Аид и Персефона

Проще всего было пойти по протоптанной дороге. Заменить ребёнка собой — так, как он и собирался до сделки с графом Авериным. Жениться на подходящей женщине и решить вопрос формально. Александр прокрутил эту мысль без эмоций — как проверенную формулу. Это было просто и надёжно. А планы должны быть именно такими. К тому же, если быть честным, брать на себя сразу три роли — императора, императорского дива и наследника престола — было слишком тяжело. Даже для него. И да, притворяться ребёнком ему не понравилось. Можно было бы поглотить взрослого наследника.... Да что там уже думать. Этот путь был закрыт. Передача власти человеческому ребёнку была одним из условий сделки с графом Авериным. Условием жёстким, не подлежащим пересмотру. Оно было сформулировано сразу после того, как граф раскрыл его сущность во время расследования пропажи императорского меча. Александр не возражал. Он редко возражал против хорошо выстроенных условий. Первым вариантом был мальчик Анастасии — Алексей, барон Перов. Но взваливать такой груз на калеку — нерационально. Не этически — стратегически. У Перова было своё предназначение. Хорошо, что он часто бывал теперь у Авериных, рядом с коридором в Пустошь. Свести бы его с дочерью Вазилиса… Маленькой колдуньей. Можно даже быть благодарным графу за то, что он очертил временные рамки правления примерно. Александр не собирался уходить раньше времени — он планировал править долго, ещё лет шестьдесят у него есть. Среди колдунов довольно много долгожителей, и он планировал быть бодрым старичком в короне. Но потом ему понадобится отдых. Одно дело — наблюдать, как правят другие, советовать или мешать. И совсем иное — править самому. Люди — беспокойные и непредсказуемые подданные. А Александр уже нашёл себе других. Осталось вырастить лояльное поколение людей. Идеальным вариантом был бы ребёнок Софьи и Гермеса. Происхождение — безупречное. Софья знала о его бесплодии — это не было препятствием. Гермеса можно было представить как друга. Граф стал бы крёстным отцом. В случае разоблачения и свержения Софья всё равно оставалась бы среди кандидатов на престол. А Гермес был бы достойным консортом: спокойным, рациональным, надёжным. Схема была стройной. Почти безупречной. До того момента, пока Александр не увидел взгляд Гермеса, брошенный на колбу со стазисным заклинанием, принесённую на одну из их оговорённых встреч. — Почему? — спросил Александр искренне. — Почему вы против того, чтобы стать донором? В вопросе не было нажима — лишь недоумение существа, привыкшего к тому, что разумные конструкции принимаются сразу. — Не смотрите на меня так, это не сработает, — пробовал отшутиться колдун. — Вы не Кузя, и ваша просьба — не покупка десятой толстовки за месяц. Александр молча ждал ответа. Гермес стоял у окна и смотрел не наружу, а сквозь стекло — туда, где предметы не мешают мыслям. — Потому что это будет ложь, — сказал он наконец. — Не формальная. Формальности мы умеем обходить. Ложь по существу. — Любая власть держится на лжи, — спокойно ответил Александр. — Вопрос лишь в том, насколько она управляемая. — Нет. Власть держится на соглашении. Даже если оно навязано. А вы предлагаете начать жизнь человека с подмены основания. Он повернулся. — Этот ребёнок будет решением. Инструментом. Элементом конструкции. И он это почувствует. Александр чуть прищурился. — Любой наследник — инструмент. Как бы он ни был зачат. Структура, режим, ясные рамки — и человек вырастает функциональным. — Функциональным, — повторил Гермес. — Вот именно. Он сделал шаг вперёд. — Ребёнок, появившийся как часть сделки, либо сломается, либо возненавидит систему, в которую его встроили. В обоих случаях вы получаете риск. — Риск есть всегда, — сухо ответил Александр. — Но альтернативы хуже. — Альтернатива — отказаться от иллюзии контроля. Это задело. — Я предлагаю ответственность, — сказал Александр жёстче. — Конструкцию, которая минимизирует хаос. — А я — не делать ребёнка заложником этой конструкции. Пауза повисла тяжёлая, как недосказанность. — У него будет забота, защита, внимание, — сказал Александр медленно. — У него будет Софья. Вы. Я — в двух ипостасях. — Но у него не будет права не быть наследником. Александр замолчал. — Вы говорите о выборе так, будто он существует, — произнёс он тихо. — Его не существует. Есть лишь степень осознания несвободы. — Возможно. Но я не хочу быть тем, кто лишает даже иллюзии собственного ребёнка. Александр смотрел на него долго — с тем особым