Альма

      Кабинет пах лимонным антисептиком и старым деревом, будто кто-то отчаянно пытался замаскировать запах казенного уныния дешевым "уютным" ароматом. Его поза транслировала расслабленность хищника, который забрел в клетку к травоядным по ошибке и теперь ждет, когда откроют засов.       Он пришел сюда по требованию суда, считая каждую секунду в этом кресле воровством у собственной жизни. Если бы испанская полиция была чуть умнее или если бы их амбиции простирались дальше протоколов, — на него бы нашли досье толщиной с Библию: налеты на ювелирные дома в Париже, кражи на Ривьере, безупречные аферы.       Но всё, на чем они смогли его подловить, — это вспышка ярости в ресторане, обломки мебели, дорогой посуды и разбитые лица персонала. Полиция списала это на "неконтролируемую агрессию", не понимая, что в мире Берлина даже ярость имеет свой изящный ритм. Так он здесь и оказался: альтернатива тюрьме — курс реабилитации под надзором государственного психолога.       Сейчас он изучал женщину напротив.       — Вы молчите, — наконец заговорила она, когда пауза стала неприлично долгой. Её глаза, темно-зеленые и внимательные, скользили по нему без спешки, будто она составляла карту его жестов. — Это тоже форма разговора, сеньор де Фонойоса. Но мне нужно слышать ваш голос.       Андрес усмехнулся, глядя на то, как за окном гудит Мадрид. Где-то вдали истошно визжала сирена.       — Хорошо, — продолжила Мария, откладывая ручку. — Давайте без предисловий. Полиция передала мне…       — Полиция передала вам бумагу, в которой сказано, что я могу быть социально опасен, — перебил он, наконец переводя на неё взгляд. Голос его звучал мягко, почти ласково. — Но давайте будем честны, Мария… У вас ведь наверняка есть дела поважнее. В этом городе полно людей, у которых действительно стоит покопаться в голове. Мазохисты, которые годами терпят нелюбимую работу. Домохозяйки, мечтающие задушить своих мужей подушкой. Или, скажем, те же полицейские — вот уж кому точно нужна терапия.       Он наклонился чуть вперед, сокращая дистанцию.       — У вас ведь наверняка есть муж? Или любовник? Кто-то, кто ждет вас дома, пока вы тратите свое драгоценное время на изучение моих "вспышек гнева"... Знаете, — он понизил тон до доверительного шепота, — секс — это гораздо более продуктивная форма терапии. Качественный, животный оргазм исправил бы характер этого мира куда быстрее, чем все ваши блокноты. Вы не думали об этом? О том, что сейчас вы могли бы находиться в гораздо более… приятном положении?       Мария опустила глаза. Но не от смущения. Она не покраснела и не отвела взгляд в сторону. Она посмотрела на чистую страницу в своем блокноте, а затем снова подняла глаза на пациента.       — Вы приплетаете физиологию каждый раз, когда разговор становится для вас неудобным? — Мария чуть склонила голову. —Мужчины вашего типа всегда пытаются свести диалог к этой примитивной теме, когда чувствуют, что их могут начать понима...       — Примитивной? — он изящно посмеялся, откидываясь на спинку кресла и складывая пальцы "домиком". — О, Мария, какая печальная ошибка для женщины вашего ума. Называть примитивным то единственное, что связывает нас с богами — это почти кощунство. Примитивны налоги, правила дорожного движения и... ваши отчеты для суда.       Он сделал небольшую паузу, глядя на неё с выражением снисходительного превосходства.       — Но секс... — Андрес прикрыл глаза, будто смакуя само слово. — Это величайший театр. Но знаете, что я заметил? У людей вашего склада — тех, кто пропитан психологизмом до мозга костей, — никогда не бывает хорошего секса. Вы так глубоко закопались в чужие головы, что собственное тело стало для вас чем-то... грязным? Или, что еще хуже, просто неинтересным. Пока другие живут, вы составляете портреты, живете чужой жизнью. Пока другие сгорают от страсти, вы анализируете химический состав мозга.       