Часть 2
8 февраля 2026 г., 21:00
❝ Будь я сатаной, я бы наверно горевал! Потому что каждая погибшая душа напомнила бы мне мое собственное падение, мое собственное отчаяние и составила бы новое препятствие между мной и небом! Помните, сам дьявол был некогда ангелом! ❞
Комната 407 оказалась просторной, но уютной. Две кровати с темно-синими балдахинами стояли у противоположных стен. У каждой было свое окно, выходящее в ночной сад, и небольшой письменный стол, заваленный книгами и странными предметами: хрустальными шарами, колодами карт с причудливыми символами, свертками пергамента. В воздухе витал сладковатый запах ладана и сушеных трав. У окна сидела девушка лет тринадцати, с вьющимися каштановыми волосами и широко распахнутыми серыми глазами, которые казались слегка расфокусированными, будто она смотрела сквозь стены. На коленях у нее лежала книга без названия на корешке, а пальцы медленно перебирали нити сложного узла из разноцветных шнурков. — Ты должна быть Гермионой, — сказала она, не поднимая взгляда от узла. Голос у нее был тихий, певучий. — Я видела, как ты подходила. Твоя аура была... колючей. Как ежик, который забрался в металлическую коробку. Гермиона смущенно поставила свой чемодан. — Здравствуйте. Вы Лира? Девушка наконец посмотрела на нее и кивнула, слабая улыбка тронула ее губы. — Да. Не стоит говорить «вы». Мы здесь все на одном... ну, на разных этажах, но в одной лодке. Рада тебе. Место у окна свободно. Гермиона подошла к указанному месту, чувствуя на себе мягкий, но неотрывный взгляд Лиры. Молчание стало неловким. — Эта школа... — начала Гермиона, подбирая слова. — Директриса... мисс Блэк. Она всегда такая...? — Холодная и прекрасная, как айсберг при лунном свете? — закончила за нее Лира, снова погружаясь в свой узор. — Да. Всегда. Она не спит, знаешь ли. По крайней мере, не так, как мы. Она патрулирует коридоры ночью. Говорят, она слышит сердцебиение мыши на другом конце сада и может учуять страх за милю. Но она справедлива. Никогда не наказывает без причины. И никого не ела... по крайней мере, за последние несколько столетий точно. Это хороший знак. Гермиона уставилась на нее. — Ты шутишь. — Насчет поедания? Нет, — Лира серьезно покачала головой. — Вампирам этажей разрешено... охотиться, но только на специально привезенных животных и под строгим надзором. Нарушение карается солнечными камерами. Не подумай. Стереотипы по поводу солнца и прочей глупости это ересь. Вампиры прекрасно могут жить под солнцем. Но не в огромном количестве. Очень неприятно, я слышала. Вопросы роились в голове у Гермионы, как пчелы. — А... а кто еще здесь учится? Я никого не знаю. Лира отложила узел и придвинула свое кресло поближе, ее глаза заблестели с интересом рассказчика. — О, тут полно интересных людей. Разделение, как тебе, наверное, сказали, по этажам. На нашем, четвертом, Прорицатели и Оракулы. Тут, кроме нас, много кого, например, есть Луна Лавгуд. Она... особенная. Видит существ, которых не видит никто другой, и разговаривает с духами воздуха. Иногда она права настолько, что это пугает. На третьем, у Оборотней и Териоморфов, — ее голос понизился, — там Гарри Поттер. Он не совсем оборотень в классическом смысле. У него... связь с фениксом. Может частично превращаться, чувствовать огонь, перерождаться как феникс из пепла после тяжелых ран. Это большая редкость. С ним его друг, Рон Уизли. У Рона дар кинеморфа — он может превращаться в ирландского сеттера. Чистая, простая трансформация, но он ее стесняется. — А на втором? Друиды? — Да. Там Джинни Уизли, сестра Рона. У нее дар к растениям. Они растут и цветут от ее прикосновения, а она слышит их шепот. И Андромеда Тонкс — она не ученица, она старшая на этаже и помощница преподавателя. Может изменять свою внешность, как хамелеон, и разговаривать с землей. — И первый... вампиры, — прошептала Гермиона. Лира кивнула, и в ее глазах мелькнула тень