Падение начинается с двоих

Ночь была бесконечной. Мальбонте стоял у окна своей комнаты и смотрел в темноту, но не видел ничего. Ни звёзд, которые когда-то казались ему холодными и далёкими, но красивыми — такими, какими она их описывала, когда они сидели на скамейке в саду, и она запрокидывала голову, ловя ртом падающий снег, и говорила, что звёзды похожи на её кулон, на ту самую серебряную капельку, которую он подарил ей. Ни луны, которая сейчас, наверное, освещала пустой двор школы, где они когда-то гуляли под утро, держась за руки, и она громко заливисто смеялась, запрокинув голову, а он смотрел на неё и чувствовал, как внутри тает лёд, который он носил в себе сотни лет. Ни бескрайнего неба, которое простиралось за стеклом, равнодушное к его боли, равнодушное к его отчаянию, равнодушное к миру, который рухнул в ту самую секунду, когда он открыл дверь и увидел пустую кровать, разбитое окно, осколки стекла на полу, кровь на простынях. Он видел только её. Её лицо, бледное, испуганное, но такое родное, что у него сжималось сердце каждый раз, когда он закрывал глаза. Её глаза — аквамариновые, как те цветы, которые он подарил ей на бал, как море, в котором он хотел утонуть, как небо, которое он никогда не видел до встречи с ней. Её губы, которые шептали его имя в тот самый последний момент, когда она теряла сознание у него на руках, когда кровь заливала её платье, его руки, его жизнь. Её волосы — золотистые, мягкие, пахнущие ванилью и чем-то ещё, что было только её, что стало для него самым родным запахом в мире. Он помнил каждую прядь, каждый локон, каждый завиток, который он когда-то поправлял, убирая с её лица, когда она засыпала у него на плече после долгих разговоров, после тихих вечеров, после тех редких моментов счастья, которые он научился ценить больше всего на свете. В руке он по-прежнему сжимал кулон. Тонкая серебряная цепочка, маленькая капелька, которая когда-то лежала на её шее, там, где бился её пульс, там, где её кожа была самой нежной, там, где он иногда касался губами, когда она засыпала у него на плече после долгих разговоров, после тихих вечеров, после тех редких моментов счастья, которые он научился ценить больше всего на свете. Метис помнил, как она впервые надела его — глаза её сияли, она прижимала кулон к губам и шептала: «Спасибо». Он помнил, как она никогда его не снимала — даже в душе, даже во сне, даже на балу, когда платье открывало плечи и кулон лежал точно в ложбинке между ключицами, сверкая в свете огней, отражая её улыбку, её счастье, её любовь. Он помнил, как она поправляла его, когда волновалась, как крутила в пальцах, когда думала о чём-то, как прижимала к груди, когда ей было страшно. Кулон был холодным — таким холодным, что обжигал пальцы, пробирал до костей, напоминал о том, что её нет, что она далеко, что она одна в темноте. Холод проникал в кожу, в кровь, в самую душу, заставляя каждую клеточку тела кричать о том, что он должен её найти. Но он не чувствовал холода. Он чувствовал только пустоту. Ту самую, которая поселилась в его груди в ту секунду, когда он открыл дверь своей комнаты и увидел пустую кровать, разбитое окно, осколки стекла на полу, кровь на простынях. Ту самую, которая росла с каждым часом, с каждой минутой, с каждой секундой, заполняя собой всё, что было внутри него, вытесняя всё остальное. Ту самую, которую могла заполнить только она. Ту самую, которая делала его неполным, сломанным, мёртвым внутри. Он не знал, сколько времени прошло. Может, час. Может, день. Может, целая вечность. Он потерял счёт времени, стоя здесь, у окна, вглядываясь в темноту, в которой её не было. Секунды складывались в минуты, минуты в часы, часы в дни, но он не замечал. Парню казалось, что он стоит здесь с той самой ночи, когда её забрали — с той самой ночи, когда он опоздал, когда не уберёг, когда не смог защитить. Он прокручивал в голове тот момент снова и снова — как он ушёл, как она осталась одна, как её забрали. Если бы он был рядом. Если бы он не вышел. Если