Падение начинается с двоих

Он проснулся и первым делом посмотрел на дверь. Это движение стало уже привычным, почти рефлекторным — просыпаясь, даже не открывая глаз, он уже знал, куда направит взгляд. Туда, где за белой деревянной поверхностью начинался коридор, который вёл к ней. Туда, где уже пять дней подряд ничего не происходило. Туда, откуда так и не донёсся тот единственный звук, которого он ждал больше всего на свете — тихий стук, три коротких удара, означающих, что она пришла. Дверь была закрыта. Как и вчера. Как и позавчера. Как и все предыдущие пять дней, которые растянулись в его сознании в бесконечную череду серых, пустых, бессмысленных часов, в которой время текло иначе — медленнее, тягучее, мучительнее, чем когда-либо в его жизни. Мальбонте сел на кровати, провёл рукой по лицу, прогоняя остатки сна, который и сном-то назвать было трудно — так, короткие провалы в темноту между мыслями о ней, между видениями, в которых она приходила к нему, улыбалась, касалась его руки, а потом исчезала с первыми лучами солнца, оставляя после себя только запах ванили и чувство пустоты, которое становилось всё невыносимее с каждым днём. Волосы метиса растрепались за ночь, падали на лоб тяжёлыми, непослушными прядями — он откинул их назад привычным, почти механическим движением, которому научился ещё в те годы, когда его никто не видел и некому было оценивать его внешний вид. В комнате было тихо — та особенная предрассветная тишина, когда мир ещё не проснулся, но уже замер в ожидании нового дня. Только где-то за окном щебетали ранние птицы, не подозревающие о том, что у бессмертных бывают бессонные ночи, что время для них течёт иначе, что пять дней ожидания могут длиться дольше, чем пятьсот лет заточения, потому что в заточении ты хотя бы знаешь, что надеяться не на что, а здесь — здесь надежда умирала каждую ночь и возрождалась каждое утро, чтобы снова быть растоптанной к вечеру. Пять дней. Пять дней прошло с того утра в коридоре, когда он коснулся её руки и сказал «береги себя». Пять дней с тех пор, как она улыбнулась ему той самой улыбкой, от которой у него внутри всё переворачивалось и таял тот самый лёд, которым он окружал себя столетиями, который помогал ему выживать в самые тёмные времена. Пять дней с того видения — того самого, в лесу, где она была так близко, так реально, так тепло, так... его. Пять дней, как он живёт в каком-то подвешенном состоянии, между сном и явью, между надеждой и отчаянием, между тем, кем он был всегда, и тем, кем она заставляла его становиться. Пять дней, а она не пришла. Он дал ей ключ. Он нарушил все свои правила, все запреты, все барьеры, которые выстраивал годами с такой тщательностью, с какой другие строят крепости — и дал ей ключ от своей комнаты, от своей жизни, от себя самого. Он сказал «береги себя» — и вложил в эти три слова всё, что не умел сказать по-другому, всё, что копилось в нём сотни лет и не находило выхода. Он смотрел на неё так, как не смотрел ни на кого за всю свою долгую жизнь — и был уверен, что она всё поняла. Парень ждал каждый вечер, садясь в кресло у окна с книгой в руках, делая вид, что читает, а сам прислушивался к каждому шороху в коридоре, к каждому шагу, к каждому звуку, который мог означать, что она идёт. Непризнанная не приходила. Мальбонте встал с кровати и медленно, почти бесшумно прошёл в ванную комнату. Включил холодную воду — ледяные струи ударили по лицу, по шее, по груди, заставляя кожу покрываться мурашками, а мысли — выстраиваться в привычные, безопасные, выверенные годами ряды. Холод всегда помогал. Холод был его стихией, его защитой, его убежищем, его единственным другом в те долгие годы, когда друзей у него не было, когда он был совсем один в темноте, и только холод