Надежда Тодзи

Идея возникла из боли. Физической. У Тодзи начались мигрени. Свинцовые, выжигающие сознание глыбы боли, которые валили его с ног, заставляя часами лежать в темноте, стиснув зубы, чтобы не закричать. Никакие обычные лекарства не помогали. Магические средства Сатору давали лишь временное облегчение, оставляя после себя странное онемение и пульсацию в висках. — Это отголоски, — однажды мрачно констатировал Сатору, проводя пальцами по влажному лбу Тодзи. Его Шесть Глаз видели то, что было невидимо другим: тонкие, похожие на трещины тени, расходящиеся от психики Тодзи и влияющие на его физическое тело. — Проклятие… наше. Оно не исчезло полностью. Оно вплелось в тебя. В нас. Тодзи не ответил. Боль была почти предпочтительнее этой леденящей нежности в голосе Сатору. По крайней мере, боль была честной. В один из таких дней, когда боль отступила до терпимого фона, Тодзи сидел у окна, глядя на дождь, и его взгляд упал на квартал ветхих домов внизу, неподалёку от их небоскрёба. Он вспомнил переулки своей юности. Сырость. Холод. И тупую, животную решимость выжить. И тогда его посетила мысль, лишённая сентиментальности, чисто практическая: «Если я не могу излечить свою боль, может, я смогу облегчить чужую? Чтобы доказать… себе, что ещё могу что-то делать. Кроме как быть его вещью». Он подошёл к Сатору, который работал с планшетом, разбирая очередной конфликт кланов. — Дай мне денег, — сказал Тодзи просто. Сатору поднял глаза, бровь удивлённо поползла вверх. — На что? — На дома. Вон те. — Тодзи кивнул в окно. — Хочу купить и перестроить. Сатору смотрел на него несколько секунд, его взгляд сканировал, искал подвох, скрытый бунт. Но увидел лишь ту же пустую решимость, что была в глазах Тодзи в день свадьбы. — Зачем? — спросил он, отложив планшет. — Чтобы было чем заняться. — Тодзи пожал плечами. — А то сойду с ума. Или ты хочешь, чтобы я сходил с ума? Это был чёрный шантаж, и они оба это знали. Стабильность Тодзи была краеугольным камнем хрупкого мира Сатору. Маг медленно кивнул. — Хорошо. Я оформлю на тебя фонд. Будешь распоряжаться. Но, Тодзи, — его голос стал тише, но твёрже, — никаких попыток связаться с кем-либо из прошлого. Никаких намёков на то, где ты. Охрана будет рядом. Всегда. — Я не идиот, — хрипло ответил Тодзи и повернулся к окну. Сделка была заключена. Он продал ещё немного своей свободы за право… играть в благотворительность. Ирония была горькой, как полынь. Фонд «Сэйрю-сан» ,Голубой дракон, намёк на цвет глаз Сатору, который Тодзи ненавидел. начал работу. Через подставных лиц, адвокатов и управляющих Тодзи методично скупал трущобы. Он не испытывал к их обитателям жалости. Он видел в них себя — версию себя, которой повезло меньше, которую никто не поймал и не запер в золотой клетке. Перестройка была функциональной: безопасность, тепло, водопровод. Ничего лишнего. Это была инженерная задача, и его ум, отточенный годами выживания, схватывал её на лету. Сатору наблюдал. Сначала с подозрением, потом с любопытством, а затем — с чем-то похожим на гордость. Он видел, как Тодзи оживает, разбирая отчёты, споря с подрядчиками по защищённой линии. Это была тень прежней воли, направленная в безопасное русло. И это успокаивало Сатору. Его птица не пыталась улететь. Она просто мастерила гнездо внутри клетки. Но иногда, возвращаясь с «объекта» ,его всегда возили и привозили с затонированными стёклами, Тодзи ловил на себе взгляд. Чей-то внимательный, задерживающийся чуть дольше обычного взгляд из толпы. Он никогда не видел лица. Лишь ощущал холодный, оценивающий луч на своей спине. Как тогда, в детстве Сатору. Он отмахивался — паранойя. Но спина между лопатками холодела. _____ Это был не просто взгляд. Это была слежка. Мегуми Фушигуро, теперь уже уверенный в своих силах ученик старших классов, раскрутил ниточку. Он не стал искать отца напрямую. Он начал с денег. Денег Годжо, которые текли рекой в странные благотворительные проекты по реконструкции жилья. Его союзник, хакер-маг из числа недовольных клановой системой, вывел его на фонд «Сэйрю-сан». Подставные лица, слои офшоров… но в паттернах покупок, в выборе районов (всегда самые грязные, самые забытые) Мегуми узнал логику. Суровую, практичную, без намёка на сентиментальность. Логику человека, который знает эту грязь изнутри. Логику отца. Он не стал приближаться. Он начал наблюдать. Через дроны с маскировочными печатями, через подкупленных уличных торговцев возле объектов фонда. И однажды он увидел его. Отца. Тодзи выходил из чёрного внедорожника. Он был одет в дорогой, но простой тёмный костюм. На