вниманием, с каким он относился к людям, способным сказать «нет» и удержать его. — А чужого — можете? Гермес развел руками. — Я не святой. — Вы понимаете, что этим решением усложняете всё? — Понимаю. Поэтому и принимаю его. — Биология — не единственный способ передачи власти, — ответил Александр. — И не самый надёжный. Этот ребёнок будет считать отцом меня. По закону. По ритуалу. По факту воспитания. — Он всё равно задаст вопрос «почему», — сказал Гермес. — И тогда любая конструкция начнёт трещать. — Все конструкции трещат. Вопрос лишь в том, кто стоит рядом в этот момент. — Я не сомневаюсь в вас как в правителе, — сказал Гермес. — Я сомневаюсь в своём праве стать причиной рождения ребёнка на таких условиях. — Это не причина. Это вклад. — Нет. Это участие в выборе, который я считаю неправильным. Он выдохнул. — Я могу быть рядом. Советовать. Поддерживать. Даже стать крёстным — если ребёнок появится иначе. Но не так. Не если я стану причиной его появления. Александр откинулся в кресле. Это было не раздражение — скорее столкновение с границей, которую нельзя обойти логикой. — Жаль, — сказал он. — Это было бы рационально. — Иногда иррациональность — единственный способ остаться человеком. Александр посмотрел на него внимательно. — Именно это, — произнёс он тихо, — и делает вас опасным. — А наш договор, — ответил Гермес, — необходимым. И на этом разговор действительно закончился. *** Александр заговорил об этом так же, как говорил обо всём важном — без нажима, почти равнодушно. Сказал однажды за завтраком, примерно месяц спустя после свадьбы, не поднимая глаз от бумаг. — Я определился с донором, — произнёс он. — Молодой мужчина. Здоров. Сильный колдун. В роду не зафиксировано психических и генетических заболеваний. Несколько поколений без отклонений. Родственник по линии Колчаков, дальний. О том, что он донор, знать не будет. Софья сидела напротив, ощущая край стола под ладонями. Дерево было тёплым — она заметила это отчётливо, как замечают что-то телом, когда ум ещё не включился. — С юридической стороны проблем не возникнет, — продолжал Александр. — Документы оформят как использование моего биологического материала. Вмешательство лабораторное. Никаких расхождений с официальной версией. Он говорил ровно, без пауз. Без тех микроскопических заминок, что появлялись у человека, когда речь касалась его самого. Здесь тело было объектом, не темой. Софья ждала — сама не зная чего. Напряжения. Защитной резкости. Хотя бы небрежного движения, жеста, который выдал бы уязвимость. Ничего. Его плечи оставались неподвижными, дыхание — ровным. Он не отводил разговор от себя, потому что и не помещал себя в него. — Это оптимальный вариант, — подытожил он. — С точки зрения результата. Она поймала себя на том, что слушает не слова, а голос: сухой, спокойный, будто он говорит о механизме. И поняла — именно это пугает людей. Когда человеческое тело не становится центром драмы. Внутри поднялось странное ощущение — не отторжение, не страх. Осознание: этот человек способен так же спокойно распоряжаться собой, как и всем остальным. И от этого стало неуютно. И надёжно. Она не двинулась. Только чуть сильнее сжала пальцы, ощущая собственное тело как доказательство присутствия — здесь, рядом с ним. — О чём вы задумались, душа моя? — спросил Александр, всё ещё глядя в газету, но голос стал мягче. Софья ответила не сразу. — О вас. О том, как вы… отстранены от тела. Если вы хотите жить белым браком — для меня это не проблема. Я готовилась к постригу. Я умею держать плоть в узде. Александр поставил чашку на стол. Звук был отчётливым. Он поднял взгляд. Смотрел прямо — не оценивающе, не смущённо. Просто внимательно, как смотрят на человека, чьи слова нужно принять всерьёз. — Нет, — сказал он спокойно. — Мне важны ваши прикосновения. Ваше присутствие рядом. Наши ночи. Он сделал паузу — короткую, выверенную, ощутимую. — А для вас? Я на вас не давлю? В этом вопросе не было ни оправдания, ни самопроверки. Он не искал подтверждения собственной состоятельности — только её согласие. Софья вдруг ясно поняла: рядом с ним её тело не было валютой. Не доказательством. Не обязанностью. Оно просто существовало — принимаемое, не проверяемое на соответствие ожиданиям. Он был её первым мужчиной, и сила в нём не давила — она удерживала. Осторожно. Надёжно. Это ощущалось почти физически: как стоять близко к краю, чувствуя под спиной чьё-то присутствие. Не руки — ещё нет. Но зная, что если шаг будет сделан, падения не случится.