составлял ему компанию. Но в последние пять дней холод почему-то перестал работать. Потому что где-то глубоко внутри, там, куда вода не могла достать, куда не проникал даже самый сильный мороз, поселилось что-то новое, ранее ему неизвестное. Что-то, чему он не мог подобрать названия, хотя и пытался — каждый час, каждую минуту, каждую секунду этого бесконечного ожидания. То ли надежда. То ли страх. То ли предчувствие. То ли всё сразу, смешанное в какую-то гремучую смесь, от которой у него сжималось сердце и перехватывало дыхание каждый раз, когда он думал о ней. Он поднял голову и посмотрел на себя в запотевшее зеркало. Из стекла на него смотрел тот же человек, что и всегда — холодный, собранный, бесстрастный, с идеально ровными чертами лица и чёрными глазами, в которых никто никогда не мог прочитать ни одной эмоции. Тот же острый взгляд, те же жёсткие линии губ, та же маска, которую он носил так долго, что она стала его вторым лицом. Никто бы не догадался, глядя на это отражение, что внутри этого человека уже пять дней длится война. Самая страшная война в его жизни — война между желанием пойти к ней самому, найти её, заговорить, коснуться, и железным, выкованным годами пониманием, что он не имеет на это права. Между надеждой, что она придёт, и страхом, что не придёт никогда. Между тем, кем он был всегда, и тем, кем она заставляла его становиться. «Она не придёт.» Мысль пришла и застряла в черепной коробке, пульсируя, как открытая рана, как заноза, которую невозможно вытащить, как напоминание о том, что он с самого начала знал, но отказывался принимать, потому что принимать это было слишком больно. «У Вики есть Макар. У неё есть жизнь, в которую ты не вписываешься. У неё есть друзья, смех, компания, парень, тепло. У неё есть всё, чего нет у тебя. Ты для неё — просто странный парень, который непонятно почему появился в её жизни и так же непонятно зачем дал ей ключ от своей комнаты. Просто... никто.» Он сжал челюсть так сильно, что на скулах заходили желваки, а зубы скрипнули — резко, болезненно, отрезвляюще. — Хватит, — сказал он себе вслух. Голос прозвучал в пустой ванной глухо и чужо, словно принадлежал не ему, а кому-то другому — тому, кого он не знал и не хотел знать, тому, кто позволял себе слабость и надежду. — Соберись. Он вышел из ванной, на ходу вытирая волосы вафельным полотенцем, и подошёл к шкафу. Одевался сегодня тщательнее обычного — идеально выглаженные черные брюки со стрелками, тёмная графитовая водолазка, плотно облегающая сильную фигуру и подчёркивающая строгую линию плеч и груди. Поверх неё — чёрное кожаное пальто с мягким тёмным мехом у воротника, будто впитавшим ночную тьму. Кожа ткани матово поблёскивает, а на его рукавах и плечах проступают тонкие бело-серебряные узоры, напоминающие холодный иней или древнюю гравировку. Брюки обрамляет ремень с тяжёлой пряжкой в форме черепа, от которой свисает пара металлических цепей. На мускулистой груди мерцает серебряный кулон в виде буквы «В» на древнеангельском языке, который сейчас уже давно никто не использует в речи. Свои тёмные волосы слегка растрепал так, что пряди падают на лоб, делая взгляд ещё более глубоким и отчуждённым. Плотно зачесал гелем сверху и приятно оглядел себя нового. Пшикнулся парфюмом и поправил меховой ворот. Может быть, если снаружи всё будет идеально, внутри тоже когда-нибудь успокоится. Перед выходом он задержался у двери и посмотрел на прикроватную тумбу. Там, рядом с книгой «Грозовой перевал», которую он так и не дочитал, потому что не мог сосредоточиться на словах, когда перед глазами стояла она, лежал второй ключ от его комнаты. Точно такой же, какой он оставил под её дверью пять дней назад — простой металлический ключ на кожаном шнурке, ничем не