пальце сверкало чудовищное кольцо. Он выглядел… здоровым. Спутанным. Не сломленным, а законсервированным. Его движения были уверенными, но лишёнными той хищной грации, что помнил Мегуми. Он был похож на дорогую копию самого себя. И его лицо. Когда он отвернулся, чтобы что-то сказать охраннику, Мегуми увидел его профиль. На нём не было ни радости, ни страдания. Была пустота. Та же пустота, что была в его глазах на той контролируемой встрече, но теперь ставшая постоянным состоянием. Кровь застыла в жилах Мегуми. Это было хуже, чем если бы он увидел его избитым или закованным. Это была добровольная смерть при жизни. Отец не просто находился в плену. Он встроился в систему своего плена. Он стал её частью. Ярость, холодная и тихая, как глубоководное течение, охватила Мегуми. Он хотел разнести всё к чертям. Но его новый союзник, вернее, друг, удержал его. — Эй, Фушигуро, ты в порядке? — Юджи Итадори навис над ним, его широкое лицо было искажено беспокойством. Они были в комнате общежития, и Мегуми только что получил зашифрованное фото. — Выглядишь, будто увидел призрака. Мегуми медленно выдохнул. Он не мог всё рассказать. Но он мог сказать часть. — Я нашёл его. Моего отца. — Серьёзно? Это же отлично! — лицо Юджи озарилось. — Где он? Почему он не… — Он не свободен, — резко перебил Мегуми. — Он с ним. С Годжо-сенсеем. И он… — Мегуми искал слово, — он не пытается уйти. Юджи замер. Его простое, прямое восприятие мира столкнулось с чем-то слишком сложным. — Может, он… боится? Или его заколдовали? — Хуже, — прошептал Мегуми, сжимая кулаки так, что кости затрещали. — Он смирился. Годжо его сломал. Не только тело. Всё. Юджи сел рядом, его вес заставил пружины кровати скрипнуть. — Что ты собираешься делать? — То, что должен. Вытащить его. Уничтожить того, кто это сделал. Юджи помолчал, глядя в пол. — Убить Годжо-сенсея… — он произнёс это не с ужасом, а с тяжестью осознания. — Он же… сильнейший. И он… наш учитель. — Он монстр, — безжалостно сказал Мегуми. — И если для того, чтобы остановить монстра, нужно стать сильнее него, я стану. Поможешь мне? Он посмотрел на Юджи. Это был манипулятивный вопрос. Он знал о чувстве справедливости Итадори, о его лояльности к друзьям. Юджи долго смотрел ему в глаза, его собственный взгляд был недетски серьёзным. — Плохих людей нужно останавливать, — повторил он свои слова. — Но… давай сначала убедимся, что твой отец хочет, чтобы его спасали. А то получится, что мы будем ломать его жизнь ещё раз. Эта простая мысль ошеломила Мегуми. Он так яростно хотел спасти отца от плена, что не подумал: а хочет ли того сам Тодзи? Вид той пустоты на его лице говорил, что, возможно, уже нет. Что спасение может быть для него новым насилием. Это открытие не остановило Мегуми. Оно сделало его план ещё более жёстким. Он должен был не просто спасти отца. Он должен был разбудить его. Вернуть ему волю, даже если тому будет больно. И для этого нужен был не просто бой. Нужен был шок. Системный, разрушительный удар по тому искусственному миру, что построил Годжо. И у Мегуми, изучавшего финансы и связи клана Годжо, уже зрел план. Удар будет нанесён не мечом, а информацией. Он нашёл слабое звено в охране Тодзи — одного из магов, недовольного тем, что его поставили охранять «игрушку хозяина». И он вышел на контакт с самым опасным человеком в мире магии, который ненавидел систему кланов и, возможно, Годжо лично — Сугуру Гето. Пока Мегуми плел паутину заговора, его отец, сам того не ведая, дал ему идеальный инструмент. Фонд «Сэйрю-сан». Через него текли деньги Годжо. А где деньги — там следы, связи, уязвимости. Мегуми начал копать. _____ Для Тодзи фонд стал больше, чем работой. Он стал зеркалом, в котором он с ужасом видел отражение. Управляя жизнями других, давая им крышу над головой, он ловил себя на мысли: «Я строю для них то, чего сам лишён. Настоящий дом». И это осознание било по нему с новой силой. Его мигрени учащались. Теперь к боли присоединились видения. Краткие, как вспышки: он снова стоял на коленях в цепях; чувствовал запах крови и пота в подвале; видел лицо Сатору, искажённое яростью, а не нежностью. Эти воспоминания прорывались сквозь завесу настоящего, заставляя его терять нить разговора, ронять предметы. Сатору видел это. Его тревога росла. Он удвоил охрану. Пригласил лучших хиллеров-магов, которые лишь разводили руками: «Психическая травма, сплетённая с остатками проклятия. Лечения нет. Только купирование симптомов». Однажды ночью Тодзи проснулся от кошмара с криком. Он метнулся к краю кровати, его тело было покрыто холодным потом, а в глазах стоял