бы он не оставил её одну. Если бы. Если бы. Если бы. Мысли бились в голове, как птицы в клетке, как волны о скалы, как удары о стену. Они не давали покоя, не давали забыться, не давали надежды. Они были везде — в тишине, в темноте, в его собственной крови, которая стучала в висках, отсчитывая секунды её отсутствия. Он слышал её нежный голос, её мягкий громкий смех, её прерывистое дыхание. Он чувствовал её запах, её тепло, её присутствие. Но стоило открыть глаза — и всё исчезало. Оставалась только пустота. Бессмертный не мог их остановить. Не мог забыть. Не мог простить себя. Он поднёс кулон к губам. Металл был холодным, как лёд, как его сердце, как его душа, которая замерзла в ту самую секунду, когда он понял, что её нет. Но он всё равно прижал его к губам, надеясь почувствовать хоть что-то — её тепло, её запах, её присутствие. Надеясь, что если он будет сжимать его достаточно сильно, если он будет думать о ней достаточно отчаянно, если он будет верить достаточно слепо, то она каким-то чудом появится здесь, в этой комнате, сядет в своё кресло, улыбнётся и скажет: «Я здесь. Я вернулась. Всё хорошо». Но комната оставалась пустой. Только ветер задувал в разбитое окно, колыхал штору, гнал по полу осколки стекла, которые хрустели под ногами, напоминая о том, что случилось. Только луна светила на подоконник, на котором остались следы её ногтей — глубокие, кровавые, отчаянные. Только тишина давила на уши, такая плотная, что, казалось, можно было сойти с ума. И вдруг — запах. Ваниль и табак. Слабый, почти неощутимый, едва различимый на границе сознания и реальности — но такой родной, такой живой, такой настоящий, что у него перехватило дыхание, сердце пропустило удар, а руки задрожали так сильно, что кулон едва не выпал из пальцев. Он чувствовал его всем телом — каждой клеточкой, каждым нервом, каждым воспоминанием. Он чувствовал, как он входит в лёгкие, как заполняет грудь, как возвращает надежду. Он замер, боясь пошевелиться, боясь дышать, боясь, что если сделает хоть одно движение, этот запах исчезнет, растворится, окажется всего лишь игрой воображения, галлюцинацией, которую породило его отчаянное желание верить, что она ещё где-то рядом. Он стоял неподвижно, как статуя, как камень, как сама смерть, и ждал. Но запах не исчезал. Он становился всё сильнее, всё ощутимее, всё реальнее — он заполнял комнату, заполнял лёгкие, заполнял каждую клеточку его тела, как тогда, когда она была здесь, когда сидела в кресле и пила чай, когда лежала на его кровати и улыбалась, когда прижималась к нему и шептала что-то смешное, от чего у него внутри всё переворачивалось. Он чувствовал её так же остро, как в тот первый раз, когда она вошла в его комнату, сжимая в руке бутылку глифта, и сказала: «Привет». Он чувствовал её так же, как тогда, когда она уснула у него на плече, и он боялся пошевелиться, чтобы не разбудить её. И вместе с запахом пришло ощущение — её присутствие. Девушка была где-то рядом. Не здесь, не в этой комнате, не в этой школе, не в этом мире — но рядом. Внутри него. В его мыслях. В его душе. В той самой связи, которая соединила их в ту самую секунду, когда он впервые увидел её в коридоре, когда их взгляды встретились, когда мир перестал существовать, а остались только они двое. Та связь, о которой говорила Книга Судеб. Та связь, которую Хранители пытались разорвать. Та связь, которая была сильнее их воли. — Вики? — прошептал метис, и голос его был таким хриплым, таким сломанным, таким чужим, что он сам себя не узнал. Он не слышал этого голоса никогда — даже в самые страшные моменты заточения, даже когда терял надежду, даже когда думал, что сойдёт с ума от одиночества. И тогда он увидел её. Тьма. Бесконечная, всепоглощающая тьма, которая давила со всех сторон, как вода на глубине, как земля в могиле, как сама смерть. Она была такой плотной, что, казалось, её можно было потрогать, разрезать, утонуть в ней. Она была живой — она дышала, пульсировала, росла, сжималась, обволакивала всё вокруг. Вокруг