осторожности. — Там... сложная публика. Элита. Драко Малфой — чистокровный вампир, один из самых старых родов. Холодный, высокомерный, но чертовски сильный. С ним его тень, Пэнси Паркинсон. Она — эмпат-гематомант. Чувствует эмоции других, но подпитывается... ну, в общем, ей нужен близкий контакт с теми, у кого сильные переживания. И Люциус Малфой, отец Драко, — он здесь не учится, он Заместитель директора по ночному распорядку и главный наставник этажа. Гермиона пыталась все это уложить в голове. — А учителя? Кто нас будет учить? Лира задумчиво потерла виски. — У каждого этажа свои наставники. Наш, у Прорицателей, — Минерва МакГонагалл. Она — аугур. Видит возможные ветви будущего и учит нас различать вероятности. Строгая, справедливая, превращается в дымчатую кошку, когда медитирует. На этаже оборотней главный — это сама директриса, Беллатрикс Блэк. Она лучший специалист по трансформациям. У Друидов — профессор Диппет, старый, мудрый, но он редко появляется. Чаще с ними работает Андромеда Тонкс. А на этаже вампиров... там несколько. Теорию магии и историю «Амбрасии» всем читает Альбус Дамблдор. Он... не принадлежит ни к одной категории. Он просто Дамблдор. Знает все, но говорит загадками. А еще есть Нарцисса Малфой, жена Люциуса. Она преподает этикет, древние языки и искусство контроля. Она так же холодна и прекрасна, как директриса, но... в ней больше яда, если ее разозлить. Лира замолчала, наблюдая, как Гермиона переваривает информацию. — А... а как они все... уживаются? — спросила наконец Гермиона. — Вампиры, прорицатели, оборотни... — Не всегда мирно, — честно ответила Лира. — Есть перетерки. Старая вражда между некоторыми семьями. Но «Амбрасия» — нейтральная территория. Здесь главное — контроль над своим даром. Кто сильнее, тот и прав, но сила должна быть под контролем. Иначе... — она махнула рукой в сторону окна, — иначе тебя ждет изоляция или исключение. А исключение для таких, как мы, часто хуже, чем тюрьма. Снаружи нас не поймут. В ее голосе прозвучала нота искренней тревоги, и Гермиона впервые почувствовала проблеск понимания. Они все были здесь не по своей воле. Запертые в этом прекрасном, странном месте своими дарами. — Спасибо, что рассказала, — тихо сказала Гермиона. Лира улыбнулась, и на этот раз улыбка была теплее. — Ничего. Завтра на завтраке всех увидишь. Главное — не пялься на клыки Драко и не пытайся погладить Рона в собачьей форме, когда он не в настроении. И... — она снова стала серьезной, — будь осторожна с вопросами о прошлом директрисы. Это табу. Никто не знает, сколько ей лет и что она пережила. Говорят, она хранит секреты, которые могут свести с ума. Или убить. С этими словами Лира вернулась к своему узлу, словно сказала все, что считала нужным. Но для Гермионы это было только начало. Каждое имя, каждое правило, каждая осторожная пауза Лиры лишь разжигали любопытство. Особенно то, что касалось Беллатрикс Блэк. Холодная, прекрасная, вечная директриса-вампир, патрулирующая ночные коридоры и знающая секреты, сводящие с ума... Гермиона посмотрела в темное окно, где отражался свет их комнаты и ее собственное задумчивое лицо. Где-то внизу, в этом замке-лабиринте, ходила она. И где-то здесь были все те, о ком говорила Лира. Завтра она их увидит. А пока... пока у нее было чувство, что она стоит на краю пропасти, полной чудес и ужасов. И самое страшное (или самое волнующее?) было то, что она уже не хотела отступать.***