дикий, неконтролируемый ужас, которого Сатору не видел в нём уже года. — Не трогай меня! — вырвалось у Тодзи, когда Сатору потянулся к нему. Рука Годжо замерла в воздухе. В его глазах промелькнула боль, а затем — знакомое, леденящее желание контролировать. — Это я, Тодзи. Сатору. Ты в безопасности, — его голос был ровным, но под ним клокотала лава. — Безопасности? — Тодзи засмеялся, и это был горький, надтреснутый звук. — Здесь? С тобой? Ты… ты источник этой боли. Всей этой… грязи в моей голове! Это была правда, вырвавшаяся сквозь сон. И она повисла в воздухе, отравляя всё. Лицо Сатору стало каменным. Он медленно опустил руку. — Ты устал. Тебе нужно отдохнуть от фонда. От этих поездок. — Нет, — резко сказал Тодзи, впервые за долгое время бросив прямой вызов. — Это единственное, что у меня есть. Что принадлежит мне. — Ничто здесь не принадлежит тебе! — голос Сатору сорвался, и комната наполнилась давлением его проклятой энергии. Люстры задрожали. — Всё, что у тебя есть, каждый вдох, каждую секунду покоя — это всё я! Я подарил тебе эту жизнь! И я могу её забрать! Он сказал это. Выпустил демона, которого так тщательно прятал под маской любящего мужа. И увидел, как в глазах Тодзи что-то окончательно гаснет. Не страх. Принятие. Принятие того, что ничего не изменилось. Нежность была лишь новой, более изощрённой формой того же контроля. Тодзи медленно откинулся на подушки, отвернулся к стене. — Забери, — тихо сказал он. — Мне всё равно. Эта покорность, хуже любого сопротивления, обожгла Сатору сильнее крика. Он вышел из спальни, хлопнув дверью так, что с зеркала в прихожей посыпались трещины. Он стоял в гостиной, тяжело дыша, и смотрел на эти трещины. Они расходились по поверхности, искажая его собственное отражение. Трещина. Она была везде. В зеркале. В его браке. В психике Тодзи. И, как он начал подозревать по сводкам своей разведки, — в безопасности его маленькой империи. Его телефон завибрировал. Сообщение от одного из доверенных лиц в клане: «Появились слухи. Кто-то копает под фонд «Сэйрю-сан». Связывают с диссидентскими группами. Будь осторожен». Сатору сжал телефон так, что экран затрещал. Его синие глаза, отражавшиеся в треснувшем зеркале, горели холодным, безжалостным огнём. Кто-то осмелился угрожать тому, что принадлежит ему. Кто-то хотел забрать его покой, его Тодзи. И этот кто-то, он чувствовал, был ближе, чем можно было представить. Он поднял взгляд от телефона к двери спальни. За ней лежал человек, который был и его величайшей победой, и величайшей неудачей. Его любовь и его тюрьма. И теперь на этот хрупкий, больной мир надвигалась буря. И Сатору Годжо, сильнейший маг, должен был решить: защищать ли свою собственность с прежней безумной яростью или… попытаться стать тем, кем Тодзи, возможно, когда-то увидел в том переулке — не монстром, а человеком, достойным этой исковерканной, но единственной в его жизни любви. Выбор был за ним. И время на раздумья таяло с каждым ударом сердца в соседней комнате и с каждым шагом его сына, приближающегося с мечом правды и разрушения. ______ Проклятие, пронизывавшее Тодзи, оказалось не болезнью, а извращённым катализатором. Оно не разрушало — оно обнажало. Как кислотный дождь, оно разъедало верхние слои сознания, защитные механизмы, хрупкую рациональность, которую он выстроил за годы в браке. Из-под них на поверхность всплывало то, что он десятилетиями хоронил в самой тёмной кладовой своей души: первобытный, нерассуждающий голод. Это началось с тактильных галлюцинаций. Ему чудилось прикосновение Сатору, когда того не было в комнате: ладонь на затылке, губы на плече, тепло вдоль спины. Сначала это пугало. Потом… возбуждало. Его тело, наученное годами ассоциировать эти прикосновения с единственной доступной формой близости и выбросом эндорфинов (пусть и через боль), начало откликаться на призраки. Он просыпался посреди ночи возбуждённый, в поту, с именем Сатору на губах, хотя тот спал в соседнем кабинете после ссоры. А потом голод прорвался в сознание. Мысли, от которых он бы сгорел от стыда в здравом уме, теперь крутились в голове, навязчивые и властные: «Его руки. Его зубы. Его вес на мне. Хочу, чтобы он прижал. Хочу, чтобы он взял. Хочу, чтобы он сделал так, чтобы я перестал думать». Проклятие смешало в его синапсах сигналы страха, боли, зависимости и желания в один клубок. И желание, подогретое годами вынужденной близости, вышло на первое место. Он не признавался. Он пытался бороться. Занимался до изнеможения в домашнем спортзале, лил на себя ледяную воду. Но тень проклятия была внутри. Она шептала: «Зачем