Зайчики на стене после заката умирают

— Чего носом шмыгаешь? Заболел? Не заболеть было трудно, почти невозможно. Здесь сыро и холодно, потом ещё и психосоматика вклинивается — вещь странная и нелогичная. Болячка выходит изнутри сознания наружу, натягиваясь струной по своей жертве, в качестве которой чаще всего выбирает голову, суставы или грудную клетку целиком. Даня постоянно нервничает, а беспокойство странникам закулисья очень даже свойственно. Да что — свойственно, оно там уже пришилось и в случае чего падает железным шариком на голову. Если повезёт — упадёт в карман, но везёт обычно не всем и не часто. Верхней одежде в закулисье тоже свойственно теряться. У Серёжи это как раз и случилось: во время побега от собственных свежеиспечённых иллюзий его ветровку унесло ветром и больше не принесло. Бежать обратно было равносильно бежать в лапы смерти, так что Серёжа решил сыграть в сильного мужчину и, сжав кулаки и верёвки, летел дальше. Теперь единственным источником тепла были рюкзак и Данька, и те — оба поплохели. Очень не кстати в такой холодрыге, когда даже греться уже не обо что. — Уже давно. — Сколько? — Не считал. Ну да. Считать здесь тоже разучиться проще простого, особенно когда проводишь непозволительное количество времени без еды, воды, сна и тепла. Тепла, если честно, не хватало больше всего. Температура здесь была в среднем около пяти-шести градусов по Цельсию, варьируясь в зависимости от всеобщего настроения. Максимум был, наверное, пятнадцать градусов, а минимум — точно минус в районе трёх. Вот она и закономерность: чем сильнее ты боишься — тем сильнее себя пугают. А в день того самого инцидента они оба вспоминали, как у них кровь в жилах кристаллизацию затеяла. То есть на этом уровне всё зависит от восприятия и внутреннего состояния. Даня пытался с этим играться, представляя выход на седьмой или восьмой уровень, но выход ему всё никак не представлялся. Прятался, наверное, боялся его. Эх, Данька! Неправильно ты с выходами разговариваешь! С ними на "ты" надо, а ещё желательно вслух. Тогда, может, и выйдет чего. Ко всем и всему нужен свой подход, а Данька, как никто другой, должен был это знать. Он ведь охотник на рептилоидов, на нечисть всякую! А вообще это уже в прошлом. Осталось только то, что всякий раз, когда его голова была способна думать, он думал, думал, думал... Всё равно, что играл в футбол со злым близнецом, вместо мяча используя свой мозг, а вместо ворот — растянутую сеть нервной системы. Он был морально истощён, и не только морально — физически, но продолжал выкладываться на полную ради того, чтобы прийти хоть к чему-то. В своей голове, конечно. Серёжа мало о чем знал, да и сил у Даньки не было всё вслух дублировать. Бедный Данька. Он ведь теперь и рта открыть не может. Они почти всё время сидели возле стены и пытались отдыхать. Но как отдыхать, если организм нечем подпитывать? В конце концов это квик-тайм ивент: не поддержишь свою тушку — она перестанет поддаваться контролю и совсем от тебя сепарируется, а душа улетит в поднебесье. Они почти перестали разговаривать, поскольку знали, что у них за цель и что нужно делать, чтобы к ней прийти. Смысла тому не было. Да и, прости господи, сил тоже. Вечно полный энергии Даня совсем забыл, что это такое и как оно ощущается. Просыпаясь, он чувствовал только желание заснуть обратно, и либо проснуться дома, либо никогда. Ныть и выть тоже хотелось, но кому? Им обоим досталось по самое ничего, никто не хотел бы выслушивать стенания другого. День сурка. Вряд-ли сурки обитают в закулисье. Сурки-то сценарий не нарушают. — Мы можем попытаться развести огонь. — Серёж, пытались уже. — А если в этот раз сработает? — Бесполезно. — Давай