Вкус вечности

❝ Ничего не даётся даром на этом свете, кроме воздуха и солнечного сияния; всё остальное должно покупаться — кровью, слезами, иногда стенанием, но чаще всего деньгами.  ❞

      Сто лет назад «Амбрасия» была одновременно такой же и совершенно иной.       Гермиона стояла посреди сада зимних роз — того самого, где сейчас лежала она сама, погруженная в транс, — и не верила своим глазам. Розы здесь были выше, гуще, их колючие ветви сплетались в живые стены, создавая лабиринт, который казался непроходимым. Над головой сияло ночное небо — чистое, звездное, без намека на снег. Воздух пах осенью — прелыми листьями, влажной землей и тем особенным, пряным ароматом, который бывает только в сентябре.       Она подняла руку, рассматривая свою ладонь. Здесь, в прошлом, она была почти прозрачной — призрачная наблюдательница, невидимая для обитателей этого мира. Книги предупреждали: нельзя вмешиваться, нельзя касаться, нельзя говорить. Только смотреть. Только слушать. Только узнавать.       Гермиона двинулась вперед, туда, где за стеной роз угадывались огни замка.       «Амбрасия» прошлого встретила ее приглушенным гулом голосов, смеха, музыки. В главном холле, где сейчас было тихо и пусто по ночам, горели сотни свечей, портреты на стенах не спали — они двигались, разговаривали, жестикулировали, обсуждая события дня. По лестницам сновали ученики в старомодных формах — длинные платья для девочек, сюртуки для мальчиков. В воздухе пахло воском, духами и молодостью.       Гермиона прошла сквозь толпу, как тень. Никто не обернулся, никто не вздрогнул. Она была здесь, но для них ее не было. — Ариадна! — окликнул кто-то.       Гермиона замерла, развернулась.       По лестнице спускалась девочка. Темные волосы, собранные в высокую прическу, серые глаза, такие знакомые по видениям, тонкое бледное лицо. Ариадна Торн. Живая. Настоящая. Смеющаяся чему-то, что сказала подруга, бегущая вниз, чтобы не опоздать на ужин.       У Гермионы сжалось сердце. Она знала, что произойдет через несколько месяцев. Знала, что эта девочка, такая живая, такая настоящая, будет лежать в саду зимних роз с пустыми глазами и остановившимся сердцем.       Она последовала за Ариадной.

***

      Первые дни наблюдения — ночи, часы, время в трансе текло иначе — были похожи на погружение в чужую жизнь. Гермиона следовала за Ариадной повсюду — на занятия, в рефлекторий, в библиотеку, в ее комнату на четвертом этаже. Она слушала ее разговоры с подругами, видела, как она краснеет при виде симпатичного мальчика с третьего этажа, замечала, как иногда, в тишине ночи, ее лицо искажается от боли — видения приходили к ней так же, как к Гермионе. — Опять? — спросила как-то ее соседка, просыпаясь от сдавленного всхлипа. — Да, — прошептала Ариадна в темноту. — Кровь. Много крови. И темнота. Я не понимаю, что это значит. — Сходи к МакГонагалл. Она поможет. — Я ходила. Она говорит, что некоторые видения нужно просто пережить. Что они сами объяснятся, когда придет время.       Соседка вздохнула и повернулась на другой бок. Ариадна осталась одна, глядя в потолок широко открытыми глазами.       Гермиона сидела на краю ее кровати, не касаясь, не вмешиваясь, и чувствовала, как слезы подступают к горлу. Если бы она могла предупредить. Если бы могла сказать: «Не ходи в сад, когда тебя позовут. Не верь этому голосу».       Но она не могла.