бороться? Ты же его. Он же твой. Это единственное, что у тебя есть. Единственное, что ты чувствуешь по-настоящему». Сломал его сон. Очередной кошмар, где цепи были холодными, а Сатору далеко. Он проснулся с рыданием, с ощущением ледяной пустоты, и его рука сама потянулась к телефону. Он набрал номер Сатору, который был на быстром наборе, хотя они не разговаривали два дня. — Что случилось? — голос Сатору был мгновенно настороженным, бдительным. Никакого «привет». — Я… — голос Тодзи сорвался. Он не мог выговорить «мне страшно». Но его прерывистое дыхание говорило само за себя. — Я еду, — коротко бросил Сатору и отключился. Через двадцать минут он был в пентхаусе. Он вошел в спальню, всё ещё в пальто, с лицом, застывшим в маске холодной озабоченности. — Что с тобой? Очередной приступ? Тодзи сидел на кровати, колени подтянуты к груди. Он посмотрел на Сатору, и в его глазах, обычно пустых или отстранённых, бушевала настоящая, животная паника и… жажда. — Не уходи, — хрипло вырвалось у него. — Просто… не уходи. Сатору замер, оценивая. Он сбросил пальто на пол, подошёл и сел на край кровати. — Я здесь. Но Тодзи этого было мало. Призрачные прикосновения кошмара смешались с реальным присутствием, и голод стал невыносимым. Он, не отдавая себе отчёта, потянулся и схватил Сатору за запястье. Его пальцы впились в кожу. — Не так. — Его голос был низким, горловым. — Всё не так. — Что не так, Тодзи? — Сатору не отнимал руку. Его глаза сузились, анализируя каждую деталь. — Ты… — Тодзи зажмурился, борясь с самим собой, но проклятие было сильнее. — Ты не трогаешь меня. Как раньше. Сатору остолбенел. «Как раньше» означало насилие. Боль. Унижение. Он отшатнулся, как от огня. — Ты не знаешь, о чём просишь. — ЗНАЮ! — крикнул Тодзи, и в его крике была истерика и отчаяние. — Я хочу… я хочу чувствовать, что я здесь! Что ты здесь! А не эту… эту пустоту! Сделай со мной что-нибудь! Что угодно! Только не оставляй одного! Это была мольба не жертвы, а наркомана, умоляющего о дозе единственного доступного ему чувства — интенсивного, всепоглощающего, стирающего границы «я». Даже если эта доза была ядом. Сатору смотрел на него, и в его глазах шла война. Отвращение к самому себе. Страх навредить ещё больше. И всепоглощающая, тёмная радость от того, что Тодзи, его Тодзи, просит его. Не убегает. Хочет его. Пусть и в таком, извращённом виде. Радость и одержимость победили. — Хорошо, — тихо сказал он. Его голос приобрёл тот самый, опасный, бархатный оттенок, который Тодзи не слышал годами. — Хорошо, дорогой. Я покажу тебе, что я здесь. Он не стал нежничать. На сей раз в его прикосновениях не было и намёка на ту осторожность, что появилась после их «примирения». Это было возвращение хозяина, знающего свою вещь до последней молекулы. Он сорвал с Тодзи одежду не с поцелуями, а с тихим, властным рывком. Его руки обладали прежней, сокрушительной силой, а губы и зубы стали инструментами не ласки, а маркировки. Он кусал. Глубоко, до хруста надкостницы, оставляя на плечах, грудных мышцах, внутренней стороне бёдер кровавые, синюшные отпечатки своих зубов. Каждый укус был клеймом: «Моё». Он оставлял засосы, тёмные, как грозовые тучи, на шее, в паху, в тех местах, которые невозможно скрыть даже высоким воротником. Он хотел, чтобы Тодзи на следующий день, глядя в зеркало, видел его на себе. Физически. И Тодзи… Тодзи погружался в это с благодарностью утопающего. Боль от укусов была якорем, привязывающим его к реальности. Вес Сатору, его грубость, его абсолютный контроль — всё это было противоядием от разъедающей пустоты и тревоги, которые нёс в себе призрак проклятия. Он обнимал его, впивался ногтями в спину, отвечал на грубость грубостью, на укусы — укусами, как дикое животное в брачной схватке. В его стонах не было притворства. Они были хриплыми, разбитыми, полными настоящего, пусть и искажённого, желания. Сатору, видя эту ответную ярость, этот искренний отклик, терял последние остатки сдержанности. Он брал его снова и снова, как будто хотел через физическое соединение изгнать того невидимого врага, что мучил Тодзи. Он трахал его до изнеможения, до потери сознания, до того момента, когда Тодзи мог только хрипло стонать, беззвучно шевеля губами. А потом, когда тот засыпал или терял сознание, Сатору прижимал его к себе, покрытый его потом, его кровью, и чувствовал триумф, перемешанный с леденящим ужасом. Он уничтожал его. И Тодзи умолял его об этом. Так начался новый цикл. Почти каждый день. Тодзи, измученный призраками проклятия, искал спасения в физическом насилии. Сатору, не в силах отказать и опьянённый