позитивнее. Я думал, ты заметил, что всё зависит от того, как мы... думаем. Даня не ответил. Заставлять себя тоже бесполезно. — Ты... Не сдувайся. А то кажется, что ты умираешь. Снова поднялся ветер. Серёжа начал корить себя за то, что открыл рот. А ветер оттого завыл пуще прежнего. — Может, оно так и есть? — Нельзя так говорить. — Извини. — За что? По коридору бромом разлилась вязкая тишина, нарушаемая только стуком капель о пластик. — Дань? Даня вырубился, подрагивая от холода. Нет-нет-нет. Это надо остановить. Он тоже не хуем деланый, вообще-то, тоже много вариантов перебрал, но все они разбивались об одно: шестой уровень. Ты не видишь своих рук, чужого лица, предметы, которые потребляешь, объекты, которых касаешься. Здесь всё внешнее выходит из внутреннего, а влиять на собственную горе-голову, особенно в таких условиях, сложнее, чем прочитать что-нибудь из Шекспира. О, Шекспир, мразина ты такая! Совсем не время думать обо всяких Шекспирах. Кто это вообще? Серёжа заметил, что держит пальцы на Данином пульсе, но совсем не задумывается, есть он или нет. Либо степень заебанности пробила потолок, либо... Либо ему просто стало всё равно, жив Даня или нет. Эта мысль ударила его молнией, настолько резко он вздрогнул. Не-а. Серёжа на такое не способен. Способен. Нет! Способен! Не способен!!! Ему оставалось только стиснуть зубы, аналогично Дане борясь со злым близнецом. Прошло много дней. Он совсем перестал различать, что из происходящего — реальность, а что — игры разума. Он забыл, что когда-то у него были глаза, причём не два. Возвращать их, если честно, уже как-то не хотелось. Жить стало привычнее без картинки перед глазами. А ещё при закрытых глазах другие вещи ощущаются интенсивнее. До попадания на шестой уровень они оба не задумывались о том, насколько явно от миндальной воды смердит глицерином. Признаться честно, и тому и другому стало бы всё равно, если бы за глазами свои функции потеряли остальные органы чувств. Главное, чтобы не кожа и уши. Они тогда ни слышать, ни дёргать друг друга не смогут. Хотя и надобности уже нет как будто... Да не может быть никакого "всё равно"! Они столько пережили, через столько кошмаров прошли, вместе или поодиночке, и всё это — ради того, чтобы сдохнуть от голода на шестом уровне, забив на всё, мол "сил моих больше нет"? Нет, силы есть! Но есть они потом. Сейчас надо дождаться, когда Даня проснётся. Белов снова проверил его пульс, когда сквозь него прошла мысль, что Даня может и вовсе не проснуться. Чудо, что он ещё жив, учитывая, сколько вещей успело с ними случится. Каждый день, проведённый на этом уровне, они оба ждали, что вот прям сейчас с потолка на них упадёт выход, они быстренько продвинутся, восстановятся, найдут новые зацепки, которые приведут их к выходу наружу и сбегут обратно в реальный мир. А сейчас, когда надежды осталось буквально на донышке, они едва предположить могли, что сегодня, — сегодня! — они наконец найдут незапертую дверь. И чёрт, было ведь уже такое. Когда они с Даней только помирились, Серёжа случайно нашёл вход на нулевой уровень. Правда узнал он его только минуты через две, когда его глаза более-менее привыкли к свету: до этого он фактически ослеп. Конечно, он туда не пошёл! Подумал, мол, лучше побродить тут ещё пару дней и дойти, может, куда-то, где реальный мир ближе. К тому же в гайде писалось, что на нулевом уровне странствовать в команде невозможно: типа, география этого места работает совершенно иначе, как смятая карта, которую всё комкают и комкают, пока она не порвётся. Евклид уже в гробу перевернулся. Знал бы он о закулисье... Но сегодня их не встретит ни третий, ни первый уровень. А тридцать первый. Правда, не