***

      Прошли недели. Гермиона наблюдала, как Ариадна меняется. Видения становились чаще, сильнее, мучительнее. Она почти перестала спать, почти перестала есть. Под глазами залегли тени, руки дрожали, на лице застыло выражение постоянного, затаенного страха. — Ариадна, девочка моя, — голос, прозвучавший за спиной, заставил Гермиону вздрогнуть и обернуться.       По коридору шла женщина. Высокая, темноволосая, в длинном сером платье, с лицом, которое Гермиона узнала бы среди тысяч. Беллатрикс Блэк. Молодая — настолько, насколько вообще может быть молодой вампир, проживший уже несколько столетий. Но в ее глазах была та же глубина, та же власть, та же... печаль. — Директор, — Ариадна присела в реверансе. — Я не видела вас несколько дней. — Я была занята, — Беллатрикс подошла ближе, и Гермиона заметила, как внимательно, как остро она смотрит на девочку. — Ты плохо выглядишь. Видения? — Да. Они становятся сильнее. Я не знаю, что делать. — Идем, — Беллатрикс взяла ее за руку. — Я провожу тебя в башню. Посидим, поговорим. Иногда простой разговор помогает лучше любых зелий.       Гермиона последовала за ними.       В башне — той самой, Северной, которая сейчас стоит не изменившись, но с другим грифоном у входа — все было почти так же, но иначе. Мебель была старее, книг меньше, зато на стенах висели портреты, которых Гермиона не видела в настоящем. И пахло здесь не озоном и замерзшими розами, а дымом камина, воском и... чем-то сладковатым, тревожным. — Садись, — Беллатрикс указала Ариадне на кресло у камина. — Рассказывай.       Ариадна рассказывала. О крови, о темноте, о голосе, который зовет ее во сне. О том, что она чувствует — скоро что-то случится, что-то страшное, и она не знает, как это остановить.       Беллатрикс слушала молча, неподвижно, как статуя. Когда Ариадна закончила, она долго смотрела на огонь, потом перевела взгляд на девочку. — Ты сильная, — сказала она тихо. — Сильнее, чем думаешь. Но сила иногда привлекает тех, кто хочет ее использовать. — Кто? — Ариадна подалась вперед. — Кто хочет использовать меня? — Не знаю. — Беллатрикс отвела взгляд. — Но если узнаешь — приходи сразу. Не жди. Не бойся. Приходи. — Приду, — пообещала Ариадна.       Гермиона смотрела на них и чувствовала, как внутри разрастается холод. Беллатрикс знала. Знала, что Ариадне грозит опасность. Знала — и не смогла защитить.       Или смогла, но слишком поздно?