примечательный, ничего не значащий для любого другого человека. Она не заговорила с ним. Не пришла. Никак не дала знать, получила ли. Может быть, она выбросила этот ключ в первую же минуту, как только нашла его под дверью. Может быть, отдала Мими со словами «посмотри, какой странный подарок от странного парня». Может быть, просто забыла о нём, как о чём-то неважном, случайном, не заслуживающем внимания, как о том, что не имеет никакого значения в её жизни. Он отогнал эту мысль. Слишком больно. Слишком. И вышел в коридор. Утро тянулось бесконечно долго. Рассвет плавно перетёк в ярко стоящее где-то наверху октябрьское солнце. Только вот толку от него не было — совсем не грело. Первый урок — теория энергий у группы непризнанных. Мальбонте вошёл в кабинет за пять минут до звонка, разложил бумаги на столе, проверил схемы, протер доску. Делал всё механически, не думая, позволяя телу работать на автопилоте, пока мысли блуждали где-то далеко — там, где аквамариновые глаза смотрели на него с той самой ласковой особенной улыбкой, от которой у него внутри всё переворачивалось, там, где золотистые волосы падали на плечи и чуть поблескивали на свету, там, где манящая ваниль и суровый табак смешивались в самый прекрасный запах, который он когда-либо чувствовал. Когда дверь открылась, и в класс начали входить ученики, он поднял взгляд и пробежался глазами по рядам, выискивая знакомое лицо, знакомые золотистые волосы, знакомый силуэт, который он мог узнать из тысячи других даже с закрытыми глазами. Она могла появиться как в этой группе, так и в смешанной. Но девушки не было. Мальбонте нахмурился, но виду не подал. Не имел права. Он начал урок, как ни в чём не бывало. Голос его звучал ровно, как всегда — холодно, бесстрастно, безэмоционально, как у того, кого ничего в этом мире не может вывести из равновесия. Метис, как всегда объяснял материал, рисовал схемы, отвечал на вопросы, ходил между рядами, останавливался у парт, проверял записи. Делал всё, что должен был делать любой порядочный учитель, коим он не был и никогда не планировал стать. Но краем глаза — всегда, постоянно, неотрывно — он следил за дверью. Каждый скрип, каждый шорох, каждый звук шагов в коридоре и хоть малейший намек на какой-то слащавый аромат энергии, заставлял его сердце на секунду замирать в надежде, а потом снова разгоняться в бешеном ритме, когда становилось ясно — это не она. Она так и не вошла. Вторым уроком у метиса стояла пара со смешанной группой ангелов и демонов, где, скорее всего, должна была появиться она. Мальбонте вошёл в класс за несколько минут до начала занятия и снова поискал её взглядом, снова позволил себе эту маленькую слабость, от которой не мог отказаться, как бы ни старался. Пусто. Её место на третьем ряду у окна пустовало — зияющая дыра в привычной картине мира, которую он не мог игнорировать. Рядом сидел Макар — один, без неё, и вид у него был какой-то потерянный, словно он сам не понимал, почему её нет, словно его мир тоже дал трещину. Мальбонте начал урок. Внутри закипало беспокойство. Холодное, липкое, неприятное. Оно поднималось откуда-то из живота, сдавливало грудь, мешало дышать. Он гнал его прочь, приказывал себе не думать, не волноваться, не переживать. У неё тысяча причин отсутствовать — могла заболеть, могла задержаться, могла просто решить пропустить, в конце концов, она имеет на это полное право. Но где-то в глубине души, там, куда он запрещал себе заглядывать, уже зияющим пятном разрасталась тревога. Та самая, которую он испытывал только два раза в жизни — когда увидел смерть собственных родителей и когда понял, что из темницы нет выхода. Только тогда это был страх за себя. А сейчас... сейчас это было что-то другое. Что-то, чему он не мог подобрать