до конца... Они бы обомлели от таких чисел, если бы узнали: для них-то до сих пор скрыт факт существования девятого, десятого, сто тринадцатого, сто шестьдесят шестого, двести двадцать первого, триста двенадцатого, триста шестидесятого, триста девяносто девятого, четыреста двадцатого, тысяча девятьсот пятидесятого... Избавленный от хоккея и видеоигр Серёжа успел найти себе новое хобби: отстукивать всякие мелодии по стене или полу, а потом записывать. Но не в соответствии с нотной грамотой, нет, это скорее было похоже на рваную кардиограмму. Сейчас сложилось так, что новую кардиограмму в виде сплошной ноты "ре" он записать возможности не имел, так что наслаждался этим мёдом для ушей порядка нескольких часов, нервно дыша и превращая свои пальцы в свиную отбивную. Параллельно с этим он каждые две минуты проверял, на сколько процентов жив Даня. За всё время степень его живости отколебалась от двадцати процентов до семидесяти. Как оказалось, Даня давно проснулся, просто не хотел об этом сообщать. Стало понятно, когда он чихнул, а Серёжа чуть не словил сердечный приступ, хотя имел на то все причины. Отчаянные поиски выхода продолжились, но через силу. Даню приходилось придерживать за плечи, хотя Серёжа сам едва мог идти. Всё, что им оставалось — молиться, что они выживут и скоро найдут хотя бы относительно безопасную зону. На седьмой или восьмой уровень уже вообще ни капельки не хотелось. То-то дело четвёртый! Хотя первый был немного роднее, на четвёртом они могли спокойно наесться и выспаться, а потом уже отправиться в путь. Да даже второй бы сейчас вкатил по самые гланды, только не этот галлюцинаторный кошмар! Что угодно, только не шестой уровень. И не нулевой. И не оранжевый. Седьмой и восьмой тоже нежелательно. Можно пятый, третий с натяжкой. А ещё лучше — ничего и никуда. На удивление мысль о чём-то ничём оказалась гораздо приятнее, чем о безопасном уровне и даже доме. Он ведь раньше каждую мысль отбрасывал о том, что есть вариант перестать цепляться за жизнь, и о боже, даже мысль о выходе в реальность не была настолько невообразимо прелестной. Серёжа улыбнулся впервые за долгое время. Даня тоже растерял всякую прыть, но у него это случилось чуть раньше — пару Беловских суток назад. Он ничего не говорил: не хотел расстроить Серёжу, да и всё равно уже стало, идти или не идти: они ведь оба поняли, что никуда не придут. Просто молчат. Так вышло, что их молитвы были услышаны ровно в тот момент, когда они перестали молиться. Серёже начало казаться, что он видит в темноте пять десятилитровых баклажек кваса. Почему кваса — он не понял. Понял только, что сегодня он умрёт под Шакиру. И как он понял, что это Шакира?.. — Я больше не могу идти, — синхронно с этой мыслью прохрипел Даня, в ту же секунду закашлявшись и упавши на пол. Серёжа — аналогично. Можно перестать. Из последних сил он придвинулся к Дане и обнял его, уткнувшись ледяным носом в горячую, как раскалённый уголь, шею. Даня резко вдохнул и поморщился от боли в грудной клетке, но ничего не сказал. — У тебя температура. — И что? — Погреться. — А-а. Ага. Даня обмяк, закрыв глаза и устроив щёку на чужой вонючей макушке. Сейчас безразличие достигло финальной точки, смешавшись с чужим. Плевать стало на всё: утомление перевесило желание жить, придавив его гигантским облаком из стекловаты. Отдохнуть теперь гораздо дороже и приоритетнее. И больше всего они были рады тому, что в конце концов сошлись на этом безо всяких споров. Теперь можно и поболтать. — Ты пил сегодня? — А у нас есть, что-ли? — Не. Я бутылку забрать забыл. — Да? — Ага. Даня рассмеялся настолько задорно, насколько ему позволял измождённый организм. Серёже тоже стало смешно