Гермиона развязывала ремни на своем потертом чемодане, в котором пахло домом – ландышевым мылом мамы и пылью с домашних книжных полок. Каждая знакомая вещь, которую она доставала – складное зеркальце, сборник сонетов Шекспира, любимый серый кардиган, – казался крошечным островком нормальности в этом новом море странности. — О, классика, — заметила Лира, наблюдая, как Гермиона аккуратно раскладывает книги на полке. Она сама подошла и стала помогать, беря стопку белья, чтобы убрать в комод. — У нас тут литература более... специфическая. «Трактат о сновидческих мирах», «Шепот камней: как слышать будущее», — она кивнула на свои полки. — Но Шекспира уважаю. В его сонетах иногда проскальзывают настоящие пророчества, знаешь ли. Замаскированные. Они работали молча несколько минут, и это молчание было уже не таким напряженным. Лира оказалась ненавязчивой и практичной помощницей. — Твоя мама... она обычная? — осторожно спросила Лира, складывая носки. — Да. Ну, то есть... не совсем, как выяснилось. Шаманская кровь, — Гермиона поморщилась. — А твои? — Оба прорицатели. Мама видит через воду. Папа – читает узлы, как я. Они владеют маленьким магазинчиком эзотерики в Йорке. Скучаю по ним, — в голосе Лиры прозвучала легкая грусть. — Но здесь... здесь я не чувствую себя белой вороной. Это того стоит. Гермиона кивнула, не вполне уверенная, что согласна. Она достала последнюю вещь – старую плюшевую сову, потертую до дыр, подарок отца на пятый день рождения. Она замерла, сжимая игрушку в руках. Внезапно комната, вся эта башня, вся «Амбрасия» навалились на нее тяжестью. Здесь не будет маминых объятий перед сном. Не будет папиных шуток за завтраком. Будет только холодный камень, странные правила и директриса, смотрящая на тебя, как на интересный, но не особо ценный экспонат. Мысли, будто сорвавшись с цепи, рванулись в одном, неудержимом направлении. — Лира. — М? — А она... директриса... она когда-нибудь... улыбается? Лира, поправлявшая занавеску, остановилась и обернулась. Ее серые, слегка расфокусированные глаза стали чуть более собранными, изучающими. — Редко. Не людям. Иногда, кажется, совам в саду или очень старым портретам в Восточном крыле. Почему ты спрашиваешь? Гермиона пожала плечами, стараясь выглядеть просто любопытствующей. — Так, интересно. Просто... сложно представить. Она выглядит так, будто забыла, как это делается. — Возможно, и забыла, — тихо сказала Лира, возвращаясь к своим делам. — Говорят, когда живешь несколько столетий, некоторые человеческие выражения лица отмирают за ненадобностью. — А где она живет? У нее тут какие-то покои? — В Северной башне. Вход туда запрещен. Это ее территория. Говорят, там нет зеркал. И окон с восточной стороны. Гермиона прикусила губу, чувствуя, как вопросы подступают к горлу, горячие и настойчивые. — А... а что она делает ночью? Просто патрулирует? Лира бросила на нее быстрый взгляд. — Ты очень заинтересовалась мисс Блэк. — Просто хочу знать, чего ожидать, — защищенно ответила Гермиона. — Если она будет появляться ночью, лучше быть готовой. Лира, кажется, купилась на это логичное объяснение. — Она обходит все этажи. Ровно в полночь. Проверяет, все ли на местах, не нарушен ли покой. Не всегда заходит в комнаты, но... она знает, если ты не в своей кровати. Всегда знает. На этаже вампиров она задерживается дольше – они же ночные существа. А у нас, прорицателей, иногда проверяет, не мучают ли кого кошмары. Видения бывают... интенсивными. — В полночь? — Гермиона невольно взглянула на старинные часы на каминной полке. Было без четверти одиннадцать. — Да. Как часы. Никогда не опаздывает и никогда не приходит раньше. И тогда в Гермионе что-то щелкнуло. Сознательно она бы никогда не признала этот импульс, этот внезапный, иррациональный интерес. Но подсознательно, где уже зацепился образ ледяной богини во тьме, зародилось странное, почти тревожное ожидание. Она продолжила разбирать вещи, но движения стали механическими. Ухом она ловила тиканье часов. Взглядом скользила к тяжелой дубовой двери их комнаты. Она прислушивалась не к шорохам замка, а к чему-то конкретному – к бесшумному шагу, к шелесту шелкового платья в пустом коридоре. — А с учениками она когда-нибудь... разговаривает? Не как директор, а так... — Гермиона не нашла слова. — Лично? Крайне редко. Если у кого-то дар выходит из-под контроля и угрожает другим. Или если видит в ком-то особый