Аид и Персефона

Он спросил об этом почти мимоходом, так, как спрашивают о погоде или о вкусе чая. — Скажите, Софья… — Александр не смотрел на неё, перелистывал какие-то бумаги. — У дивов вообще бывают таланты? Или всё, что они делают, — это лишь копирование увиденного? Хорошая память, ловкая рука, больше концентрации, чем у людей? Ничего своего. Вопрос был задан ровно, без нажима. Софья задумалась. — Если говорить строго, — сказала она наконец, — то талант… это ведь не просто умение. Это внутренний импульс. Потребность делать, даже когда не получается. Способность терпеть неудачу и всё равно продолжать. Она слегка пожала плечами. — Таких талантов у дивов я, честно говоря, не видела. По крайней мере в чистой форме. Чаще всего это действительно повторение, копирование. Точное, иногда пугающе точное. Она помолчала и добавила, уже мягче: — Но… я слышала про коимбрского дива. Говорят, его песни посредственные, но оригинальные. Хотела бы я с ним познакомиться! Софья позволила себе едва заметную улыбку. — Посредственные, но.... Но это уже возможно сочинение. Не копия. Даже если неудачное — всё равно творчество. Она подняла взгляд. — И ещё. У монастырских дивов я замечала склонности. Кто-то тянулся к работе в саду, кто-то — к переписыванию книг, кто-то — к кухне. Не потому, что их учили именно этому, а потому что им было… спокойнее так. Александр кивнул. Ни одобрения, ни спора. — Понятно, — сказал он сухо. И уже совсем равнодушно, словно речь шла о чем то совершенно неважном, сказал: . В — Императорский див, к слову, неплохо рисует. свое время Софья успела пройти практику в приюте при монастыре и знала этот тон. Так говорят "неважно о важном" чтобы не высмеяли и не отобрали: — Сделал несколько набросков свадебного платья. Для вас. Да — это было копирование. Она увидела это сразу. Нечеловеческая рука, не знающая сомнения, не оставляющая лишних штрихов. Ни одной «ошибки», за которую обычно цепляется живой взгляд. И всё же… Софья подняла глаза не сразу. — Вы очень близки? — спросила она, всё ещё глядя на рисунки. Потом добавила, спокойно, без желания поддеть: — Я могу предположить, что у вас, Александр, с вашим фамильяром очень крепкая связь. Он ответил почти мгновенно. — О, вы не представляете какая, — сказал он сухо. И только потом посмотрел на неё. — Я смотрюсь в него, как в зеркало. Софья кивнула. Не удивлённо — понимающе. Александр говорил ровно, почти рассудочно — как человек, привыкший облекать опасные мысли в аккуратные формулы. — Рабское положение дивов… — повторил он, словно пробуя слова на вес. — В каком-то смысле — да. Единственно возможное. Слишком много силы с одной стороны. И слишком много совершенно справедливого страха — с другой. Равноправие здесь невозможно. Это была бы красивая ложь. А красивая ложь обычно заканчивается кровью. Софья кивнула. Она не ждала от него утешительных слов — и не получила. — Но, — продолжил он, — это не означает, что человек, колдун, вправе делать со своим дивом всё, что угодно. Он усмехнулся — коротко, без радости. — Абсолютная власть развращает абсолютно. — И это говорит абсолютный монарх, — улыбнулась Софья, не удержавшись. Он чуть приподнял бровь. — Именно поэтому я себе и не верю, — спокойно ответил он. — Чтобы развращение не происходило, нужно не меньше самоограничений, чем тех, что накладывает на дива ошейник. Дивы не умеют накладывать их на себя сами. По крайней мере пока не обретут высокий уровень силы и опыт— пока инстинкты сильнее разума. Дивов,которых теоретически можно было бы выпустить в мир без контроля — несколько сотен... Он сделал паузу. — А человек… человек сам сдавливает себе шею. Моралью. Договором. Законом. Это больно. Неудобно. Но другого способа двигаться вперёд не существует. «Психопатия», — в который раз подумала Софья, глядя на него. Не как диагноз — как термин. Холодная ясность без самообмана. Способность видеть систему целиком и не прятаться за эмоциями. Если слухи лгут, и фамильяр императоров не был сравнительно недавно вызван из Пустоши, а служит им долгие годы… Тогда они с императорским дивом должны выглядеть почти как близнецы — в этой общей, лёгкой, неуловимой примеси холода во взгляде. Не тьма. Не жестокость. Пустота, в которой хорошо слышно эхо собственных решений. Александр тем временем продолжал, будто не замечая её затянувшегося молчания: — Монарху самоограничений требуется ещё больше. Поэтому ваше монашеское прошлое… — он взглянул на неё внимательнее, — пойдёт в плюс. В воспитании ребёнка. — Вы будете его любить? — спросила Софья. Вопрос сорвался сам. Без расчёта. Без подготовки. Он замолчал. Это было редкое зрелище — растерянный Александр. Не напоказ. По-настоящему. Он отвёл взгляд, будто искал ответ не в словах, а в памяти. — Я… — он запнулся и не стал притворяться, что этого не было. — Я буду проводить с ним время. Учить. Я знаю, что для детей это важно. Чтобы родители были рядом. Он нахмурился, словно наткнувшись на острый край воспоминания. — Я видел, к чему приводит отсутствие этого. Софья слушала молча, не перебивая, позволяя его словам выстроиться в цельную конструкцию — как он любил: от основания к выводу, без украшений. — Ребёнку необходимо присутствие, — говорил Александр. — Не формальное. Не «я рядом, но занят». Я видел, к чему приводит его отсутствие. Я читал достаточно. И знаю: регулярное совместное время — не роскошь, а базовая потребность. Он говорил «я». Не «мы с отцом». Не «в нашей семье». — Физические наказания, — продолжал он ровно, — не работают так, как принято думать. Они не обучают. Они подавляют. Ребёнок запоминает не правило, а страх. А страх плохо удерживает структуру. Он либо ломает, либо вытесняется. Он чуть наклонил голову, словно проверяя внутреннюю логику сказанного. — Но это не означает вседозволенность. Правила должны быть жёсткими. Предсказуемыми. Ребёнок — как и див — должен чувствовать границы не кожей, а разумом. Надёжность рамок важнее их строгости. Пауза. — Наказания возможны. Но они не должны быть унижающими, избыточными или бессмысленными. Наказание — это сообщение, а не разрядка для взрослого. В случае дива и колдуна рамки, разумеется, шире... Софья поймала себя на том, что дышит медленнее обычного. «Детей и дивов надо воспитывать одинаково», — эта фраза повисла у неё внутри, тревожная и удивительно точная. Она хотела что-то сказать — и вместо этого неловко задела локтем край стола. Ручка упала на пол с резким, слишком громким звуком. Александр вздрогнул. Резко. Почти некрасиво. Плечи напряглись, дыхание сбилось на долю секунды, рука дёрнулась, словно готовая защитить или ударить — он сам ещё не выбрал. Потом он медленно выпрямился. — Простите, — сказал он сразу, слишком быстро. — Я… — он замолчал, подбирая слово. — Не ожидал.