этой новой, дикой формой обладания, давал ему это насилие в избытке. Он стал оставлять его после таких ночей едва живым, покрытым синяками и укусами, с трудом передвигающимся. Иногда он использовал свою технику, чтобы снять самую острую боль, но никогда не убирал следы. Они были трофеями. Доказательствами того, что Тодзи всё ещё его, что их связь жива, пусть и в самом своём тёмном, примитивном воплощении. Утром Тодзи, глядя на себя в зеркало ванной, видел картину разрушения. И в первый момент чувствовал стыд, отвращение. А потом… удовлетворение. Он был заполнен. Отмечен. Реален. Проклятие отступало, насыщенное этой вспышкой интенсивности. Цена была его телом и остатками достоинства. Но что такое достоинство по сравнению с ужасом пустоты? Он стал носить одежду с высокими воротниками даже дома. Длинные рукава. Но Сатору специально оставлял следы и там, куда не доставал воротник — на запястьях, на тыльной стороне ладоней, как бы говоря: «Прячь сколько хочешь. Мы оба знаем правду». Их отношения скатились в новый ад. Ад, который они оба выбрали: один — как лекарство, другой — как подтверждение своей власти. И в этом аду, среди синяков и укусов, их странная, больная любовь цвела самым ядовитым цветом. _____ Мегуми, наблюдавший через свои каналы, видел не всё, но видел достаточно. Он видел, как его отец появлялся на редких публичных мероприятиях Годжо благотворительных гала-ужинах клана в костюмах с глухими воротниками, с неестественно бледным лицом и затуманенным взглядом. Видел, как тот иногда вздрагивал от случайного прикосновения. Видел, как Годжо клал руку ему на шею — жест, казалось бы, подчиняющий, но на лице отца в этот момент мелькало не сопротивление, а что-то вроде… облегчения. Это сводило Мегуми с ума. Он не понимал этой динамики. Он видел только жертву и палача. И жертва, казалось, смирилась. Более того — искала своего палача. Его план с Гето продвигался. Отшельник-проклятый пользователь проявил холодный интерес к «сильнейшему магу, поймавшему себя в ловушку собственных страстей». Он видел в Годжо слабость — его привязанность. И слабость, по мнению Гето, должна быть эксплуатирована или уничтожена. Но был ещё Юджи. И Юджи, с его почти животной эмпатией, начал замечать перемены в Мегуми. Тот стал ещё холоднее, ещё более одержимым. Он дни напролёт что-то вычислял, с кем-то переписывался по зашифрованным каналам. — Мегуми, — сказал как-то Итадoри, блокируя ему выход из комнаты своим могучим телом. — Стой. Мы должны поговорить. — Не сейчас, — буркнул Мегуми, пытаясь обойти. — Сейчас! — голос Юджи не был громким, но в нём звучала сталь, которую тот редко использовал. — Я твой друг. И я вижу, как ты себя гробишь. Эта месть… она тебя съедает заживо. Ты становишься как… как он. — Не смей сравнивать меня с ним! — взорвался Мегуми, его глаза сверкнули яростью. — А чем ты отличаешься? — спокойно парировал Юджи. — Он одержим твоим отцом. Ты одержим тем, чтобы его у него отнять. Вы оба хотите контролировать жизнь другого человека. Где разница? Слова попали в цель. Мегуми отступил, как от удара. — Я хочу его спасти! — А он хочет, чтобы его спасали? — Юджи посмотрел ему прямо в глаза. — Ты сам говорил, он не пытается уйти. Может, нам стоит… поговорить с ним? Не нападать. Просто поговорить. Узнать, чего хочет ОН. Идея была безумной. Опасной. Но в ней был зёрнышко здравого смысла, от которого Мегуми не мог отмахнуться. Что, если он, в своей праведной ярости, игнорирует волю самого отца? Что, если его «спасение» станет для Тодзи новым кошмаром? — И как ты предлагаешь это сделать? — скептически спросил Мегуми. — Пройти через всю охрану Годжо и постучаться в дверь? — Нет, — сказал Юджи, и в его глазах зажёгся знакомый огонёк авантюризма. — Мы используем твой фонд. Тот, где работает твой отец. Ты же следил за ним. Знаешь расписание. Мы подстроим «случайную» встречу. На нейтральной территории. Без Годжо. Мегуми колебался. Это был огромный риск. Но это был шанс увидеть правду, а не ту картинку, что он нарисовал в своей голове. И, возможно, последний шанс до того, как он запустит необратимый механизм мести с помощью Гето. — Хорошо, — наконец кивнул он. — Готовься. У нас есть неделя, чтобы всё подготовить. И, Юджи… — он посмотрел на друга, — спасибо. За то, что пытаешься остановить меня, прежде чем я сделаю что-то непоправимое. Юджи хлопнул его по плечу. — Всё норм. Друзья на то и нужны. Чтобы не давать друг другу окончательно спятить. План был готов. Мегуми, используя свои знания о расписании инспекций фонда, выбрал день и объект — старый склад, который перестраивали под