***

      Ночь смерти Ариадны началась как самая обычная и очередная ночь. Ужин, разговоры, подготовка ко сну. Ариадна лежала в кровати, глядя в потолок, когда в комнате появился свет — не от свечи, а какой-то иной, мягкий, серебристый. — Ариадна, — позвал голос.       Гермиона узнала его сразу. Тот самый голос, что звучал в ее видении. Мягкий, певучий, женский. Полный любви и заботы. — Кто здесь? — Ариадна села на кровати, вглядываясь в темноту. — Ты знаешь меня, — ответил голос. — Я всегда была рядом. Я та, кто понимает тебя лучше всех. Та, кто не боится твоего дара. — Мама? — прошептала Ариадна, и в ее голосе прозвучала такая боль, такая надежда, что у Гермионы сердце разорвалось. — Мама, это ты? — Иди за мной, — позвал голос. — В сад, к розам. Там я скажу тебе все. Там ты узнаешь правду.       Ариадна встала. На ней была длинная ночная рубашка, босые ноги ступали по холодному полу. Она подошла к окну, открыла его — и защитные чары, которые должны были держать окно запертым, не сработали. — Подожди! — крикнула Гермиона, бросаясь к ней. — Не ходи! Это ловушка!       Но Ариадна не слышала ее. Гермиона была призраком, тенью, неспособной вмешаться.       Она смотрела, как девочка лезет на подоконник, как цепляется за водосточную трубу, как спускается вниз, в темноту сада. Смотрела — и ничего не могла сделать.       А потом она побежала за ней.       Сад зимних роз был залит лунным светом. Ариадна стояла в центре поляны, оглядываясь по сторонам. — Я здесь, — сказала она в пустоту. — Мама, где ты?       Тишина. Только ветер шуршал листвой. — Мама? — Твоя мать мертва, Ариадна.       Голос изменился. Стал жестче, холоднее, злее. Из тени выступила фигура. Женская фигура, закутанная в темный плащ с капюшоном, скрывающим лицо. — Ты знаешь это. Ты всегда знала. Но так хотела верить, что я приду, что позволила обмануть себя. — Кто ты? — Ариадна попятилась. — Что тебе нужно? — Мне нужно то, что есть у тебя. Твоя кровь. Твоя сила. Твоя жизнь.       Фигура шагнула вперед. Ариадна закричала и бросилась бежать, но ноги заплелись в длинной рубашке, она упала, и тьма накрыла ее.       Гермиона рванулась вперед, пытаясь увидеть лицо убийцы. Капюшон упал, открывая...       Ничего. Пустота. Смазанное пятно, которое невозможно разглядеть, как будто сама реальность отказывалась показывать правду. — НЕТ! — закричала Гермиона. — Я ДОЛЖНА УВИДЕТЬ!       Мир вокруг нее дернулся, поплыл, разваливаясь на куски. Прошлое таяло, как утренний туман, унося с собой крики Ариадны, запах крови и лунный свет.       Гермиона открыла глаза.       Она лежала в саду, в снегу, продрогшая до костей. Над ней кружились снежинки, падая на лицо и тут же тая. В руке она все еще сжимала пуговицу Эндрю, впившуюся в ладонь до крови. — Нет, — прошептала она, чувствуя, как слезы замерзают на щеках. — Я была так близко. Почти увидела. Почти...       Транс ушел, оставив после себя только боль и пустоту. Она не узнала лица убийцы. Не получила ответа. Только новые вопросы, новые загадки.       Кто эта женщина? Почему Ариадна приняла ее за мать? И самое страшное — почему Беллатрикс, которая явно что-то знала, не остановила это?       Гермиона с трудом поднялась на ноги. Снег скрипел под подошвами, ветер пробирал до костей, но она почти не чувствовала холода. Внутри горел огонь — холодный, яростный, неугасимый. — Я узнаю, — пообещала она пустоте. — Чего бы мне это ни стоило.       Она побрела к замку, оставляя за собой цепочку следов, которые тут же заметало снегом. В голове крутились обрывки видения, кусочки мозаики, которые никак не хотели складываться в целую картину.       Голос, зовущий Ариадну. Фигура в плаще. Пустота вместо лица. И Беллатрикс, стоящая у окна в своей башне, смотрящая в ночь с выражением, которое Гермиона только сейчас начала понимать.       Это было выражение вины.       Но вины за что? За то, что не смогла защитить? За то, что знала убийцу? За то, что сама...       Гермиона отогнала эту мысль. Нет. Этого не может быть. Беллатрикс не убийца. Она не могла.       Но кто-то мог. Кто-то, кого она защищает.       Кто-то, кто был рядом с Ариадной. Кто-то, кого девочка любила и кому доверяла.       Кто-то, кого Гермиона тоже начинала любить. Или полюбила за время учебы.       Снег падал все гуще, заметая следы, стирая границы, укутывая «Амбрасию» в белое молчание. Где-то в Северной башне горел свет — Беллатрикс не спала. Ждала? Знала, что Гермиона была в прошлом? Чувствовала?       Гермиона остановилась у входа в замок, подняла голову к темному небу. Снежинки падали на ресницы, таяли, стекали по щекам, как слезы. — Я не сдамся, — прошептала она. — Я узнаю правду. Даже если эта правда разобьет мне сердце.       И она вошла в замок, оставляя ночь за спиной.       Впереди был новый день. Новые поиски. Новая битва с тенью, которая не хотела открывать свое лицо.