названия. После урока он поймал себя на том, что ищет глазами Мими. Демоница обычно знала всё о своей подруге. Если кто и мог ответить на вопрос, где Вики и всё ли с ней в порядке — то только она. Он не имел права спрашивать, он это понимал. Но ноги сами несли его по коридору, глаза сами выискивали знакомую фигуру с чёрными волосами. Мими нашлась в холле, без умолку болтающая с Ади и Сэми. Они стояли у окна, и рыжий демон что-то оживлённо рассказывал, размахивая руками так, что чуть не задел проходящую мимо незнакомую ангелицу. Сэми привычным движением придержал его за локоть, возвращая в состояние относительного покоя. Мими слушала и снисходительно улыбалась на выходки друга, но в глазах её читалась какая-то задумчивость. Мальбонте подошёл — медленно, стараясь не привлекать лишнего внимания, но достаточно решительно, чтобы его заметили. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать, но он заставил себя двигаться ровно, не выдавая волнения. — Мими, — позвал он, останавливаясь в паре метров. Демоница обернулась, удивлённо подняв идеальную бровь. Ади и Сэми тоже посмотрели на него с любопытством — всё-таки Мальбонте редко с кем-то заговаривал просто так, без видимой причины. Обычно он ограничивался короткими кивками и односложными ответами, если к нему обращались. — Где Вики? — спросил он без предисловий. Голос прозвучал ровно, но он сам чувствовал, как в нём вибрирует что-то, чего быть не должно. Мими моргнула, явно не ожидая такого прямого вопроса. Но ответила спокойно, без тени насмешки или удивления: — У неё сегодня обследование. Помнишь, гипотония? Ей нужно раз в месяц проходить полную диагностику, сдавать анализы, проверять давление, делать кардиограмму и всё такое. Поэтому она освобождена от уроков до вечера. Никаэль подписал ей освобождение. Мальбонте выдохнул — сам не заметил, что задержал дыхание на всё время, пока Мими говорила. — Всё в порядке? — спросил он. И сам удивился тому, как прозвучал его голос. Слишком озабоченно. Слишком по-человечески. Слишком... не по-учительски. Мими усмехнулась, но в глазах её мелькнуло что-то тёплое, понимающее. Она переглянулась с Ади, который тут же сделал вид, что рассматривает потолок, и с Сэми, который едва заметно пожал плечами. — В порядке, — ответила она. — Обычная плановая проверка. Ничего страшного, просто формальность. У неё всё хорошо. — Хорошо, — кивнул Мальбонте и уже собрался уходить, унося с собой облегчение от того, что с ней всё в порядке, что она не больна, не случилось ничего страшного. Но вдруг Мими добавила, словно между прочим, словно вспомнила о чём-то неважном: — Хотя, если честно, я за неё волнуюсь. У неё на днях снова был приступ. Прямо в комнате, ночью. Хорошо, что я проснулась и успела дать ей шоколад. А то могло бы плохо кончиться — она была совсем бледная, едва дышала. Я даже испугалась по-настоящему. Мальбонте замер. Всё внутри него оборвалось и рухнуло куда-то в бездну. — Приступ? — переспросил он. Голос прозвучал глухо, как из глубокого колодца. — Ну да, — Мими пожала плечами, не придавая этому, кажется, особого значения. — У неё же гипотония, я же говорила. Иногда давление падает резко, и она теряет сознание. Врачи сказали, что это может случиться в любой момент, без предупреждения. Поэтому она всегда носит с собой шоколад — сладкое помогает быстро поднять давление, это единственное, что работает в такие моменты. Но в этот раз шоколад остался в сумке, а сумка была далеко, на столе. Хорошо, я рядом оказалась и услышала, как она упала. А если бы меня не было? Мальбонте молчал. Внутри него поднималась волна чего-то тёмного и холодного, что он не мог контролировать. Страх. Настоящий, животный страх, который он не испытывал никогда в жизни — даже в самые страшные