Вкус вечности

Бог всегда путешествует инкогнито.

      Холодный ноябрьский дождь стучал по крыше темно-синего "Роллс-Ройса", словно пытался пробиться внутрь, достучаться до тех, кто ехал в уютной кожаной капсуле, отгороженной от мира. За тонированными стеклами мелькали укутанные в туман холмы Шотландии — серые, безжизненные, бесконечные. Гермиона Грейнджер, прижавшись лбом к холодному стеклу, следила, как капли дождя, сливаясь в ручьи, рисовали на нем временные карты неведомых земель. Земель, ведущих прочь от дома. Прочь от нормальности. — Мы почти на месте, дорогая, — голос матери прозвучал мягко, но в его тоне чувствовалась стальная нотка, знакомая Гермионе с тех пор, как начались эти «особые обстоятельства».       Тея Грейнджер, урожденная Шеппард, сидела напротив, ее поза была безупречно прямой, а руки, сложенные на коленях, не выдавали ни тени волнения. Но Гермиона, с ее новообретенной, мучительной чувствительностью, улавливала легкую дрожь в энергетическом поле матери — тонкую, как паутина, рябь тревоги. — «Почти на месте», — пробормотала Гермиона, не отрываясь от окна. — В Богом забытой дыре посреди гор. Звучит многообещающе. Особенно для школы-интерната. — Это не просто школа-интернат, Гермиона, — поправила ее Тея. Ее глаза, обычно теплые и карие, сейчас казались темными и глубокими, как колодцы, хранящие секреты. — Это «Амбрасия». Один из древнейших и самых уважаемых Институтов для… особо одаренных. — Одаренных, — с горькой иронией повторила девочка. — Ты имеешь в виду уродов. Детей, которые видят то, чего не должны. Слышат то, о чем не говорят. Которым являются кровавые видения во снах.       Последние слова вырвались сдавленно. Вспышка: алый на белом, искаженное болью лицо незнакомца, чувство падения, пронзительный крик, который был слышен только ей. Гермиона сглотнула комок в горле, чувствуя, как глаза начинают предательски гореть. — Ты не урод, — голос матери стал тише, но не потерял твердости. — У тебя дар. Дар, который тебе передала я. Дар, который много поколений жил в крови женщин нашей семьи. — Шаманская кровь. Да, ты говорила, — Гермиона наконец отвернулась от окна, устремив на мать взгляд, полный немого обвинения. — Почему ты никогда раньше не рассказывала мне? Почему я должна была узнать об этом, когда у меня начались… эти приступы?       Тея вздохнула, и в этот миг она выглядела усталой, древней, гораздо старше своих сорока с небольшим лет. — Я надеялась, что кровь разбавится, ослабнет. Что ты сможешь жить обычной жизнью. Моя мама, твоя бабушка, могла лишь смутно чувствовать погоду или настроение людей. Я… я вижу сны, которые иногда сбываются. Но ты… твой дар проявился так ярко и так рано. Такой силы я не встречала. «Амбрасия» — единственное место, где тебя смогут понять. Где научат управлять этим, а не бояться своего же разума.       Машина плавно свернула с асфальтированной дороги на узкую, вымощенную старинным булыжником аллею, обсаженную голыми, причудливо изогнутыми деревьями. Сквозь пелену дождя впереди вырисовывались силуэты могучих ворот и высокая, темная ограда.       Паника, холодная и липкая, сжала сердце Гермионы. — Мама, пожалуйста, — ее голос сорвался на шепот, в нем звучала отчаянная мольба. — Давай просто развернемся и поедем домой. Я буду тихой. Я буду принимать те таблетки, которые выписал доктор. Я буду делать все, что угодно, только не оставляй меня здесь. Посмотри на это место! Оно выглядит… готично и жутко.       Она бросила взгляд вперед, на спину водителя. Мистер Добсон, немолодой, невозмутимый мужчина, который возил ее в школу с первого класса, казался каменной глыбой. — Мистер Добсон, пожалуйста, — взмолилась Гермиона. — Скажите ей. Скажите, что эта идея безумна. Что нельзя отдавать ребенка в какую-то сектантскую школу в горах!       Добсон встретил ее взгляд в зеркале заднего вида. Его глаза, обычно добродушные, сейчас выражали лишь глубокое сожаление. — Мисс Гермиона, ваша мать желает вам только добра. Она изучила этот вопрос вдоль и поперек. «Амбрасия» имеет безупречную репутацию, — его голос был спокоен, но бескомпромиссен. — Иногда то, что кажется нам страшным и чужим, в итоге становится настоящим домом.       