были мечами, занесёнными над головой его ребёнка. «Выбирай: твой покой или его жизнь». Выбор, которого не было. Он уже всё выбрал. Он выбрал этот покой, эту тихую жизнь в золотой клетке с тюремщиком, которого он, по какому-то чудовищному недоразумению, возможно, начал любить. А вдали, в общежитии Технического колледжа, Мегуми Фушигуро смотрел на звёзды из окна своей комнаты. В соседней койке похрапывал Юджи Итадори, пришедший «потусить». Мегуми сжимал в руке старую, потрёпанную фотографию. На ней был он, маленький, и Тодзи, молодой, улыбающийся той редкой, неохраняемой улыбкой, которую Мегуми почти не помнил. Отец, — думал он, и мысль была острой, как лезвие. — Я вижу газетные сводки. Вижу, как он выставляет тебя на мероприятиях клана, как свою дорогую безделушку. Терпи. Скоро. Я стану достаточно сильным. Я разорву все его цепи. Даже те, что ты надел на себя сам. И если для этого мне придётся стать монстром… я им стану. Он положил фотографию под подушку и закрыл глаза. Сон не шёл. В ушах стоял весёлый храп Итадори и тихий, навязчивый шёпот его собственной, неизменной клятвы мести. Два будущих столкновения — тихое, домашнее, между двумя мужьями в их пентхаусе, и громовое, судьбоносное, между сыном и похитителем — медленно, но неотвратимо надвигались друг на друга, как тектонические плиты, готовые породить землетрясение, которое сметёт их всех.