Он замолчал на мгновение, сокращая дистанцию взглядом, и окинул её фигуру оценивающим, почти сочувственным вниманием.       — Вы ведь даже в постели не можете выключить своего внутреннего цензора, верно? Наверняка, пока ваш партнер пытается достучаться до вашей души, вы в это время классифицируете его фрустрации. Для вас плоть — это скучно. Или это слишком грубо для такой тонкой натуры?       Мария выдержала эту атаку, не отведя глаз. В кабинете повисла густая пауза, которую она нарушила лишь тогда, когда Андрес уже был уверен в своей победе.       — Понимаете, Андрес, — заговорила она медленно, и её рука буднично потянулась к папке с его делом, словно отодвигая его слова как нечто несущественное. — Ваша попытка отшутиться или перевести тему на мой секс — это лишь повод сделать лишнюю запись в моём пока пустом блокноте.        Андрес поправил манжеты, его лицо снова приняло выражение скучающей благосклонности, хотя в глазах блеснул интерес — она не поддалась на провокацию. Тем временем Мария неспешно провела пальцами по белой странице, словно прощаясь с ней, и с легким хлопком закрыла тетрадь.       — Но, как вы понимаете, ваше нахождение здесь — в ваших интересах. Я могу прямо сейчас сообщить полиции, что вы не заинтересованы в терапии, и тогда они с радостью продолжат копать под вас дальше. А полиция — это как назойливая собака: если она начнет рыть землю, рано или поздно она что-нибудь найдет. — Она сжала губы, — Что же может скрывать "вспыльчивый" господин де Фонойоса под слоем дорогого парфюма? Но это ваше право…        Мария отодвинула блокнот в сторону и посмотрела точно ему в глаза. Она молчала, внимательно глядя на то, как он едва заметно дернул плечом, и медленно отложила ручку.       — Вы свободны, Андрес, — произнесла она ровным, почти равнодушным тоном. — Можете идти. И можете больше не приходить.       Это был первый раз, когда сценарий пошел не по его правилам. Он ожидал давления, уговоров, профессионального занудства — но не того, что его просто вычеркнут.       — Вот так просто? — он приподнял бровь. — Никаких нравоучений на дорожку?       — Вы так отчаянно защищаетесь, Андрес... Ваша броня из цинизма, секса и дешевой философии так плотно подогнана. Рассказываете мне о свободе, а сами заперты в своей голове. Знаете, на что это похоже? — Она сделала паузу, не сводя с него глаз. — Вас похоже предали... Так сильно и так подло, что теперь вы боитесь доверить даже чашку кофе тому, кто может в неё плюнуть. — Она покачала головой. — Вас бросили, верно? И, судя по вашему взгляду, это была женщина, ради которой вы были готовы сжечь этот самый мир.       Андрес почувствовал, как внутри что-то дрогнуло. Образ Татьяны — её смех, её уход, её предательство — на мгновение вспыхнул перед глазами, как ожог. Его пальцы на подлокотнике невольно сжались.       — О... — Андрес выдохнул это с притворным сочувствием, хотя в глазах плясали искры гнева. — Не слишком ли это грубо для государственного психолога, дорогая Мария? Вы ведь только что едва не раздавили хрупкую, ранимую душу пациента. Где же ваша этика? Ваше сострадание? Вы же можете меня ранить...       — Не притворяйтесь, — отрезала она. — Дважды по одной и той же ране бить не больно, Андрес. Вы думаете, что справитесь сами, что вы выше этой терапии, — она встала, возвышаясь над ним. — Но в моих справках, которые читает ваш судья, черным по белому написано: вы обязаны быть здесь каждое воскресенье и каждую среду.       Она взяла ручку и, не глядя на него, размашисто подписала бланк.       — Я признаю вас полностью вменяемым и не нуждающимся в коррекции поведения. И, честно говоря, до смерти скучны в своем желании казаться опасным. Полиция получит отчёт о том, что вы не представляете социальной угрозы и курс терапии завершен досрочно.       — Как благородно с вашей стороны... — Андрес поднялся с кресла и лениво, почти по-кошачьи, подошел к столу.       