моменты заточения. «У неё был приступ. Она могла умереть. А я даже не знал. Я сидел здесь, в своей комнате, и ждал, когда она придёт, а она, возможно, умирала.» — Когда это было? — спросил он, и голос его прозвучал так, что даже Ади перестал разглядывать потолок и уставился на него с любопытством. — Три дня назад. — Мими посмотрела на него внимательно, с каким-то новым выражением. — А что? Ты чего такой напряжённый? — Ничего. — Мальбонте развернулся и пошёл прочь, чувствуя спиной три удивлённых взгляда, но не в силах больше оставаться на месте, не в силах делать вид, что всё в порядке, когда внутри него бушевала буря. Остаток дня прошёл как в тумане. Метис провёл ещё два урока — у групп, в которых её не было, и это было почти облегчением, потому что он не мог бы сейчас сосредоточиться на преподавании, если бы она сидела в классе и смотрела на него своими аквамариновыми глазами. Он бы не смог говорить ровно, не смог бы контролировать голос, не смог бы делать вид, что ничего не происходит. Потом проверил стопку домашних работ — чужие каракули, чужие мысли, чужая жизнь, которая его совершенно не интересовала. Подписал какие-то бумаги, которые принёс Фенцио, даже не глядя, что там. Ответил на несколько вопросов от учеников, которые подходили после уроков. Делал всё механически, не включаясь, не вникая, не чувствуя. Мысли были не здесь. Они были там — в её комнате, где три дня назад она лежала без сознания на полу, а Мими засовывала ей в рот шоколад и молилась, чтобы это помогло. Они были там — в лазарете, где она сейчас проходила свои обследования, одна, без поддержки, без него, без кого-то, кто бы держал её за руку и говорил, что всё будет хорошо. Они были там — в его собственной голове, где крутилась одна и та же мысль, как заевшая пластинка, как набат, как проклятие. «У неё был приступ. А я даже не знал. Я сидел здесь и ждал, когда она придёт, а она, возможно, умирала.» Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Этого больше не повторится. *** Вечером, вместо того чтобы вернуться в свою комнату и снова сесть в кресло у окна в бессмысленном ожидании, глядя на дверь и надеясь на чудо, которое всё не происходило, Мальбонте направился в торговый квартал. Он шёл быстро, почти бежал, хотя никто не гнался за ним. Просто внутри горело нетерпение — нужно было успеть, нужно было сделать что-то, что могло бы её защитить, даже если она никогда об этом не узнает. Магазины в Аду работали круглосуточно — это было одно из немногих преимуществ этого места. Здесь всегда можно было найти то, что нужно, в любое время дня и ночи. И это было ему на руку. Он зашёл в аптеку первым делом. На смене был уже другой фармацевт, до этого не знакомый пожилой демон с усталыми глазами и длинными седыми волосами, заплетёнными в косу. Он удивлённо поднял бровь, когда Мальбонте выложил на прилавок список. — Это всё? — спросил демон, пробегая глазами по длинному перечню витаминов и препаратов. — Всё, — коротко ответил Мальбонте. Пока фармацевт собирал заказ, Мальбонте стоял у витрины и смотрел на разноцветные коробочки, не видя их. Перед глазами стояла она — бледная, без сознания, медленно оседающая на пол. Он видел её такой лишь единожды. Там, на той злосчастной поляне. И надеялся, что никогда больше не увидит. Но если это случится снова — он должен быть готов. Должен сделать всё, чтобы этого не произошло. Расплатившись и забрав два больших пакета с лекарствами, он отправился дальше. В кондитерскую лавку. Продавщица — пожилая демоница с добрыми глазами и седыми волосами, убранными в пучок, — удивлённо подняла бровь, когда он вошёл. В такое время здесь редко бывали посетители. — Чем могу помочь? — спросила она с вежливой улыбкой. — Шоколад, — сказал Мальбонте. — Весь. Демоница