***

      Ночь взорвалась криком.       Гермиона вскочила с кровати за секунду до того, как осознала, что происходит. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали, но она уже бежала к двери, натягивая халат на ходу. — Гермиона, стой! — Лира попыталась схватить ее за руку, но промахнулась. — Туда нельзя!       Крик повторился — высокий, пронзительный, полный такого ужаса, что у Гермионы подкосились ноги. Он доносился снизу, с первого этажа, со стороны сада.       Коридоры «Амбрасии» в одно мгновение превратились в растревоженный улей. Из дверей выскакивали полусонные ученики, сталкивались, переспрашивали, в панике метались. Преподаватели в пижамах и халатах пытались навести порядок, но голоса тонули в общем гаме. — Всем оставаться в комнатах! — гремел голос МакГонагалл, усиленный магией. — Немедленно вернуться!       Гермиона не вернулась. Она пробивалась сквозь толпу, расталкивая локтями тех, кто пытался ее остановить, и бежала вниз, к главному входу, откуда уже тянуло холодом и чем-то еще — металлическим, сладковатым, тошнотворным.       Запахом крови.       Она вылетела на крыльцо и замерла.       В саду, у самых роз, горели факелы. Их оранжевый свет выхватывал из темноты несколько фигур — Андромеда Тонкс, склонившаяся над чем-то на земле, Дамблдор в полосатой пижаме и поверх нее мантии, двое министерских, прибывших накануне. И тело. Маленькое, скорченное, неестественно бледное в свете факелов.       Гермиона сделала шаг вперед. Еще один. Андромеда подняла голову, увидела ее, хотела что-то сказать, но не успела. — Кто это? — спросила Гермиона. Голос звучал чужим, далеким. — Кто? — Вернитесь в замок, мисс Грейнджер, — резко приказала Тонкс. — Немедленно. — КТО?       Дамблдор посмотрел на нее поверх очков. В его глазах, обычно мягких и понимающих, сейчас была только боль. — Колин Криви, — тихо сказал он. — Третий этаж. Оборотни.       Гермиона покачнулась. Колин. Мальчик с вечно торчащими во все стороны волосами и фотоаппаратом, который он таскал с собой повсюду. Тот самый, что на прошлой неделе просил у нее совета по истории магии. Живой, улыбчивый, полный энтузиазма.       Теперь — белый, как снег, с остановившимся сердцем и пустыми глазами. — Как? — прошептала она. — Как он вышел? Обход же был... — Обход был, — голос Андромеды дрожал. — Защита на его окне была снята. Изнутри. Точно так же, как у Эндрю.       Мир вокруг Гермионы покачнулся. Эндрю. Теперь Колин. Два мальчика. Две смерти. Один почерк. — Родственники, — выдохнула она. — У него есть родственники? Колин с кем-то связан? С Торнами?       Андромеда и Дамблдор переглянулись. Министерские насторожились. — Почему вы спрашиваете, мисс Грейнджер? — подозрительно прищурилась мисс Вэнс, появляясь из темноты.       Гермиона не ответила. Она уже бежала обратно в замок, в библиотеку, к генеалогическим записям, которые изучила вдоль и поперек за последние дни.       Она знала, что найдет. Знала, еще не проверив.       И когда через час, дрожащими руками перелистывая страницы старых фолиантов, она нашла подтверждение, мир вокруг не рухнул — он просто стал чуточку темнее.       Колин Криви приходился дальним родственником семье Торн. По линии матери. Троюродный брат Эндрю, если считать через поколения.       Убийца охотился на одну семью. Систематически, методично, с перерывом в сто лет. И никто — ни Министерство, ни преподаватели, ни сама Беллатрикс — не могли его остановить.