потенциал, — Лира замолчала, словно взвешивая, стоит ли говорить дальше. — Гарри Поттер, с третьего этажа, с ним она занимается отдельно. Его связь с фениксом... это нечто уникальное. Говорят, она сама вызвалась его тренировать. Гермиону, к ее собственному удивлению, кольнула странная, острая искра – не то зависть, не то соперничество. Почему Поттер? Чем он особенный? — Ясно, — сказала она чуть более сухо, чем планировала. Она закончила раскладку вещей и села на кровать, взяв книгу, но не открывая ее. Взгляд снова уперся в дверь. Тиканье часов казалось теперь громким, как удары сердца. «Это просто любопытство», — убеждала она себя. «Новое место, самый могущественный его обитатель. Естественно, я хочу знать правила выживания.» Но глубоко внутри, в том самом месте, откуда приходили ее видения, шевелилось другое знание. Более темное, смутное, притягательное. Оно говорило, что дело не в правилах. Дело в самой Беллатрикс Блэк. В ее вечном, прекрасном безмолвии. В тайне, которую она носила в себе, как саркофаг. Гермионе, чей ум всегда жаждал разгадок, вдруг отчаянно захотелось найти ключ. Не понимая еще, что некоторые двери, будучи открытыми, уже не закрываются. Лира, устроившись в своей кровати с книгой, наблюдала за ней тем рассеянно-зрячим взглядом прорицательницы. — Не жди ее у двери, Гермиона, — мягко сказала она, не поднимая глаз от страницы. — Она придет, когда сочтет нужным. Всегда так. Гермиона вздрогнула, пойманная на чем-то постыдном. — Я не жду, — буркнула она, отворачиваясь к окну, но рука ее непроизвольно сжала край одеяла. За стеклом царила кромешная тьма, и лишь где-то вдалеке мерцал одинокий фонарь в саду. Где-то в этой тьме, за лабиринтами коридоров и холодных камней, двигалась она. И, сама того не признавая, Гермиона затаила дыхание в предвкушении полуночи. Тиканье часов давно слилось с тишиной в низкий, гипнотизирующий гул. Лира спала на спине, дыша ровно и глубоко, одинокая нить лунного света серебрила ее щеку. Гермиона же лежала неподвижно, уставившись в темноту балдахина над головой. Каждый мускул в ее теле был напряжен до дрожи. Ее сердце, казалось, колотилось где-то в горле, отдаваясь громким, предательским стуком в ушах. Полночь давно прошла. «Может, она не придет? Может, сегодня не будет обхода?» Но едва эта мысль мелькнула, как ее опровергло абсолютное, животное знание — она близко. В воздухе не изменилось ничего: ни запах, ни температура. Но тишина стала иной — напряженной, густой, как будто сам замок затаил дыхание. И тогда раздался щелчок. Тихий, едва уловимый, как звук отпираемой древней замóчной скважины. Дверь в их комнату бесшумно отворилась, впустив в полосу лунного света на полу высокую, прямую тень. Беллатрикс Блэк стояла на пороге. Она была облачена в темное, простое платье, и ее черные волосы были свободно распущены, ниспадая тяжелыми волнами почти до талии. В полумраке ее кожа казалась призрачно-белой, почти светящейся, а глаза были двумя глубокими впадинами тьмы. Она не вошла сразу, а позволила своему взгляду, медленному и всевидящему, скользнуть по комнате: по спящей Лире, по аккуратным стопкам книг, по неподвижной фигуре Гермионы под одеялом. Гермиона замерла, превратившись в статую. Она зажмурила глаза, притворяясь спящей, но сквозь ресницы следила за каждым движением. Беллатрикс вошла. Ее шаги были абсолютно бесшумны. Она приблизилась к кровати Лиры, постояла секунду, затем кивнула про себя и повернулась. И направилась прямо к ней. Гермиона почувствовала, как холодный комок страха и чего-то еще, острого и живого, сжал ей горло. Она задержала дыхание, вжимаясь в матрас. «Она не заметит. Она не заметит.» Беллатрикс остановилась у изголовья. Гермиона видела сквозь ресницы темный силуэт, нависший над ней, чувствовала легчайшее движение воздуха и едва уловимый, холодный аромат — старый пергамент, морозный воздух и нечто металлическое, как запах озона после грозы. — Дыхание, мисс