Это был приговор. Предательство со стороны последнего союзника. Гермиона откинулась на спинку сиденья, чувствуя, как отвратительные слезы обиды наконец прорываются наружу и текут по щекам, горячие и горькие. Она яростно вытерла их кулаком. — Я вас ненавижу, — прошептала она, глядя в окно, но слова были обращены к обоим. — Вы оба бросаете меня.       Тея пошевелилась, словно желая обнять дочь, но остановилась. Вместо этого она сказала, и в ее голосе зазвучала мелодия, странная, почти гипнотическая — тот самый отголосок шаманского дара, умение вкладывать в слова успокоение, убеждение: — Ты встретишь там таких же, как ты. Детей, которые слышат песню растений, разговаривают с ветром, видят сквозь время или меняют реальность силой мысли. Ты будешь среди тех, кто поймет тебя с полуслова. Кто не испугается, когда ты расскажешь о своих видениях. Ты найдешь друзей, Гермиона. Настоящих. А еще… тебя будут учить. Не просто математике и литературе. Тебя научат летать. В прямом смысле этого слова.       Машина замедлила ход перед массивными железными воротами с замысловатым кованым орнаментом, в котором угадывались крылатые львы, фениксы и незнакомые созвездия. Ворота бесшумно распахнулись, словно их стерегли невидимые стражи.       И тогда Гермиона увидела ее. Школу «Амбрасия».       Это был не просто замок. Это было видение из античной поэмы, воплощенное в темном камне и стрельчатых окнах. Главное здание вздымалось в свинцовое небо остроконечными шпилями и островерхими крышами, но в его архитектуре чувствовалась не готическая тяжесть, а невероятная, почти божественная гармония. Легкие аркады, похожие на римские акведуки, опоясывали внутренние дворы. Изящные башенки были увенчаны не горгульями, а статуями крылатых коней и мудрых сов. Всюду вились живые изгороди, даже в ноябре сохранявшие изумрудную зелень, и угадывались очертания лабиринта. Это место дышало могуществом, древностью и холодной, безжалостной красотой.       «Как будто в гостях у богини», — промелькнуло в голове у Гермионы.       И в этот миг, в одном из высоких окон, освещенном изнутри теплым золотистым светом, появилась фигура.       Женщина.       Она стояла неподвижно, наблюдая за подъезжающей машиной. Даже с такого расстояния и сквозь завесу дождя было видно, что она невероятно красива. Высокая, с осанкой царицы, с волосами цвета воронова крыла, уложенными в сложную, древнюю прическу. Ее лицо было безупречно-бледным, черты — резкими и одновременно совершенными, высеченными будто из мрамора. Но больше всего поражали глаза. Даже издали они казались бездонными, темными, поглощающими весь окружающий свет.       Гермиона почувствовала странный холодок в животе — не страх, а благоговейный трепет, смешанный с инстинктивной осторожностью. Это была красота, не принадлежащая смертному миру. Красота, остановившаяся вне времени. — Это директор, — тихо сказала Тея, следуя за взглядом дочери. — Беллатрикс Блэк.       Машина остановилась на круглой площадке перед величественными ступенями, ведущими к дубовым дверям, в которые могли бы въехать два всадника бок о бок. — Пора, — сказала Тея, и ее голос дрогнул, выдавая, насколько эта сцена дается ей тяжело.       Дверь открыл все тот же невозмутимый Добсон. Холодный влажный воздух ворвался внутрь, пахнущий хвоей, мокрым камнем и чем-то еще… чем-то электрическим, живым.       Гермиона вышла, плотнее закутавшись в пальто. Она посмотрела на мать, которая тоже вышла и стояла, слегка побледнев, глядя на величественный фасад. — Ты… ты зайдешь? Познакомишь меня? — в голосе девочки снова прозвучала надежда, последний проблеск.       Тея покачала головой, и ее глаза наполнились невысказанной болью. — Мне нельзя. Правила. Родители не обычных… да и обычных тем более…то есть, тех, кто не обладает даром, не могут переступать порог «Амбрасии». Это может нарушить хрупкое энергетическое поле школы. Я… я буду писать. Каждую неделю.       Она сделала шаг вперед и, наконец, обняла дочь — крепко, отчаянно, как будто впитывая в себя ее запах, ее тепло. — Будь храброй, моя умная, сильная девочка. Ты — кровь шаманов и разум ученых. Ты справишься. Ты найдешь здесь себя. Обещай мне, что попробуешь.       