Мария, не проронив ни слова, кончиками пальцев пододвинула подписанный отчет в его сторону. Он накрыл лист бумаги ладонью, продолжая сверлить её взглядом, и медленно потянул бланк на себя. Внизу официального бланка красовалась её размашистая подпись. Он взял документ в руки и усмехнулся одним уголком губ.       — Вы дарите мне свободу так легко, Мария... — он склонил голову набок, понизив голос до вкрадчивого полушепота. — Вы уверены, что не совершаете ошибку, оставляя, по словам полиции, опасного для общества человека, без присмотра?       Но Мария уже не слушала. Она демонстративно отвернулась к тумбе, с сухим стуком выдвинула ящик и достала стопку новых документов. Для неё разговор был окончен.       Андрес замер, ожидая ответа, какого-то последнего слова или хотя бы мимолетного взгляда, который подтвердил бы его значимость. Но она лишь молча начала заполнять новый бланк. Быстрый, уверенный почерк, скрип перьевой ручки по бумаге — этот звук сейчас был громче любого оскорбления.       Он приподнял документ, слегка сведя брови, и медленно направился к двери. Его шаги по паркету были бесшумными. Уже взявшись за ручку, он обернулся. Мария всё так же, с идеально ровной, спокойной осанкой, заполняла бумаги, не удостоив его даже секундным вниманием. Он простоял так пару мгновений, всматриваясь в этот непоколебимый профиль, будто пытаясь найти хоть одну зацепку, а затем вышел, тихо прикрыв за собой дверь.       Только когда щелчок замка окончательно отрезал его от кабинета, Мария положила ручку. Глубоко выдохнув, она подняла глаза и посмотрела на пустую дверь, за которой скрылся Андрес де Фонойоса.              

***

      Андрес медленно вращал стакан, наблюдая, как янтарная жидкость лениво облизывает стеклянные стенки. В бликах виски отражалось пламя камина, дрожащее и нестабильное.       — Ты так и будешь молчать? — Серхио сверлил его взглядом, но Берлин даже не поднял головы. — То, что на тебя ничего не нашли — это чистая удача, Андрес. Ты понимаешь, что если они продолжат искать дальше, то могут найти то...       — Если они не нашли сейчас, — перебил Андрес, наконец поднимая глаза на брата, — то не найдут и потом. Все мои дела были выполнены профессионально. Ни одна деталь не выведет их на меня. Можешь не забивать голову этой мелочью.       Этот разговор он считал занудным — пустая трата времени, которую хотелось закончить как можно скорее. Серхио заметил это, почувствовал непреодолимую стену и расслабил плечи, сдаваясь. Он так и не сделал ни глотка из своего стакана. Оставив его на столике, Серхио еще раз долго, с горечью посмотрел на брата и медленно встал.       Андрес сидел неподвижно. Его взгляд переместился на камин. В полированном дереве над каминной полкой мелькнуло что-то сверкающее и темное. Он прикрыл глаза, чувствуя странную тяжесть в воздухе.       — Удача... — раздался за спиной вкрадчивый женский голос. — Как часто вы, жалкие люди, используете это слово, чтобы оправдать то, чего не в силах понять.       Берлин открыл глаза и медленно повернул голову через плечо. У самой двери стоял силуэт девушки. Серхио прошел прямо сквозь то место, где она находилась, даже не обернувшись — он её не видел. Она же изящно отодвинула корпус назад, словно опасаясь, что он может задеть подол её невидимого платья.       Андрес развернулся боком, не понимая, кто это и как она могла пробраться в его дом. Она чуть склонила корпус, провожая взглядом вышедшего Серхио, и повернулась к хозяину дома.       Она была высокой и пугающе изящной. Распущенные волосы каскадом падали на плечи, завиваясь крупными кольцами на самых концах. Но внимание Андреса приковали глаза: угольно-черные, с тонкой, ярко-красной каймой по самому краю радужки. Ему показалось, что это отсвет пламени, но когда она подошла ближе, он понял, что этот пугающий багрянец живет внутри неё.       — Кажется, ему совершенно не хватает стиля... — она брезгливо закатила глаза, глядя на закрытую дверь, а затем посмотрела на Андреса. На её губах заиграла настоящая дьявольская улыбка. — Хотя за его душу можно было бы поторговаться... из чистого любопытства, в копилочку, для галочки... но здесь, — она сделала шаг к нему, — здесь определенно есть что-то повкуснее.       Андрес не шелохнулся. Он лишь чуть приподнял стакан, глядя на неё сквозь дрожащие блики виски с видом человека, который оценивает подлинность сомнительной картины.       — Любопытно... — его голос прозвучал мягко, почти с наслаждением.       — О, люди так расточительны в своих словах... Бросаются ими, будто это ничего им не стоит. Просят дьявола о помощи, а когда он приходит — делают лицо, полное святого негодования.       — Мое воображение сегодня превзошло само себя... Что на этот раз?       Андрес свел брови, не понимая ни её появления, ни смысла этого абсурдного монолога. Он привык к загадкам, но эта женщина не вписывалась ни в одну из его логических схем. Она подошла на пару шагов ближе.       — О, у меня много имен... — она небрежным жестом откинула волосы назад. — Я — Альма. Ужасно, согласна... Даже кажется безвкусно, но отец настоял... — она повела глазами к бровям и разочарованно покачала головой. — В переводе это значит "душа". Старик считает это верхом остроумия: отправить за твоей душой ту, чье имя буквально её олицетворяет. Он вообще большой любитель метафор и красиво говорить... иногда мне кажется, что он больше поэт, чем властелин преисподней. Но, как видишь, чувство юмора у него специфическое.       — Значит, Альма, — он усмехнулся, стараясь сохранить привычную маску превосходства. — Обычно после второй бутылки ко мне приходят черти попроще, без красной окантовки в глазах. Слишком дорогая галлюцинация даже для этого... виски.       — О, милый, — она подошла совсем близко, и от нее не пахло духами — пахло озоном и жженым сахаром. — Галлюцинации не вытаскивают твою задницу из-под носа у жандармов. Твоя удача — это моя работа. А вместо благодарности я слышу оскорбления, — она закатила глаза, вспоминая. — Хотя... лет так... триста назад... меня один старик назвал "чёртовой шлюхой". Но это было скорее комплиментом... Ну, да. Он продал мне душу за пару паршивых лет, чтобы продолжать трахать девиц в свои восемьдесят девять... Ужасное, дряблое зрелище... А я еще и "шлюха"... Отвратительно даже для меня.       Она заливисто рассмеялась. Берлин, чувствуя, как по спине пробегает холодок, отвернулся и медленно встал, чтобы поставить стакан. Но когда он повернулся обратно — место было пусто. Он лихорадочно осмотрел комнату.       — Невероятно... — её голос раздался у него за спиной, со стороны каминной полки.       Он резко обернулся на голос. Она стояла там и рассматривала старинные золотые часы эпохи Людовика XIV — его самый ценный трофей. Она медленно провела по чеканному металлу длинным пальцем. Андрес замер. Его рациональный мир трещал по швам: она двигалась быстрее звука.       — Мой отец бы оценил это... И то, каким дерзким способом это было получено, — она прикусила губу, с искренним восторгом разглядывая краденую вещь.       — Ты кто такая? — голос Берлина стал жестче, в нем прорезались нотки настоящей угрозы.       — О, я же вроде представилась? — она свела брови и с комичным недоумением посмотрела на него, будто он был тугодумом.       — Как ты сюда попала? — он сделал шаг к ней, его голос становился всё грубее.       — Ты сам меня позвал... — Альма чуть склонила голову, и в её глазах вспыхнул тот самый красный огонь. — Неужели ты забыл ту ночь в Париже? Когда стоял под дождем, зная, что всё свалилось к чертям? Ты тогда проклял всё на свете, послал небо к чёрту и сказал, что продал бы душу самому дьяволу, чтобы не чувствовать то, что накопилось в твоей душе? — Она сделала паузу и улыбнулась. — Что ж, Андрес... Твоя просьба показалась мне... занятной. И я пришла за первым взносом.       