удивленно моргнула: — Весь? — Весь, который у вас есть. — Он помолчал. — Для девушки. У неё гипотония. Ей нужно всегда иметь при себе. Понимающая улыбка осветила лицо продавщицы. Она кивнула и начала раскладывать перед ним плитки — чёрный, молочный, белый, с орехами, с фруктами, с карамелью, с мятой, с солью, с перцем, с чем угодно, что только было в её магазине. — Возьмите вот этот, — посоветовала она, протягивая плитку с орехами и карамелью. — Он самый калорийный, быстрее всего поднимает давление. И этот — с мятой, он хорошо освежает, если после приступа кружится голова. А этот просто очень вкусный, для хорошего настроения. Мальбонте кивнул, принимая всё, что она ему давала. Он не разбирался в шоколаде, никогда не ел его, не интересовался. Но сейчас это было важно. Всё, что могло помочь ей, было важно. Он был готов сожрать весь этот шоколад за вечер и выбрать для Вики самый лучший вариант. Он взял столько, сколько смог унести — несколько больших пакетов, доверху наполненных плитками. На кассе продавщица, улыбаясь, сложила их в отдельные пакеты, чтобы не помялись. — Счастливая у вас девушка, — сказала она на прощание. — Так заботитесь о ней. Мальбонте промолчал. Не стал объяснять, что она не его девушка. Что она вообще не знает, что он чувствует. Что, возможно, ей всё равно. Потом по пути он зашёл в маленькую лавку с безделушками, которую заметил ещё в прошлый раз, когда ходил за витаминами. Тогда он прошёл мимо, но сейчас что-то заставило его остановиться и войти. Внутри пахло деревом и старой бумагой. На полках стояли самые разные вещи — статуэтки, шкатулки, украшения, книги в кожаных переплётах, какие-то странные механизмы, назначения которых он не понимал. Он долго ходил между рядами, рассматривая, перебирая, но ничего не цепляло. Всё казалось чужим, ненужным, не имеющим к ней никакого отношения. А потом он увидел её. Маленькая шкатулка из тёмного дерева, инкрустированная серебряным узором — тонким, изящным, напоминающим морозные узоры на окнах. Она стояла на верхней полке, чуть в стороне от остальных, словно ждала именно его. Он снял её, открыл. Внутри, на бархатной подушке цвета тёмного вина, лежала тонкая серебряная цепочка с крошечным кулоном в виде капли. Простая. Элегантная. Неброская. Она могла носить это под одеждой. Как напоминание. Как обещание. Как то, что будет согревать её, даже когда его нет рядом. — Отличный выбор, — раздался голос за спиной. Хозяин лавки — пожилой ангел, коих в Аду встретить очень сложно, с серебристыми крыльями и добрыми глазами подошёл ближе. — Это старинная работа. Такие шкатулки делали ещё в первые века после Сотворения мира. А кулон... говорят, он приносит удачу тому, кто его носит. Особенно если подарен с чистым сердцем. Мальбонте посмотрел на кулон. Потом на ценник. Дорого. Очень дорого. Но когда речь шла о ней, цена не имела значения. — Беру, — сказал он. А ночью, когда школа затихла и коридоры опустели, когда последние ученики разбрелись по своим комнатам и даже самые отчаянные тусовщики угомонились, Мальбонте прокрался к женскому крылу. Он двигался бесшумно, как тень, как призрак, как тот, кого учили не оставлять следов. Сердце колотилось где-то в горле, но он заставлял себя дышать ровно, не выдавать волнения. Он знал, где находится её комната — номер 294. Он запомнил расположение заранее, сам не зная зачем ему эта информация. Вот, пригодилась вновь. Может быть, метис подсознательно надеялся, что когда-нибудь придётся искать её в темноте. Может быть, просто хотел знать, где она живёт, где спит, где проводит те часы, когда не видит её. У двери он замер. Прислушался. За ней было тихо — она либо спала, либо её ещё не было. Скорее всего, спала — время уже позднее, обследования должны были