Гермиона ничего не ответила. Она просто стояла, чувствуя, как тепло мамы сменяется всепроникающим холодом одиночества. Дождь мелко струился по ее лицу, смешиваясь со слезами.       Тея отпустила ее, быстро повернулась и села в машину, не оглядываясь. Дверь захлопнулась. Темно-синий «Роллс-Ройс» бесшумно тронулся с места, сделал круг и скрылся в тумане за воротами, которые так же бесшумно закрылись.       Гермиона осталась одна. Под холодным ноябрьским дождем. Перед дверями древней школы, названной в честь напитка богов. Под взглядом прекрасной и вечной директрисы, чье имя было Блэк — Черная.       В ее ушах все еще звучали слова матери: «Ты найдешь здесь себя».       Но глядя на темные, бездонные глаза в окне, Гермионе Грейнджер казалось, что она стоит на пороге мира, где ее ждут не столько ответы, сколько такие вопросы, о существовании которых она даже не подозревала. И первым из них был: что скрывается за божественной красотой женщины, правящей этим странным и прекрасным местом?       Дождь, словно почувствовав момент драмы, усилился, застучав по камням площадки настойчивым барабанным боем. Гермиона стояла, вцепившись в ручку своего чемодана так, что пальцы побелели. Машина исчезла, поглощенная туманом и аллеей, но на ее месте возникло другое присутствие – тихое, абсолютное и леденяще осознанное.       Дубовые двери «Амбрасии» распахнулись без единого звука. На пороге, залитая теплым светом изнутри, стояла женщина, которую Гермиона видела в окне.       Близость не сделала ее менее поразительной. Напротив, детали лишь усиливали впечатление неземного совершенства. Беллатрикс Блэк была облачена не в мантию или строгий костюм, а в длинное платье из тяжелого темно-серого шелка, покроем напоминавшее то ли тунику древнеримской царицы, то ли одеяние жрицы. Ее черные волосы были убраны в сложную, но элегантную прическу, открывавшую идеальную линию шеи и безупречные черты лица. Кожа была настолько белой, что казалась фарфоровой, подчеркивая темноту глаз и алый контур губ. Она не улыбалась. Она просто наблюдала.       «Богиня», — снова, уже не мысленно, а почти осязаемо, пронеслось в голове у Гермионы. Но это была богиня зимы – прекрасная, вечная и безжалостно холодная. — Гермиона Грейнджер. Добро пожаловать в «Амбрасию», — голос Беллатрикс был низким, мелодичным, но лишенным тепла. Он заполнил пространство между ними, четкий и ясный, как удар колокола. — Подойдите. Не заставляйте дождь выполнять свою работу лучше, чем необходимо.       Слова были прямым указанием, но сказаны без раздражения. Скорее, с легкой усталой терпимостью, как к нерасторопному ребенку. Гермиона, поколебавшись секунду, заставила ноги двигаться. Она поднялась по ступеням, чувствуя, как каждый шаг приближает ее к этому человеку – или существу. Запах школы обволок ее: старые книги, воск для паркета, сухие травы и тот же едва уловимый электрический заряд, что висел в воздухе снаружи.       Переступив порог, Гермиона оказалась в просторном вестибюле с высоким сводчатым потолком. Пол был выложен мраморной мозаикой, изображающей созвездия, некоторые из которых она не могла опознать. Вместо факелов или люстр мягкий свет исходил от самих стен – от замурованных в камень больших кристаллов, мерцавших внутренним сиянием.       Беллатрикс жестом, полным непринужденной власти, указала на скромную вешалку у стены. — Оставьте здесь верхнюю одежду и сумку. Их доставят в ваши покои.       Гермиона молча выполнила сказанное, снимая мокрое пальто с обреченным видом заключенной, готовящейся к казни. Когда она обернулась, директриса уже стояла в нескольких шагах, изучая ее тем же безэмоциональным, всевидящим взглядом. — Ты будешь жить на четвертом этаже Западной башни. Вы отнесены к категории «Прорицатели и Оракулы». Ваш дар, как мне сообщили, проявляется в спонтанных, неконтролируемых видениях, часто связанных с травмой или сильными эмоциями. Здесь вас научат их контролировать, фильтровать и, если понадобится, вызывать по желанию.       Она повернулась и пошла вглубь вестибюля, и Гермионе ничего не оставалось, как последовать. Походка Беллатрикс была бесшумной и плавной, словно она не касалась пола. — «Амбрасия» существует по собственным законам, мисс Грейнджер. Первый и главный: неразглашение. То, что вы видите здесь, способности других учеников, устройство школы – остается в этих стенах. Для внешнего мира мы – закрытая частная академия для одаренных детей со сложной программой. Вы будете придерживаться этой легенды.       