***

      Ночь тянулась длинным, вязким сном, больше похожим на кошмар. Когда морок наконец сменился пробуждением, Андрес еще долго не открывал глаза, пытаясь нащупать границу между бредом и реальностью.       — О, — послышался знакомый бархатный голос, будто эхо того самого сна. — Сны могут многое сказать о внутреннем мире...       Андрес тяжело выдохнул, не размыкая век. Затем он медленно повернул голову по подушке. Первое, что увидели его сонные глаза — тонкий силуэт той самой, которую он прошлым вечером назвал галлюцинацией. Он снова прикрыл глаза, надеясь, что она исчезнет.       — Люди зовут это кошмаром... — продолжала Альма, не обращая внимания на его сопротивление. — Но то, что тебе уже которую ночь снится Татьяна... это не кошмар, Андрес. Это мазохизм. Или в этот раз была другая женщина?       Берлин открыл глаза. Альма стояла у окна, безразлично рассматривая свой огненно-красный маникюр. Она говорила об этом так буднично, словно обсуждала погоду, но в горле у Андреса мгновенно пересохло.       — Ну твоя бывшая, конечно, и дрянь... Трахаться с сыном своего мужа — это даже по нашим меркам не самый изысканный грех, — она подняла взгляд на потолок, задумчиво прикусив губу. — Но как эффектно она разрушила твой карточный домик, а? Знаешь, я могла бы предложить тебе её голову на серебряном блюде. Или его... Они явно заслуживают изощренной пытки. Хочешь, я сделаю так, что они будут умолять тебя о смерти, глядя друг другу в глаза?       Он только набрал в легкие воздуха, чтобы ответить, но она тут же резко приблизилась к нему, почти коснувшись его лица, и помахала ладонью, прерывая.       — О, нет-нет, — она выставила руку вперед, — не нужно лгать, что ты не хочешь мести. Не трать мои нервы. Я умею читать твои мысли... Вообще, это ужасно утомляет. В человеческих головах слишком много мусора, — она закатила глаза, — но подсматривать за твоей яростью бывает весьма... занятно.       Она быстро, хищно улыбнулась и присела на самый край его кровати. В этот момент дверь открылась. Серхио замер на пороге.       — Ты так долго спал, — начал брат тихо, поправляя очки. — Я уже начал беспокоиться, не случилось ли чего. Ты вчера был очень... неспокойным.       Альма картинно закатила глаза на его появление и нехотя склонила голову набок. Её лицо исказила гримаса невыносимой брезгливости.       — Его занудство скоро начнет конденсироваться на стенах, — прошипела она, проходя мимо Серхио, который её в упор не замечал. — Как ты его терпишь? Он же ходячая таблица.       Берлин бросил недовольный взгляд на Альму. В душе он был с ней чертовски согласен, но всем видом хотел показать, что её навязчивое присутствие раздражает его куда сильнее, чем морализаторство брата.       — Я сегодня уеду в Толедо, — продолжал Серхио, сверяясь с какими-то записями. — Мартин приедет к вечеру, говорит, у него важные новости для плана. Я постараюсь вернуться к этому времени.       Альма в это время стояла за спиной Серхио, уморительно и зло кривляясь, беззвучно повторяя его манеру поправлять очки и монотонно бубнить. Серхио уже взялся за ручку двери, но внезапно обернулся:       — Сегодня среда. Ты не пойдешь к психологу?       Альма замерла и с живым интересом перевела взгляд на Андреса. Тот медленно поднялся с кровати, переводя взгляд с пустой для Серхио точки, где стояла демоница, на брата в дверях.       — Она подписала мне освобождение, — он начал медленно растирать запястье, восстанавливая кровообращение. — Не вижу смысла больше тратить время на этот цирк.       Серхио кивнул, удовлетворенный ответом, и вышел. Альма тут же повернулась к Берлину, изогнувшись всем телом, как кошка.       — Разве? — она насмешливо свела брови.       — Если мне чудится такая чертовщина, — Андрес поднял на неё тяжелый взгляд, не поднимая головы, — то мне не психолог нужен... — он медленно выпрямился, поднимая подбородок выше, — а психиатр. И смирительная рубашка из хорошего шелка.       