Аид и Персефона

Любовь… подумал Александр. Для нас, дивов невозможна. Нет инстинкта размножения, нет потребности создавать потомство. Дивы — одиночки по природе. Любой физический контакт — потенциальная угроза. Но для человека… Для человека див — соблазн. Гармонично сложенные тела, совершенные линии, отсутствие привычных человеческих изъянов. Див кажется совершенным объектом желания: обладать, любить, подчинять. Человеческая страсть слепа и так легко переходит в жестокость. Он вспомнил все тех, кто пытался. Сожрать тонну серебра легче, чем... Александр тряхнул головой. И всё же… — мелькнула мысль, быстрая и странная. Они всегда будут тянуться к тому, чего не могут понять. К совершенству. К гармонии. К холодной линии разума. К недостижимому. И не получив — разрушать. Он отвернулся от окна. Императору нужен наследник. Это заставит всех прикусить языки. Выбор был прост. Потому и отвратителен. Он мог бы сделать это легко. Технически — безупречно. Она бы не узнала. Никогда. Подходящего донора он уже нашёл: молод, здоров, в родстве с Колчаками, тот же типаж, что и у Александра. Раздобыть немного генетического материала у человека, посещавшего бордели так же часто как и службу — несложно. Поместить его в Софью — тоже. Она ничего не заметит. Ничего не узнает. Но… Память не имела слов, зато имела реакцию: сжатие, отторжение, глухую ярость. Он слишком хорошо знал, что значит насилие. Когда твоё «я» не учитывается, потому что ничего не значит. — Насилие во имя будущего, — подумал он без иронии. Второй путь был медленным. И опасным. Сказать правду — не всю, конечно, но достаточно, чтобы предоставить ей выбор. Признать слабость. Допустить вопрос. Недоверие. Отказ. В конце концов император Владимир всё предусмотрел в надежде завести человеческого наследника. Тогда старшего сына нужно было куда-то деть. Поэтому предполагалось — хотя никогда не признавалось официально, — что наследник серьёзно болен. Это оставляло простор для манёвра. Софья могла уйти. Софья могла согласиться. Оба варианта его пугали. — Нет, — сказал он вслух. Он выберет сложное. Выберет путь, где его могут не принять. Немного доверия... Немного больше доверия. Так сказал человек, колдун, который мог бы стать... Мог бы стать другом. Александр выберет риск быть разоблачённым — но не стать палачом в собственной спальне. Хватит. Уже был и палачом и жертвой. Хватит. Немного доверия. Немного доверия. Немного... *** Императорский див не мог не интересовать Софью. Не из праздного любопытства. Из научного. Она слишком ясно понимала: после свадьбы это будет единственный див, с которым ей позволено иметь дело. Слухи интересовали её тоже. Не в их грубой форме — «не человек», «не такой», «не отсюда», — а в механике их возникновения. Слухи всегда растут не из пустоты, а из несоответствия между ожиданием и реальностью. Знакомясь ближе с Александром, она довольно быстро поняла, откуда берутся эти слухи. Сдержанность, доведённая до автоматизма. Вежливость, отточенная до холодного блеска, как инструмент ежедневного пользования. Она легко могла представить, как это ранит. Даже если он никогда не позволял себе этого показать. На одном из свиданий — с мороженым, которое таяло, потому, что разговор постоянно отвлекал Софью, — она спросила между прочим, как спрашивают о погоде, но думают о другом: — А мне можно будет после свадьбы познакомиться с императорским дивом? Он взглянул на неё, чуть склонив голову, словно примеряя вопрос на вес. Улыбнулся — вежливо, аккуратно. Улыбка не дошла до глаз. — Да, конечно, — сказал он. — А что вас интересует, душа моя? Она заговорила сразу, живо, увлечённо, размахивая мороженым, как указкой. Про монастырь. Про работу, которую вела — неофициально, почти подпольно. Про наблюдения, записки, разговоры, привычки дивов, которые замечают только те, кто не боится смотреть долго. — Например, — сказала она, — принято считать, что дивы способны есть все. Это правда. Но есть один нюанс - все дивы любят сладкое. Просто у каждого — своё. Это как… — она задумалась. — Как якорь. Не удовольствие даже, а точка узнавания. Он слушал внимательно. Слишком внимательно для светского интереса. — И вот мне любопытно, — продолжила она, — что любит императорский див. Александр медленно повторил, будто пробуя фразу на вкус: — Что любит императорский див… Она легко коснулась его руки — почти случайно, жестом человека, привыкшего подтверждать мысль прикосновением. — Принято считать, что у дивов нет ни эмоций, ни интересов. Только имитации, — сказала она спокойно. — Это не так. — Дивы не люди, — ответил он. — Безусловно. Я никогда об этом не забываю, — мягко кивнула Софья. — Но «не люди» не значит «хуже» или «лучше». Просто другие. Он чуть усмехнулся. — Дивы — хищники. — Люди тоже, — без колебаний ответила она. Он смотрел в сторону, будто решая, можно ли позволить себе это сказать. Потом сказал: — Варенье. Она повернулась к нему. — Варенье? — Вишнёвое, — уточнил он. — Императорский див любит вишнёвое варенье. Он сказал это так, словно называл не вкус, а пароль. *** Первый поцелуй случился внезапно. Не как итог — как сбой. Стоило лишь подумать о нём. Мысль ещё не успела оформиться, а тело уже ответило. Это было тревожно. И сладко. И удивительно красиво. Софья редко читала дамские романы. Слишком много в них было обещаний без гарантий, чувств без быта, поцелуев без последствий. Других источников знания у неё почти не было. Разве что разговоры с пожилыми монахинями — женщинами, пришедшими в стены монастыря после смерти мужей. Их браки чаще всего были договорными. Их рассказы — осторожными. Счастья в них было мало. Больше — привычки, долга и тихого облегчения от того, что всё уже позади. Софья не хотела облегчения. Она хотела счастья. Как бы оно ни выглядело. И при этом — терпеть не могла розовые очки. Когда Александр отстранился, в его движении не было неловкости.Только решение. Он смотрел на неё долго — так смотрят, когда выбирают не фразу, а судьбу. — Есть кое-что, что вы должны знать обо мне, душа моя. Он говорил спокойно, слегка небрежно. И от этого было страшнее. — Я бесплоден. Она не отвела взгляд. — Речь не идёт о мужских функциях, — он сделал едва заметную паузу. — В этом смысле я полностью дееспособен. Но естественным путём завести ребёнка нам не удастся. Он говорил это так, словно зачитывал медицинское заключение — и, возможно, уже много раз делал это мысленно. — Моя медкарта — весьма интересное чтиво, если желаете ознакомится. Но ... Медицина шагнула вперёд, — добавил он мягче. — Есть варианты. Формально выходы существуют. Но я счёл необходимым сказать вам всё сейчас. До. Не после. Софья поймала себя на странной мысли: он не оправдывается. Он предупреждает. Она медленно кивнула. И подумала — почти отстранённо, почти профессионально, — что люди обычно признаются в слабостях, надеясь на утешение. Александр в утешении не нуждался. И это, как ни странно, делало его живым. .