неё были камни — сырые, скользкие, холодные, покрытые мхом и плесенью, которые, казалось, помнили времена, когда мира ещё не было. Цепи на руках и ногах — тяжёлые, ржавые, с крупными звеньями, которые впивались в кожу при каждом движении, оставляя глубокие, кровоточащие следы. Она была бледной — такой бледной, что казалась почти прозрачной, почти призрачной, почти нереальной. Её лицо было в крови, прежде золотистые волосы спутаны, холщовая жесткая рубашка, висящая на её прелестном теле грязным кровавым мешком, местами порвана, крылья стянуты золотой нитью, которая врезалась в плоть, не давая расправиться. Но она была жива. Жива. — Бонт... — прошептала непризнанная. Голос её был слабым, едва слышным, как ветер в пустом коридоре, как шорох листьев перед грозой, как последний вздох умирающего пламени. Но он услышал. Он всегда её слышал. Сквозь любые стены. Сквозь любые расстояния. Сквозь любые миры. — Я чувствую тебя. Где ты? — спросил он, и в голосе его была такая мольба, такое отчаяние, такая надежда, что, казалось, сама тьма должна была расступиться, дать ему ответ. — Не знаю, — прошептала она, и в её голосе была такая же боль, такое же одиночество, такая же тоска, что у него сжалось сердце, забилось где-то в горле, мешая дышать. — Не знаю, где я. Здесь темно. Холодно. Мне страшно. Но их было семеро. Они называют себя Хранителями. Они... они говорили, что изменили пророчество. — Хранители? — переспросил метис, чувствуя, как внутри поднимается холодная, ледяная ярость. Она была такой сильной, такой всепоглощающей, такой древней, что, казалось, могла заморозить само время. Она поднималась откуда-то из глубины, из той самой тьмы, которая была в нём, из того самого холода, который помогал ему выживать в темнице долгие годы. — Они сильные. Очень сильные. Древние. — Её голос дрогнул, и он почувствовал, как её холодные очерствевшие пальцы сжали его руку сквозь тьму, сквозь расстояние, сквозь стены и цепи. — Они... они боятся нас. Нас двоих. Нашей связи. Они пытались её разорвать, но не смогли. — Я найду их. Я найду тебя. И я убью всех, кто посмел до тебя дотронуться. — Бонт... — Её голос был таким слабым, таким тихим, таким далёким, что он едва различал слова. — Они сильные. Очень. Не приходи один. Пожалуйста. — А я сильнее. Я приду не один. Мы все идём. Твои друзья. Фенцио. Все, кто тебя любит. — Бонт... — Держись. Я иду. Я уже знаю, где искать. Фенцио нашёл след. Мы идём. — Бонт... — Держись. Я скоро буду. Обещаю. Видение исчезло. Запах ванили ушёл, оставив после себя только холод и пустоту. Но теперь эта пустота была другой. Не безнадёжной. Не пустой. В ней был смысл. В ней была цель. В ней была она. Мальбонте открыл глаза. Он сжимал в руке кулон так сильно, что металл впивался в ладонь, оставляя глубокие, красные полосы, из которых сочилась кровь. Капли падали на пол, на осколки стекла, смешивались с её кровью, которая осталась здесь в ту страшную ночь. Но он не чувствовал боли. Он чувствовал только одно — любовь. Она была в нём всегда. С того самого момента, как он увидел её в коридоре — хрупкую, золотоволосую, с глазами цвета аквамарина, в которые он провалился с первой секунды. С того самого момента, как она улыбнулась ему — той самой улыбкой, которая растопила лёд в его груди, который он носил в себе сотни лет. С того самого момента, как её голос, её запах, её присутствие стали для него важнее воздуха, важнее света, важнее жизни, важнее всего, что он знал до неё. С того самого момента, как она ворвалась в его жизнь, как буря, как ураган, как свет, и изменила всё. Он просто не знал этого. Или знал, но боялся признаться. Боялся, что если назовёт это чувство своим именем, оно станет реальным, а значит, его можно будет потерять. Боялся, что если скажет ей, что любит, то станет уязвимым, слабым, беззащитным перед тем миром, который всегда был к нему жесток. Боялся, что она не ответит, что посмотрит на него с жалостью, с сожалением, с тем самым выражением, которое он видел в глазах других, когда