***

      Утро не наступило. Был только серый, тяжелый рассвет, который не принес облегчения.       Школа замерла в оцепенении. Ученики не выходили из комнат, преподаватели собирались на экстренные совещания, министерские носились по коридорам, как растревоженные осы, пытаясь найти хоть какую-то зацепку.       Гермиона сидела в своем углу в библиотеке, обложившись книгами, и чувствовала, как внутри разрастается холодная, тяжелая пустота.       Она читала отчеты. Сравнивала. Анализировала. И с каждым часом понимала все яснее: они топчутся на месте. — Никаких следов, — доложил кто-то министерским в коридоре, и Гермиона невольно подслушала. — Та же картина. Ни магической сигнатуры, ни отпечатков, ни свидетелей. Мальчик просто исчез из комнаты и появился в саду мертвым. — А защита? — Снята изнутри. Его собственной рукой. Как будто он сам открыл окно и вышел. — Под ментальным воздействием? — Возможно. Но следов ментальной магии нет. Чисто. Слишком чисто.       Гермиона сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Слишком чисто. Всегда слишком чисто. Как будто убийца знал каждый шаг, каждую лазейку, каждую слабость системы.       Или был частью этой системы.       Она думала о Беллатрикс. О ее молчании. О ее взгляде, полном вины и боли. О том, как она смотрела на Гермиону в их последнюю встречу — словно хотела что-то сказать, но не могла. — Она знает, — прошептала Гермиона в пустоту. — Она всегда знала. И молчала. И сейчас молчит. — О ком ты?       Лира появилась бесшумно, как тень. Села напротив, вглядываясь в лицо Гермионы своими расфокусированными глазами. — Ты выглядишь ужасно. Когда ты в последний раз ела? — Не помню. — Спала? — Тоже не помню.       Лира вздохнула, отодвинула стопку книг и взяла Гермиону за руки. Ее пальцы были теплыми — такими живыми, такими настоящими в этом мире смерти и тайн. — Гермиона, послушай меня. Ты не спасешь никого, если убьешь себя. Тебе нужно отдохнуть. — Я не могу отдыхать, когда убийца гуляет на свободе. Когда каждую ночь кто-то может умереть. Когда... — голос сорвался. — Когда она знает и молчит. — Ты говоришь о директоре?       Гермиона кивнула, не в силах произнести имя.       Лира помолчала, потом тихо сказала: — Может быть, у нее есть причина. Может быть, она пытается защитить кого-то. — Защитить? — Гермиона вскинулась. — От чего? От правды? Двое детей мертвы, Лира. Двое. И если мы не остановим это, будут новые. — Я знаю. Но подумай: если Беллатрикс знает убийцу, почему она его не сдаст? Только потому, что это кто-то из близких? Она директор. Она несет ответственность за каждого ученика. Она не стала бы рисковать их жизнями ради... — Ради чего? — перебила Гермиона. — Ради любви? Ради семьи? Ради чувства вины? Я не знаю. Но она молчит. И пока она молчит, умирают дети.       Она вскочила, заметалась по библиотеке, сбрасывая книги с полок в припадке отчаяния. — Я была в прошлом, Лира. Я видела смерть Ариадны. Видела, как Беллатрикс смотрела на нее, говорила с ней, обещала защиту. И что? Ариадна все равно умерла. А теперь Эндрю. Теперь Колин. А она все так же стоит в своей башне и смотрит на снег. — Ты не знаешь, что она чувствует. — А мне все равно, что она чувствует! — крикнула Гермиона и тут же зажала рот рукой, испугавшись собственного голоса.       Лира смотрела на нее с болью и пониманием. — Врешь, — тихо сказала она. — Тебе не все равно. Именно поэтому ты так злишься.       Гермиона замерла, прижатая к стене правдой, которую не хотела признавать. — Я не знаю, что делать, — прошептала она. — Каждый раз, когда я подхожу близко, что-то уводит меня в сторону. Я почти увидела лицо убийцы в прошлом, но транс прервался. Я нашла связь между жертвами, но это ничего не дает — круг подозреваемых слишком широк. Я чувствую, что Беллатрикс знает, но она молчит, и я не могу заставить ее говорить. Я...       Она замолчала, потому что говорить дальше не могла — горло сдавило спазмом.       Лира подошла и обняла ее. Крепко, по-настоящему, как обнимают только самые близкие. — Ты не одна, — сказала она. — Запомни это. Что бы ни случилось, ты не одна.       Гермиона уткнулась лицом в ее плечо и позволила себе минуту слабости. Всего минуту.       Потом она выпрямилась, вытерла слезы и посмотрела на подругу. — Мне нужно поговорить с ней. С Беллатрикс. Сегодня же. — Она под надзором. Министерские следят за каждым ее шагом. — Мне плевать. Я найду способ.       Лира смотрела на нее долгим, изучающим взглядом. — Ты действительно готова на все? — Да. — Тогда я помогу тебе. У меня есть идея.