закончиться несколько часов назад. Он осторожно положил пакеты у двери. Тяжёлые, большие, доверху набитые шоколадом — столько, чтобы хватило надолго, чтобы у неё всегда был запас под рукой, чтобы она никогда больше не оказалась без сладкого в нужный момент. Рядом поставил аптечку с витаминами — новые упаковки, на несколько месяцев вперёд. И маленькую шкатулку с кулоном — туда же, сверху, чтобы она заметила её первой. И сверху положил записку. Короткую. Сухую. В его стиле. «Чтобы не падала. М.» Три слова. Без объяснений. Без нежностей. Без того, что он чувствовал на самом деле. Без всего, что рвалось наружу и что он не мог позволить себе сказать. Но она поймёт. Должна понять. Он развернулся и ушёл, стараясь не думать о том, что будет, если она выбросит это всё, как выбросила ключ. Стараясь не думать, что, возможно, она даже не вспомнит о нём, когда найдёт эти подарки. Стараясь не думать, что, возможно, всё это зря. Вернувшись в свою комнату, он не стал садиться в кресло. Вместо этого подошёл к окну, распахнул его и долго смотрел на яркие звёзды. Ночь была на удивление тёплой, почти летней. Ветер доносил запахи цветущего сада — где-то внизу, во дворе школы, цвели какие-то растения. Но он не чувствовал их. Только ваниль. Только её запах, который, казалось, навсегда въелся в его кожу, в его одежду, в его лёгкие. На прикроватной тумбе всё так же лежал второй ключ. Он взял его в руку, повертел в пальцах. Простой металл. Обычный. Ничем не примечательный для любого другого. Но для него этот ключ был символом всего, что он чувствовал. Всего, что не мог сказать. Всего, что боялся потерять. — Я подожду, — сказал он тишине. Голос прозвучал хрипло, почти неслышно. — Сколько нужно. Я подожду. На следующий день его снова вызвал Фенцио. Мальбонте нашёл ангела в старом крыле школы — там, где они обычно встречались для разговоров, которые не предназначались для чужих ушей. Фенцио стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел на закат. В последнее время он делал это часто — словно пытался найти в небе ответы на вопросы, которые не решался задать вслух. — Есть новости, — сказал он без предисловий, даже не оборачиваясь. Голос его звучал напряжённо, необычно для него. — Плохие. Мальбонте подошёл ближе, остановился в паре метров, скрестил руки на груди. — Говори. Фенцио повернулся к нему. Лицо его было серьёзным — даже слишком серьёзным для их обычных разговоров, даже слишком для того, кто обычно позволял себе иронию даже в самые напряжённые моменты. Под глазами залегли тени — видимо, тоже не спал ночами. — Я копнул глубже, — сказал он тихо. — Оригинал Книги Судеб действительно был изменён. Но не одним человеком. Их было несколько. И они действовали согласованно, как хорошо отлаженный механизм, как люди, которые точно знали, что делают. — Кто? — Не знаю точно. — Фенцио покачал головой. — Но следы ведут наверх. К Совету. К самым верхам, куда даже мне доступа нет. Туда, где решаются судьбы миров, где принимаются решения, о которых мы даже не догадываемся. Мальбонте нахмурился, чувствуя, как внутри поднимается знакомая волна холода — та самая, что всегда помогала ему в бою, в заточении, в самые трудные моменты жизни. — Совет знает о Вики? — Не знаю, знают ли они о ней конкретно. — Фенцио помялся, словно слова давались ему с трудом. — Но они знают, что есть «носитель пустоты». И они знают, что она где-то здесь, в этой школе. Вопрос времени, когда они её найдут. Может быть, завтра. Может быть, через месяц. Но найдут обязательно. Мальбонте сжал кулаки так, что костяшки побелели. — Я не отдам её. Фенцио посмотрел на него долгим, понимающим взглядом. В глазах его мелькнуло что-то похожее на сочувствие — редкое выражение для того, кто обычно скрывал свои эмоции