общественный центр. Охрана там была минимальной, так как объект считался «чистым». Он организовал «аварию» на соседней улице, которая должна была отвлечь часть сил. Оставался лишь один, самый сложный вопрос: как вытащить Тодзи из-под носа его личной охраны и самого Годжо, который в последнее время, судя по всему, почти не отпускал его от себя? Ответ пришёл от самой слабости Годжо. Мегуми через свой источник в охране узнал о странных, болезненных циклах в отношениях отца и его похитителя. О том, что после особенно «бурных» ночей Тодзи бывал настолько разбит, что Годжо, уходя по делам, оставлял его под усиленной охраной, но в покое. Это было окно. Мегуми выбрал дату. День после крупного благотворительного ивента клана Годжо, на котором, по его данным, должны были присутствовать оба. И где, если всё пойдёт по привычному для Годжо сценарию, ночь для Тодзи будет особенно тяжёлой. Он послал зашифрованное сообщение своему контакту в охране, давая финальные инструкции. И ждал. Сердце его билось не от страха, а от ледяного, сосредоточенного предвкушения. Скоро он посмотрит в глаза отцу без стекла двустороннего зеркала. И тогда он поймёт, кого ему предстоит спасать: жертву или соучастника. И, возможно, решит, стоит ли вообще спасать того, кто добровольно лёг в свою могилу, устеленную шёлком и синяками. ______ Нейтральная территория. День был серым, срывался холодный осенний дождь. Идеальная погода для того, чтобы не высовывать нос на улицу. Идеальная погода для того, чтобы прятать синяки под высокими воротниками и тёмными очками. Тодзи стоял у панорамного окна в гостиной пентхауса, наблюдая, как капли стекают по стеклу. Его тело ныло знакомой, глубокой, почти успокаивающей болью. Вчерашний вечер… и ночь… были интенсивными даже по их новым, извращённым стандартам. Сатору, вероятно, чувствуя давление предстоящего ивента и собственные демоны, выместил всё на нём с особой яростью. Тодзи мог чувствовать пульсацию свежих укусов на внутренней стороне бедра, подпоясывающую боль в рёбрах, тянущее ощущение в плече, которое он, кажется, вывихнул, пытаясь вырваться в какой-то момент, а потом сдавшись. Теперь всё это было частью ландшафта его существования. Боль была доказательством того, что он ещё может что-то чувствовать. Сатору вышел из спальни, уже одетый в безупречный тёмно-синий костюм. Он выглядел… собранным. Холодным. Его синие глаза скользнули по фигуре Тодзи у окна, оценивающе, как хозяин оценивает состояние своей собственности после бурной ночи. — Не поедешь сегодня на объект, — заявил он, не вопросом, а приказом. — Останешься здесь. Отдохнёшь. Тодзи медленно повернулся. Его движение было чуть скованным. — Мне нужно подписать документы по поставкам для центра на Кита-Санде. Сегодня последний день. — Перенесут, — отрезал Сатору, подходя к консоли, чтобы налить себе кофе. — Не перенесут. Контракт сорвётся. Потом придётся платить штрафы из фонда, — голос Тодзи был ровным, без эмоций. Он констатировал факт. Это был его единственный рычаг — деньги, вложенные Сатору. Маг ненавидел неэффективность и потери. Сатору замер с чашкой в руке. Он посмотрел на Тодзи через плечо. В его взгляде боролись раздражение, беспокойство и то самое усталое признание, что этот странный проект стал для Тодзи чем-то большим, чем просто хобби. — Ладно. Но только подписать и сразу назад. Охрана с тобой. И надень то пальто с капюшоном. На улице мерзко. Это была не забота. Это была инструкция по маскировке. Чтобы меньше глаз увидело его бледное, отмеченное ночью лицо. Час спустя Тодзи выходил из лифта на подземном паркинге, закутанный в длинное чёрное пальто с поднятым капюшоном. Два охранника-мага шли впереди и сзади. Ещё двое ждали в машине. Стандартный протокол. Дорога до района Кита-Сандо заняла полчаса в пробках. Дождь хлестал по стёклам внедорожника. Тодзи смотрел на мокрые улицы, на промокших людей, и чувствовал себя призраком, плывущим сквозь чужой мир. Он почти не замечал, когда машина свернула на узкую улочку, ведущую к складу. Почти не обратил внимания на то, что их не встретил управляющий, как обычно. Охранники вышли первыми, окинули местность взглядом. Всё было тихо. Слишком тихо для стройки. Дождь глушил все звуки. — Подождём здесь, — сказал старший охранник, кивая Тодзи оставаться в машине. — Я проверю внутри. Он направился к входу в перестроенное здание. Второй охранник остался у машины, бдительно осматривая окрестности. И тут случилось два события почти одновременно. Первое. Из-за угла соседнего дома выкатилась тележка с строительным мусором, якобы сорвавшаяся с тормозов, и