Грейнджер, — прозвучал тихий, низкий голос, лишенный интонации, но прорезавший тишину, как лезвие. — Вы задерживаете его с такой силой, что можете лишиться сознания. А притворяющийся сном организм выдает себя микросудорогами век и слишком ровным, натужным сердцебиением. Гермиона аж подпрыгнула от неожиданности. Она распахнула глаза и в темноте встретилась с темным, невозмутимым взглядом, устремленным на нее сверху вниз. В нем не было ни гнева, ни укора. Лишь констатация факта. — Вам лучше бы выспаться перед первым учебным днем здесь, — продолжила Беллатрикс, ее губы едва двигались. — Бойкот сну — не самое разумное решение, которое вы могли принять сегодня. Гермиона приподнялась на локте, одеяло соскользнуло. Она чувствовала себя голой и беспомощной под этим взглядом. — Я… — ее голос сорвался на сдавленный шепот, полный неожиданной для нее самой хрипоты. — Мне страшно. Признание вырвалось само, нарушая все ее планы казаться стойкой и равнодушной. Она ждала насмешки, ледяной отповеди, равнодушного поворота к выходу. Но Беллатрикс лишь слегка наклонила голову, будто изучая редкий, хрупкий феномен. — Страх, — произнесла она так тихо, что Гермионе снова пришлось затаить дыхание, чтобы расслышать, — это единственно разумная реакция разумного существа на новое и неизведанное. Глупо было бы его не испытывать. Она сделала паузу, и в этой паузе повисло нечто, что заставило бешеный стук сердца Гермионы чуть замедлиться. — Но позволять страху диктовать вам действия — значит демонстрировать слабость. А слабость в этих стенах, — ее взгляд на мгновение стал тяжелее, пронзительнее, — привлекает не тех, кто предложит помощь. Она не двигалась, не делала жеста утешения. Но в самой ее неподвижности, в абсолютной уверенности, с которой она говорила, было странное, суровое успокоение. — Вы боитесь своего дара. Боитесь этих стен. Боитесь неизвестности. Это нормально. Но завтра вы сделаете первый шаг, чтобы перестать бояться. Вы начнете учиться. И в этом процессе, — ее губы дрогнули в чем-то, отдаленно напоминающем призрак улыбки, настолько мимолетный, что Гермиона потом решила, что ей показалось, — вы обнаружите, что страх — плохой хозяин, но неплохой слуга. Он заставляет быть внимательной. А внимательность в нашем мире — это залог выживания. Она выпрямилась, и расстояние между ними снова стало непреодолимым — расстояние между вечностью и мигом, между знанием и невежеством. — Теперь спите, мисс Грейнджер. У вас впереди долгий день. И помните: стены «Амбрасии» видели страхи куда более древние и чудовищные, чем ваш. И все еще стоят. С этими словами она плавно развернулась и так же бесшумно вышла из комнаты, закрыв за собой дверь без единого звука. Гермиона осталась лежать, прижав ладонь к груди, где сердце колотилось теперь по-другому — не от паники, а от всплеска адреналина и… странного облегчения. В словах Беллатрикс не было ни капли материнской нежности. Не было тепла. Но в них была правда. Суровая, честная, ледяная правда, которая, как ни парадоксально, успокоила ее больше, чем любые сладкие уверения. Директриса не предложила руку помощи. Она указала на дверь, которую Гермиона должна открыть сама. И в этом не было жестокости. Была… честность. Гермиона перевернулась на бок, глядя на дверь, за которой растворилась темная фигура. Страх никуда не делся. Но к нему добавилось нечто новое — острое, жгучее любопытство и… вызов. Слабый, почти неосязаемый, но отчетливый. «Вы обнаружите, что страх — плохой хозяин, но неплохой слуга». Она закрыла глаза. На этот раз не притворяясь. Дыхание выровнялось. Мышцы расслабились. И прежде чем сон окончательно сомкнул ее в своих объятьях, последней мыслью было не о видениях, не о матери, не о странных одноклассниках. Это были темные, бездонные глаза, смотревшие на нее из мрака, и низкий голос, произнесший слово «внимательность» так, словно это было самое важное заклинание на свете.