***

      В ту ночь, когда часы пробили полночь, а «Амбрасия» замерла в напряженном ожидании очередной трагедии, две тени скользнули по коридорам к Северной башне.       Лира знала потайные ходы, о которых не догадывались даже министерские. Она провела Гермиону через старые служебные лестницы, через подвал, где пахло сыростью и плесенью, через заброшенные классы, в которых не ступала нога ученика десятилетиями.       Грифон у входа в башню встретил их настороженным взглядом. Увидев Гермиону, он чуть заметно расслабился, но при виде Лиры напрягся снова. — Она со мной, — сказала Гермиона твердо. — Пропусти нас.       Грифон колебался. Его золотые глаза перебегали с одной девочки на другую, словно взвешивая, оценивая, решая. — Пожалуйста, — добавила Гермиона тише. — Это вопрос жизни и смерти.       Медленно, очень медленно, грифон отступил в сторону.       Лестница на этот раз показалась бесконечной. Каждая ступень отдавалась в груди глухим эхом, каждая тень на стенах казалась живой и враждебной. Лира молчала, но Гермиона чувствовала ее напряжение — как электричество в воздухе перед грозой.       Дверь в кабинет была приоткрыта. — Она ждет, — прошептала Лира. — Я останусь здесь.       Гермиона кивнула и толкнула дверь.       Беллатрикс стояла у окна, как всегда. За стеклом кружился снег, и в его призрачном свете ее фигура казалась высеченной изо льда — прекрасной, хрупкой, нечеловеческой. — Вы пришли, — сказала она, не оборачиваясь. — Я знала, что вы придете. — Еще один ребенок мертв, — голос Гермионы дрожал от гнева и боли. — Еще один. А вы стоите здесь и смотрите на снег.       Беллатрикс медленно повернулась. В ее темных глазах, обычно непроницаемых, сейчас плескалась такая глубина отчаяния, что Гермиона на мгновение забыла, зачем пришла. — Я знаю, — тихо сказала директриса. — И я не могу это остановить. — Почему? — крикнула Гермиона. — Почему? Вы знаете убийцу, я чувствую. Вы знаете — и молчите. Ради чего? Ради кого?       Беллатрикс смотрела на нее долгим, тяжелым взглядом. — Если бы я могла сказать, я бы сказала. Но есть вещи, которые нельзя произносить вслух. Есть тайны, которые убивают быстрее, чем любой клык. — Тогда научите меня, как узнать самой. Я войду в транс еще раз. Я увижу лицо убийцы. Я... — Нет, — оборвала Беллатрикс, и в ее голосе прозвучала сталь. — Вы не будете больше входить в транс. Это слишком опасно. В прошлый раз вы едва вернулись. — Это мой выбор! — А это — мой приказ! — Беллатрикс шагнула вперед, и впервые Гермиона увидела в ее глазах не холод, а настоящий, живой страх. — Я не позволю вам умереть, как Ариадне. Как Эндрю. Как Колину. Я не позволю! — Тогда помогите мне! — Гермиона тоже шагнула вперед, и теперь они стояли лицом к лицу, разделенные всего несколькими сантиметрами. — Помогите найти его. Или ее. Кто бы это ни был. Помогите, пока не стало слишком поздно.       Беллатрикс смотрела на нее. В ее глазах метались тени — боли, вины, страха, любви. — Я не могу, — прошептала она. — Я не могу... потому что...       Она не договорила. Внизу, в замке, раздался крик. Новый крик. Новый ужас.       Гермиона рванулась к окну. В саду, у зимних роз, горели факелы. И на снегу лежало еще одно маленькое тело. — НЕТ! — закричала она. — ТОЛЬКО НЕ ЕЩЕ ОДИН!       Беллатрикс застыла у окна, вцепившись в подоконник с такой силой, что камень пошел трещинами. Ее лицо было белее снега, глаза горели безумным огнем. — Это не может продолжаться, — прошептала она. — Я должна... я обязана...       Она резко развернулась и бросилась к двери. Гермиона — за ней.       Внизу, в коридорах, снова творился хаос. Крики, беготня, паника. И над всем этим — тихий, ледяной голос Дамблдора, призывающий к спокойствию.       Новая жертва лежала там же, где и предыдущие. Маленький мальчик с первого этажа. Деннис Криви. Младший брат Колина.       Гермиона упала на колени прямо в снег, не чувствуя холода. В голове пульсировала одна мысль, страшная и неотвязная:       Убийца не просто охотится на семью Торн. Он уничтожает ее. Систематически. Методично. Безжалостно.       И никто — ни Министерство, ни преподаватели, ни даже Беллатрикс — не может его остановить.       Она подняла голову и встретилась взглядом с директрисой, стоящей в стороне. В глазах Беллатрикс было столько боли, столько вины, столько отчаяния, что Гермиона вдруг точно поймала безошибочную по её мнению мысль:       «Она знает. Она всегда знала. И это знание убивает ее медленнее, но вернее, чем любой клык.» — Я найду его, — пообещала Гермиона тихо, но твердо. — Даже если вы не поможете. Я найду.       Беллатрикс не ответила. Только смотрела на нее — и в этом взгляде было прощание. Прощание с чем-то важным, с чем-то, что она, возможно, никогда не сможет сказать вслух.       Снег падал все гуще, заметая следы, стирая границы, укутывая «Амбрасию» в белое, холодное молчание.       А где-то в темноте, в самом сердце замка, убийца ждал следующей ночи. И следующей жертвы.