они смотрели на него — на метиса, на изгоя, на того, кто не должен был родиться. Теперь он понял: потерять её можно и так. Парень стоял в пустой комнате, сжимая в руке её кулон, и впервые за сотни лет позволил себе почувствовать это слово. Не как слабость. Не как проклятие. Не как ошибку. А как единственное, что имело значение. Как единственное, ради чего стоило жить. Как единственное, что могло спасти его от тьмы, которая снова пыталась его поглотить. — Я люблю тебя, — прошептал он в пустоту. Голос его был хриплым, сломанным, но твёрдым. — Я люблю тебя, Вики. И я найду тебя. Где бы ты ни была. Кто бы тебя ни забрал. Что бы мне ни пришлось сделать. Я найду тебя. Он разжал пальцы, посмотрел на кулон. Тонкая серебряная капелька сверкнула в свете луны, отразив его глаза, его решимость, его клятву. На ней ещё оставалась её кровь — тёмная, засохшая, но всё ещё живая, как и она. Он спрятал кулон в нагрудный карман, ближе к сердцу. И вышел из комнаты. Нужно было рассказать всё Фенцио. И обсудить дальнейшие действия. Как можно скорее. Времени нет. Перед тем как идти к Фенцио, Мальбонте остановился в коридоре. Ноги сами принесли его сюда, к двери, которую он знал наизусть. 294. Её комната. Он не был здесь с той самой ночи, когда всё случилось. Не мог. Не имел сил. Но сейчас что-то тянуло его внутрь, как будто она звала его, как будто там, среди её вещей, осталась частица её, которую он должен был забрать с собой, чтобы она всегда была рядом. Частица, без которой он не мог идти дальше. Дверь была не заперта. Он толкнул её, и она открылась с тихим, жалобным скрипом, который разнёсся по пустому коридору, как крик, как мольба, как напоминание о том, что здесь кого-то нет. В комнате было темно. Шторы были задёрнуты плотно, не пропуская ни лунного света, ни уличных фонарей. Свет не горел. В воздухе ещё пахло ею — слабо, едва уловимо, на грани реальности, но он чувствовал. Ваниль. Табак. И ещё что-то, что было только её, что не имело названия, что стало для него самым родным запахом в мире. В последний раз здесь были все. И Ади, и Сэми, и Мими, и даже Люцифер. Но сейчас здесь не было никого. Мими недавно обмолвилась, что не может жить в комнате, где всегда была Вики. Перебралась к Люциферу. Ади и Сэми всегда жили вместе. С самого начала. С того момента, как попали в школу. После случившегося на балу учителя предлагали поменяться им соседями, чтобы Ади жил с демоном, Сэми — с ангелом. Чтобы не произошли новые конфликты. Отныне школа делилась на шесть частей: женское крыло девушек-ангелов, женское крыло демониц, женское крыло непризнанных, мужское крыло ангелов, мужское крыло демонов и мужское крыло непризнанных. Без изменения оставили только комнату Вики, комнату Ади и Сэми, комнату Мими и Люцифера и ещё пару других, кто переезжать не хотел. Учителя не настаивали. Хотят — пусть живут. Ади и Сэми хотели. И жили. Он шагнул внутрь, и его ноги утонули в мягком ковре, который она так любила. В темноте он видел очертания её вещей — книги на столе, которые она читала перед сном, закладывая страницы уголками, чтобы не потерять место. Любимые духи на туалетном столике, которые она так и не допрыскала до конца. Заколки, разбросанные по поверхности, как сухие листья, забытые после того, как она собирала волосы. Всё было на своих местах. Всё ждало её возвращения. Всё кричало о том, что она здесь была. Здесь. Живая. Настоящая. На кровати лежал Боня. Плюшевый медведь с большими, наивными глазами и красным сердечком в лапах. Тот самый, которого он подарил ей в тот самый день, когда понял, что больше не может без неё дышать. Она называла его в честь него. Боня. Её любимец, её талисман, её друг, которому она рассказывала всё, что боялась сказать вслух, с которым делилась страхами и надеждами, который слушал её молча и никогда не осуждал. Он лежал на подушке, прижавшись к ней, и смотрел своими игрушечными глазами в потолок, будто ждал, когда она вернётся, будто знал, что она обязательно вернётся. Мальбонте подошёл к