за маской иронии и цинизма. — Я знаю, — сказал он просто. — Поэтому предупреждаю. Береги её. Потому что если Совет решит, что она опасна, что она представляет угрозу для равновесия или, наоборот, что она — ключ к чему-то, что они хотят получить... они не остановятся ни перед чем. Ты же знаешь, как они работают. Ты сам через это прошёл. Мальбонте знал. Он слишком хорошо знал, на что способны те, кто сидит наверху. Слишком хорошо помнил, как они расправляются с теми, кто становится им неудобен. Слишком хорошо помнил холод своей темницы. — И ещё, — Фенцио помялся, словно не решаясь продолжать, словно слова застревали у него в горле и не хотели выходить наружу. — Есть кое-что, что ты должен знать. В пророчестве говорится не просто о «восстановлении утраченного». Там есть уточнение, которого нет в основной версии. «Утраченное равновесие». Кажется, Вики — ключ не просто к чему-то. Она — ключ к равновесию между Небесами и Адом. Понимаешь? Не просто к какой-то силе или способности. К самому устройству мироздания. Мальбонте молчал долго. Слишком долго. Слова Фенцио ложились на душу тяжёлым грузом, придавливали, не давали дышать. — Если это так... — начал он. — Если это так, — перебил Фенцио, — за ней будут охотиться обе стороны. Ангелы захотят использовать её, чтобы усилить свою власть. Демоны — чтобы захватить контроль. А она... она просто девочка, которая даже не знает, кто она на самом деле. Которая не просила ни о каком пророчестве. Которая просто хочет жить своей жизнью. Мальбонте молчал. — Почему она? — спросил он наконец, и голос его прозвучал хрипло, почти незнакомо даже для него самого. — Из всех бессмертных, из всех непризнанных, из всех, кто есть в этом мире — почему именно она? — Не знаю. — Фенцио пожал плечами, разводя руками. — Может быть, из-за её пустоты. Может быть, из-за того, что она единственная, кто может вместить в себя столько энергии, не разрушившись. Может быть, это просто судьба, от которой не убежать, как бы ты ни старался. — Я не верю в судьбу. — А зря. — Фенцио усмехнулся — горько, понимающе, почти с сожалением. — Потому что судьба, кажется, в тебя верит. И в неё тоже. Он хлопнул Мальбонте по плечу — коротко, по-дружески, как умел только он — и ушёл, растворившись в темноте коридора, оставив его одного в пустом крыле школы. Мальбонте долго стоял у окна, глядя на догорающий закат, на медленно темнеющее небо, на первые звёзды, которые начинали зажигаться в вышине. Смотрел и думал. Ключ к равновесию. Носитель пустоты. Избранная. Она даже не представляла, во что ввязалась. Она думала, что она просто Вики — девушка с проблемами, с гипотонией, с дурацким парнем, которого не любит, с друзьями, с которыми весело, с жизнью, которую она пытается наладить после всего, что с ней случилось. Она не знала, что она — центр чего-то огромного. Чего-то, что может изменить всё мироздание. Чего-то, за что будут убивать. И она даже не смотрит на него. За окном занимался рассвет. Мальбонте так и просидел в кресле всю ночь, не сомкнув глаз. Смотрел, как темнота постепенно отступает, как небо светлеет, как первые лучи солнца пробиваются сквозь тучи. На прикроватной тумбе лежал второй ключ. На столе — оставшиеся после вчерашнего похода пакеты с лекарствами, которые он решил пока оставить у себя, чтобы пополнять запас, когда понадобится. А в груди — глухая, ноющая боль от того, что всё это может быть зря. Что она никогда не придёт. Что она выбросит шоколад и кулон, как выбросила ключ. Что она выберет его. Я подожду, — подумал он, глядя на розовеющее небо. — Сколько нужно. Я подожду. Потому что выбирать он не умел. Потому что заставить её прийти не мог. Потому что всё, что ему оставалось — это ждать и надеяться. И он будет ждать. Сколько потребуется.