покатилась прямо на внедорожник. Охранник у машины инстинктивно отпрыгнул в сторону, чтобы её не сбило, отвлекаясь на секунду. Второе. Из вентиляционной решётки у земли прямо под ногами Тодзи, всё ещё сидящего на заднем сиденье, вырвался клуб тёмного, маслянистого дыма. Он был неестественно густым, мгновенно заполнил салон, и от него пахло озоном и… свежевспаханной землей. Тодзи закашлялся, глаза застилало. Он услышал приглушённый крик охранника снаружи, заглушённый этим дымом. Это была не атака. Это была дымовая завеса. И магическая, блокирующая восприятие. Дверца машины со стороны, противоположной охраннику, открылась. Чья-то сильная рука вцепилась в его запястье и резко потянула наружу. — Не кричи. Иди за мной, — прошептал низкий, напряжённый голос, который он узнал бы среди тысяч. Сердце Тодзи упало, а потом забилось с бешеной силой, от которой закружилась голова. Мегуми. Он не сопротивлялся. Его вытащили из машины, и они, пригнувшись, побежали вдоль стены склада, скрытые магическим дымом, который клубился, словно живой, следуя за ними и скрывая их следы. Через служебный вход, который должен был быть заперт, но был приоткрыт, они проскользнули внутрь здания. Тут дым рассеялся так же быстро, как и появился. Они оказались в большом пустом зале будущего общественного центра. Свет скупо просачивался сквозь грязные зарешёченные окна. В центре зала, под единственной работающей лампочкой-переноской, стоял ещё один человек. Высокий, мощный, с розовыми - чёрными волосами и серьёзным, но не враждебным выражением лица. Юджи Итадори. Мегуми отпустил его руку и отступил на шаг, отгораживая его от входа. Он был одет в чёрную, неброскую одежду, лицо напряжено, глаза, те самые серые глаза, пристально изучали его. Тодзи стоял, опершись о холодную бетонную стену, пытаясь отдышаться. Кашель всё ещё сотрясал его грудь. Он смотрел на сына. На того мальчика, которого оставил, которого предал, ради спокойствия в золотой клетке. Мегуми вырос. Он был почти такого же роста, что и он. В его позе, в взгляде читалась не детская решимость, а стальная, взрослая воля. И ненависть. Холодная, как этот дождь за окном. — Отец, — сказал Мегуми. Одно слово. И в нём было всё: боль, обвинение, надежда, отчаяние. Тодзи не мог вымолвить ни слова. Он только смотрел. Его рука инстинктивно потянулась поправить воротник, скрывающий синяки на шее. Жест не ускользнул от внимания Мегуми. — Мы не причиним тебе вреда, — сказал Юджи, его голос был успокаивающим, как у медведя, пытающегося казаться меньше. — Мы просто хотим поговорить. Узнать… чего ты хочешь. Тодзи наконец нашёл голос. Он прозвучал хрипло, неузнаваемо. — Как ты… Что ты делаешь? Он… он уничтожит тебя, если узнает. — Пусть попробует, — холодно ответил Мегуми. Его взгляд упал на руку Тодзи, на ту, что поправляла воротник. — Покажи. — Что? — Покажи шею. Или руки. Всё, что он на тебе оставил. Тодзи замер. Стыд, жгучий и всепоглощающий, накрыл его с головой. Он не мог. Не перед сыном. — Уходи, Мегуми. Просто уходи и забудь. Живи своей жизнью. Я… я не стою этого. — Ты мой отец! — голос Мегуми впервые сорвался, в нём прозвучала детская боль. — И я вижу, что он с тобой делает! Я вижу эти следы на каждом публичном появлении! Ты думаешь, я слепой? Ты думаешь, все слепые? Они просто боятся сказать! — Это не то, что ты думаешь, — слабо попытался возразить Тодзи, отводя взгляд. — А что это? Любовь? — Мегуми сделал шаг вперёд, его лицо исказилось от горечи. — Это похоже на любовь? Похоже на семью? Ты его муж по документам, а по факту — избитая собака на цепи! И ты… ты позволяешь ему это! Каждое слово било точно в цель, вскрывая нарывы, которые Тодзи годами старался не замечать. Он чувствовал, как по его спине бегут мурашки от ужаса и… странного облегчения. Кто-то видит. Кто-то знает. — Он… он спасает меня, — пробормотал Тодзи, сам не веря своим словам, но говоря их, потому что другой правды у него не было. — От пустоты. От… от меня самого. — Он не спасает! Он владеет! — крикнул Мегуми. — И ты привык к этому! Ты… ты смирился! Я пришёл спасти тебя, а оказывается, тебя уже нечего спасать! Это было самое страшное. Осознание сына, что отец — не пленник, жаждущий свободы, а добровольный узник, который боится выйти на волю. Юджи осторожно положил руку на плечо Мегуми, пытаясь его успокоить, но его взгляд был прикован к Тодзи. — Фусигуро-сан… — начал он, подбирая слова. — Мы можем вам помочь. Спрятать. Защитить. Есть люди… Они не боятся Годжо-сенсея. Мы можем устроить так, чтобы вы исчезли. Навсегда. Искушение было таким сильным, что Тодзи чуть не