кровати, опустился на колено. Взял медведя в руки. Он был мягким, тёплым — она так часто держала его, так часто прижимала к себе, что ткань впитала её тепло, её запах, её присутствие. Он прижал Боню к груди, рядом с кулоном, и почувствовал, как что-то внутри него сжимается, почти ломается, почти трещит под тяжестью того, что он должен был сказать, но не сказал. — Я верну её, — сказал он тихо, глядя в игрушечные глаза. — Обещаю. Я приведу её домой. Живой. Медведь молчал. Но Мальбонте показалось, что он понял. Он оглядел комнату ещё раз. Её вещи, её запах, её присутствие, которое ещё не ушло, которое ещё держалось здесь, как последний луч заходящего солнца. В углу стояло её бальное платье — то самое, тёмно-синее, почти чёрное, с россыпью страз по лифу, похожей на звёздное небо, в котором она кружилась в вальсе, в котором она была счастлива. Теперь оно было испорчено кровью, разорвано, измято, но он не мог заставить себя его выбросить. Не мог заставить себя убрать. Не мог заставить себя забыть, как она выглядела в нём, как улыбалась, как смеялась, как смотрела на него. Он положил Боню обратно на подушку, поправил его так, чтобы тот смотрел на дверь — туда, откуда она должна войти, когда вернётся. Когда он приведёт её. — Присмотри за комнатой, — сказал он, поднимаясь. — Она вернётся. Я приведу её. — повторил ещё раз. И вышел, оставив дверь открытой. Вспомнил о том, что компания Вики собиралась здесь ежедневно в одно и то же время. Приглашали и его, скоротать вечера. Потому он оставил дверь приоткрытой, устало прикрыл глаза и тяжело вздохнул. Нужно было к Фенцио. По пути к ангелу Мальбонте шёл через центральный холл. Школа затихла, но не спала. В коридорах горел дежурный свет — тусклый, жёлтый, какой-то больной. В воздухе висела та особенная тишина, которая бывает только перед бурей, когда всё замирает в ожидании чего-то неизбежного. Ученики сидели по комнатам, но никто не спал — он чувствовал это. Слышал приглушённые голоса, всхлипывания, шаги, слышал, как стены впитывают в себя страх, как воздух становится плотнее, как время замедляется. Слухи о том, что случилось на балу, разлетелись мгновенно, быстрее ветра, быстрее мысли, быстрее самой смерти. И теперь школа гудела, как растревоженный улей, как осиное гнездо, в которое кто-то бросил камень. Ангелы обвиняли демонов, демоны — ангелов, непризнанные прятались по углам, не зная, на чью сторону стать, не зная, кому верить, не зная, выживут ли они, когда начнётся настоящая война. Проходя мимо одной из комнат, Мальбонте услышал приглушённый голос. Он не хотел слушать, но слова сами врезались в сознание, как осколки стекла в кожу. — Её убили? Я слышал, её нашли в крови... Говорят, она была вся в крови, а её крылья были сломаны... — тихо, почти шепча, рассказывал какой-то грубый мужской голос. — Нет, её похитили. Какие-то древние существа. Я слышал, что они пришли из пустоты, из того места, откуда никто не возвращается. — отвечал другой, чуть выше и нежнее. — Зачем? Зачем она им? — вдруг спросил женский голос, очень похожий на детский. — Не знаю. Но говорят, она была избранной. Носителем равновесия. И те, кто её забрал, хотят это равновесие уничтожить. — пробурчал один из парней. Мальбонте сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Кровь выступила на коже, но он не чувствовал боли. Он не мог тратить время на слухи. Не мог позволить себе остановиться. Времени и так почти не осталось. Каждая секунда, потраченная на пустое, была секундой, которую она проводила в темноте, в цепях, одна. Он свернул в учительское крыло, где его ждал Фенцио. Хотя сам он ещё не подозревал, что к нему наведаются гости. Здесь было ещё темнее, ещё тише. Лампы не горели, только тусклый свет луны пробивался сквозь высокие окна, отбрасывая на стены длинные, призрачные тени, которые двигались, извивались, жили своей жизнью. Воздух был спёртым, душным — в этом крыле жизнь не кипела, здесь оставалось около десяти взрослых бессмертных. Ангел жил в комнате 478. В самом начале