Альма мягким, крадущимся шагом подошла к нему вплотную.       — О, твои слова про секс в том кабинете... — она облизала губы, и её глаза на мгновение вспыхнули алым. — "Качественный, животный оргазм исправил бы этот мир"... Слишком вкусно звучало для человека, который претендует на святость. Ты ведь сам хотел её, Андрес. Хотел сорвать эту маску профессионализма вместе с её блузкой. Тебе стоит вернуться туда. Закончить... начатое.       Она провела ледяным пальцем по его ключице.       — Ты опоздала со своими советами, — Андрес лениво потянулся к запонкам на столике, даже не глядя в её сторону. — Скучная женщина в скучном костюме. Её мнение обо мне волнует меня не больше, чем вчерашняя газета.       Альма издала короткий, лающий смешок и в мгновение ока оказалась прямо перед ним, заглядывая в лицо снизу вверх. Её голос стал вкрадчивым, патологически ласковым.       — Скучной? Неужели? Тогда почему же ты так сильно сжал челюсти, когда она назвала тебя "пустым местом"? Ну, не так прямо, конечно, но дала это понять... — она протянула руку и почти коснулась его лица холодным дыханием. — Я ведь чувствовала, как твоё эго заскулило от боли... Она не просто выставила тебя за дверь, Андрес... Она тебя не заметила. Для неё ты — не великий Берлин, не гений краж и не роковой мужчина. Ты для неё — папка, которую она закрыла с облегчением. Тебе невыносимо, что кто-то посмел остаться равнодушным к твоему сиянию.       Альма мягким, крадущимся шагом подошла к нему вплотную. Она склонила голову, изучая его лицо с почти научным интересом.       — Ты можешь сколько угодно разыгрывать оскорбленную невинность, — её голос стал вкрадчивым, как шепот змеи. — Но я видела, как расширились твои зрачки, когда она захлопнула свою папку.       — Ты приписываешь мне чужие слабости, Альма, — Андрес лениво потянулся к запонкам, демонстративно игнорируя близость демона.       — Ты называешь её... скучной? Но внутри ты уже переписал сценарий вашего диалога. Ты ведь не считаешь её занудным психологом, Андрес. Пока она отвечала тебе спокойным голосом, ты ведь уже представлял, как сбрасываешь всё с её стола, чтобы разложить её там же, среди её дурацких отчетов, и посмотреть, останется ли её голос таким же спокойным, когда она будет задыхаться от тебя.       Берлин на мгновение замер, и в комнате стало ощутимо холоднее. Иней начал расползаться по стеклам окон причудливыми, острыми иглами.       — Твои фантазии так же вульгарны, как и твоё имя, — отрезал он, хотя в его голосе проскользнула опасная нота.       — Мои фантазии — это твои отражения, милый, —Она прикусила губу, глядя на него с хищным восторгом. — Именно поэтому ты мне так нравишься. Знаешь, любовь — это такое бесполезное, громоздкое чувство... оно делает людей слабыми и предсказуемыми. Но ты... ты не умеешь любить. В твоем мире существует только один бог и один объект обожания — ты сам. Твой нарциссизм — это самое прекрасное, что в тебе есть. Ты любишь только своё отражение в чужих глазах, и именно это делает тебя таким... вкусным.       Берлин встал, демонстративно игнорируя её прикосновение и проходя сквозь неё к зеркалу.       — Чертовщины в тебе столько, что хватило бы на небольшой легион. Именно поэтому я хочу принести твою душу отцу как свою главную победу. Такое изысканное... зло не должно пропадать в чистилище. А до рая твоя душонка.. прости, но не дотягивает...       — Убирайся к черту, Альма, — бросил он через плечо, поправляя воротник шелкового халата. — Ты начинаешь утомлять меня даже больше, чем чувство вины.       — О, милый... — она оказалась прямо за его спиной в отражении зеркала, хотя он не слышал шагов. — Я не могу уйти. Я всегда с тобой. Я в тебе. В каждой твоей подлой мысли, в каждой капле твоей больной крови. Я — и есть твоя душа.       Она улыбнулась так дьявольски-красиво, что температура в комнате мгновенно упала еще на несколько градусов, и иней тонким узором тронул края зеркала.