Она говорила ровно, как будто диктовала заученную лекцию. — Второе. Структура. Школа разделена по этажам в соответствии с природой дара. Ваш этаж – Прорицатели. Третий этаж – Оборотни и Териоморфы. Второй – Друиды и Натураманты. И первый… — она на миг замедлила шаг, — вампиры и те, чья природа связана с ночным миром и трансформацией жизненной силы.       Они подошли к центральной лестнице, широкой и изогнутой, которая уходила вверх, на все четыре этажа. Гермиона рискнула задать вопрос, который жег ее с той самой минуты, как она услышала о директоре-вампире. — А к кому относитесь вы? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул.       Беллатрикс остановилась и медленно повернула голову. Ее темные, почти гипнотические глаза встретились с взглядом Гермионы, и девочке показалось, что на мгновение в их глубине промелькнула искра – не гнева, а скорее холодного любопытства, как если бы редкая бабочка внезапно заговорила. — Всему свое время, мисс Грейнджер, — произнесла она, и каждый звук был отточен, как лезвие. — Здесь мы учимся не спешить с выводами. Моя природа… не является секретом. Но вашим первым уроком должно стать понимание, что не все вопросы требуют немедленного ответа. Иногда ответ приходит сам, когда спрашивающий становится достаточно мудр, чтобы его услышать.       Она снова двинулась вперед, поднимаясь по лестнице. Гермиона, следуя за ней, чувствовала жгучую смесь разочарования и странного возбуждения. Эта женщина не давала ничего просто так. — Контакты между этажами не запрещены, но и не поощряются без причины. Учебная программа у всех разная. Завтрак, обед и ужин – в общем рефлектории на цокольном уровне. После отбоя покидать свои этажи строго воспрещается. Это правило безопасности, а не дискриминации, — она бросила на Гермиону взгляд, в котором читалось предупреждение. — Силы некоторых учеников в ночное время могут быть… непредсказуемы.       Они прошли по длинному коридору четвертого этажа. Стены здесь были окрашены в мягкий серебристо-серый цвет, а на стенах висели не картины, а странные абстрактные гобелены, чьи узоры, если смотреть на них подолгу, начинали медленно двигаться, перетекать. — Ваша комната здесь, — Беллатрикс остановилась у двери с табличкой «407». — Ваша соседка – тоже прорицательница, Лира Эванс. Она уже здесь год. Она поможет вам освоиться.       Директриса повернулась к Гермионе, сложив руки перед собой. Ее осанка, ее взгляд, сама аура вокруг нее излучали абсолютную, неоспоримую власть. Но не враждебность. Скорее, отстраненность векового утеса, наблюдающего за прибоем человеческих жизней. — Правила ясно изложены. Расписание занятий вы получите за завтраком. Ужин через час. Вы свободны, мисс Грейнджер.       Она собиралась уйти, но Гермиона, движимая внезапным порывом, снова заговорила: — А что если… что если мне не понравится? Если я не смогу контролировать… это?       Беллатрикс Блэк замерла. Затем медленно, почти механически, повернула голову. В ее глазах не было ни сочувствия, ни одобрения. Была лишь холодная, честная оценка. — Тогда, — произнесла она так тихо, что Гермионе пришлось замереть, чтобы расслышать, — вы примете свою судьбу и будете страдать от нее. «Амбрасия» дает инструменты. Сила воли, чтобы воспользоваться ими, должна исходить от вас. Мы не лечим. Мы обучаем. Выживете вы или сломаетесь – зависит от вас и только от вас.       С этими словами она развернулась и пошла прочь, ее строгое теплое платье не шелохнулось, а шаги не издали ни звука. Она растворилась в полумраке коридора, оставив Гермиону одну перед дверью в ее новую жизнь.       Гермиона вздохнула, положила ладонь на холодную ручку двери и на мгновение закрыла глаза. В ушах все еще звучал тот низкий, мелодичный голос, лишенный тепла: «Всему свое время».       Она не знала, бояться ей этого места или восхищаться им. Но она знала одно: Беллатрикс Блэк была самым загадочным и самым опасным существом, которое она когда-либо встречала. И каким-то странным образом это придавало ей решимости. Она открыла дверь и вошла внутрь.