и как никогда на душе спокойно. Переживать больше не о чем, ибо сцена, в которой они сейчас живут, останется их последним воспоминанием. — Согрелся? — Мне никогда так тепло не было. — Спасибо. — За что? — За всё. — И тебе спасибо. Он прижался к нему, переполненный чувствами. Это, наверное, их самый счастливый день в закулисье. Было так стыло, так мокро и дискомфортно, и вдали что-то скрипело, и музыка какая-то дурацкая в ушах гремела, но тепло, с которым он вспоминал весь полученный опыт и счастье, которое ему подарил его первый на памяти и единственный друг, съедало собой всё. Даня сам превратился в размоченное в горячем молоке печенье, которое уже не крошилось, а расплывалось на маленькие островки, утопая в белом озере. В нём плавают только рыбки-клоуны и желейные червячки. — Прикинь, нас найдут, а мы валяемся, как педики. — Круто. — Ещё и под Бритни Спирс. — Ты слышишь? — How was i supposed... — To know, that something wasn't... Всё слишком далёко. Границы стёрлись, а картина мира была похожа на лобовое стекло во время ливня. Даня внезапно дико захотел запустить бумажный кораблик по ручью. И что ему, по-вашему, мешало? Он взял и запустил. Даже складывать не стал: он вон, готовый лежит. Блеск солнца на поверхности был похож на меандр. Он поморщил нос, заставляя себя смотреть на мерцание. Из глаз потекли горячие слёзы и упали в лужу. Лужи всегда делают небо немного грязнее. В луже почему-то не видно самолёт, оставляющий за собой белую полосу, пушистого шмелька и пузырей, которые выдула Даша. Дашу тоже не видно, хотя она в любом случае не осталась бы надолго. У неё дома были очень пыльные прозрачные шторы, но не тюль. Даня вообще смысл в тюле не видел: разве что то, что он вкусно пах после покупки. Вторые стёкла не разобьются, но порвутся. Параллельные прямые отпечатаются в рисунках кожи. Из них идут лучи, бьющие солнце в солнечное сплетение, а солнце отвечает дождём. Дождь всегда идёт из солнца, поэтому летом он тёплый. Со снегом, застрявшим в носу, он идёт забирать справку из Амурградской поликлиники. Там сухой асфальт и горячий воздух. Воздух... Паутинки. — Спать? Перила в автобусе. — Не. Глаза, как прозрачная листва. Улыбка, от которой паршиво на душе у всех, кто её видит. Веснушки, которым осточертела наждачка, длинный нос, ноющий от прищепок. Смех, толчки в спину, запах дешёвых булок, ссадины и мозоли на руках. Как бы не провалился лёд. Как бы не развязались рукава. Как бы их не услышали. Спать, ага... *** — Алтын? Ты где? — Ну и вонь... — Тут я. — Где? — Да здесь! — Хватит орать уже, курицы! — Я ничего не вижу! — Могла бы там остаться! — Нет, я вас одних не пущу! — Зря! Что Давид почувствует, если ты вдруг не вернёшься? — Хватит тебе. Он меня даже не ждёт. — За меня держись. — Да хорош толкаться! Спереди послышалось "ой" и глухой удар. — Это кто? — Маш, ты? Маша да. Она очень неудачно потеряла хватку и споткнулась обо что-то, чем впоследствии, как она поняла, оказался чей-то труп. И не один. Она завизжала и попятилась назад, сбив спиной несколько членов группы. Началась дикая толкушка с криками и попытками разобраться в происходящем. Кто-то даже побежал в противоположную сторону, но его быстро схватили за плечо. Это как раз была напуганная Маша. — Что случилось?! Это ты? — Там... Там трупы! — Трупы? — Уже сгнившие! Вонючие! Фу! Вся группа синхронно цокнула языками и вздохнула. Маша взъерепенилась, но ничего не сказала, поскольку понимала, что трупы в закулисье — это, вроде как, не мероприятие. — Маш, ну мы в бекрумсах или где? — И что? Блин, мерзость какая! — Э! Не надо об меня руки вытирать! — А ты кто? — Алтын. — Значит, заслужила! — Қотағымды жеме! — Что?! Ай! Не трогай меня!