застонал. Исчезнуть. Начать всё с чистого листа. Без боли. Без синяков. Без этой всепоглощающей, душащей «любви». Но… без Сатору. Без того единственного, кто видел его насквозь, кто, даже через насилие, давал ему чувство… принадлежности. Без того самого человека, чьё отсутствие теперь вызывало в нём не радость, а паническую пустоту, которую обещало проклятие. Он покачал головой, глаза его наполнились слезами бессилия. — Я не могу. Я… я не смогу без него. Он… он часть меня теперь. Самая больная часть. В его признании была такая чудовищная, извращённая правда, что и Мегуми, и Юджи на мгновение остолбенели. Это было хуже, чем Стокгольмский синдром. Это был симбиоз. Тодзи и Сатору срослись так, что разделение означало бы смерть для обоих, или, по крайней мере, для психики Тодзи. Лицо Мегуми стало совершенно бесстрастным. В нём погас последний огонёк надежды. Он увидел то, что боялся увидеть. Не отца. Тень отца. Призрак, обитающий в теле, которое принадлежало Годжо. — Я понял, — тихо сказал он. — Тогда остаётся только один способ тебя освободить. — Мегуми, нет… — начал Тодзи, но его перебил звук снаружи — отдалённый, но нарастающий гул. Знакомый гул. Гул искажаемого пространства. Гул бешенства Сатору, который, должно быть, уже обнаружил пропажу и шёл по их следу с скоростью урагана. — Он здесь, — без эмоций констатировал Юджи, занимая оборонительную позицию между ними и входом. Мегуми посмотрел на отца в последний раз. Его глаза были сухими и холодными, как сталь. — Прощай, отец. В следующий раз, когда мы встретимся, один из нас — он или я — будет мёртв. И тогда, может быть, ты наконец проснёшься. Он кивнул Юджи, и они бросились вглубь здания, к запасному выходу, оставив Тодзи одного под мерцающей лампочкой. Тот стоял, прижавшись спиной к стене, и слушал, как нарастающий гул ярости его мужа сливается с бешеным стуком его собственного сердца. Он был свободен. На пять минут. И эта свобода оказалась самым страшным, самым пугающим переживанием за всю его жизнь. Он медленно сполз по стене на пол, обхватив голову руками. Выбор был сделан не сейчас. Он был сделан годами ранее. Он выбрал ад, в котором был знаком каждый угол. А сын предлагал ему неведомый, пустой рай, в котором он бы задохнулся от одиночества. С грохотом, от которого задрожали стены, главная дверь склада была сорвана с петель и отброшена в сторону, в облаке пыли и обломков. В проёме, залитый холодным светом снаружи, стоял Сатору Годжо. Его белые волосы развевались в невидимом вихре его энергии, Шесть Глаз горели ослепительным, безумным синим светом. Он был гневом, облечённым в плоть. Его взгляд мгновенно нашёл Тодзи, сидящего на полу. Ярость на его лице сменилась на секунду животным облегчением, а затем снова превратилась в ледяной, всесокрушающий гнев. — КТО? — его голос прорвался громоподобным рёвом, от которого зазвенели стёкла в оконных рамах. Тодзи поднял на него глаза. В них не было страха. Была лишь бесконечная, смиренная усталость. — Никто, Сатору. Просто… старые тени. Они ушли. Сатору пересек зал за два шага. Он опустился на корточки перед Тодзи, его пальцы впились в его подбородок, заставляя поднять голову. — Ты лжёшь. Я чувствую их след. Кто это был? Тодзи закрыл глаза. Он не мог выдать Мегуми. Но и не мог лгать Сатору, который видел всё. — Прошлое нагнало меня. И ушло. Оно поняло, что мне здесь нечего предложить. Я уже ничей. Только твой. Это была не лесть. Это была капитуляция. Полная и окончательная. Сатору смотрел на него, его дыхание было тяжёлым, грудь ходила ходуном. Он видел следы паники на лице Тодзи, но не видел ран. Не видел нового насилия. Только этот опустошённый, безвольный взгляд. И его гнев начал медленно оседать, превращаясь во что-то более тёмное и тяжёлое — в страх. Страх потерять. Страх, что внешний мир, в лице этого «прошлого», всё ещё имеет над Тодzi какую-то власть. Он резко поднял Тодзи на ноги, почти не чувствуя его веса. — Домой. Сейчас. И ты больше никуда не выйдешь. Никогда. Фонд закроется. Ты понял? Тодзи кивнул, уткнувшись лицом в его плечо. Это было наказание. И облегчение. Его клетка становилась меньше, но её стены — прочнее. И в этом был покой. Сатору обвил его рукой, прижимая к себе, и, не отпуская, развернулся к выходу, унося свою добычу обратно в логово. Его взгляд, брошенный на тёмные глубины склада, где скрылись Мегуми и Юджи, обещал нечеловеческую месть. Игра в кошки-мышки закончилась. Начиналась война. И Сатору Годжо теперь знал имя одного из своих врагов. Он просто ещё не знал, что этот враг — его собственный пасынок, воспитанный на его же деньгах и ненависти.