крыла. Метис без труда нашел дверь. Поднял руку для того, чтобы постучаться, но не успел. Из комнаты вырвалось глухое: — Открыто! Мальбонте дернул бронзовую ручку, открыл дверь, встретился с силуэтом учителя. Фенцио ждал его. Ангел сидел за столом, заваленном книгами, свитками, картами, старыми пергаментами, которые, казалось, рассыпались в прах от одного прикосновения. Книги были повсюду — на столе, на стульях, на полу, на подоконнике, даже на каминной полке. Они лежали раскрытыми, заложенными закладками, исписанными пометками на полях. Среди них были и древние фолианты в кожаных переплётах с металлическими застёжками, которые звенели, когда их открывали, и тонкие тетради, исписанные мелким, убористым почерком, и карты, на которых были нанесены линии, точки, стрелки, образующие странный, загадочный узор, похожий на созвездия, которых не существовало. В воздухе пахло пылью, старой бумагой, чернилами и чем-то ещё — тем особенным запахом древности, который бывает только в местах, где хранятся знания, которым тысячи лет, которые никто не тревожил веками. Крылья Фенцио были опущены, перья прижаты к телу, под глазами залегли глубокие, чёрные тени, пальцы нервно барабанили по столешнице, перебирая края карт, постукивая по корешкам книг, словно выстукивая какой-то только ему ведомый ритм. Он не спал всё это время — Мальбонте видел это по его лицу, по его глазам, по его рукам, которые дрожали, когда он перелистывал очередную страницу. На столе стояла давно остывшая кружка с чаем, и на поверхности уже образовалась тонкая, радужная плёнка, а рядом — пустая тарелка из-под еды, к которой он даже не притронулся. — Ты что-то узнал? — спросил Мальбонте, прикрывая за собой дверь. Фенцио поднял голову. В его глазах была вселенская усталость — такая глубокая, такая древняя, что, казалось, он прожил не одну жизнь, пытаясь найти ответы на вопросы, которые не имели ответов. Но была и надежда. Маленький, слабый огонёк, который не погас даже после всех этих дней поиска, даже после сотен прочитанных книг, даже после тысяч исписанных страниц. — Я чувствовал её, — сказал Мальбонте без предисловий, садясь за стул напротив. — Видение. Она в темноте. В цепях. Она сказала, что их было семеро. Хранители. Что это? Фенцио замер. Книга, которую он держал в руках, выпала и с глухим, тяжёлым стуком упала на пол, поднимая облачко пыли, которая закружилась в свете лампы, как маленький призрак. Он смотрел на Мальбонте с выражением, которое трудно было прочитать — смесь ужаса, понимания и какого-то странного облегчения, будто он наконец услышал то, что боялся услышать, и это освободило его. — Хранители? — переспросил он. Голос его был тихим, почти неслышным, но в этом шепоте было столько напряжения, что, казалось, воздух в комнате стал плотнее, тяжелее, будто сама тьма сгустилась вокруг них. — Ты уверен? — Она сказала. Семеро. Они называют себя Советом Семи. Фенцио медленно поднялся из-за стола. Его лицо побледнело — так бледнеют те, кто слышит то, чего боялся услышать всю жизнь, кого настигли воспоминания, которые он пытался забыть. Крылья дрогнули, словно он хотел расправить их, но сил не было. Он опёрся руками о столешницу, глубоко вздохнул, собираясь с мыслями, собираясь с силами, собираясь с той древней памятью, которую пробудило это имя. — Усаживайся поудобнее, — сказал он. — Разговор будет долгим. Парень, напротив, не сдвинулся с места. Только прищурился глаза и выжидающе посмотрел на него. Фенцио подошёл к окну, заложил руки за спину и начал говорить. За окном было темно, только луна освещала пустой двор, где они когда-то тренировались, где она училась защищать себя, где она смеялась, падая на траву, и говорила, что у неё ничего не получается. — Это было давно. Очень давно. — его голос звучал глухо, как будто доносился из глубины веков. — Ещё до того, как появились ангелы и демоны. До того, как был создан этот мир. До того, как появилось всё, что мы знаем. Тогда существовал только хаос. Бесконечный, всепоглощающий, не знающий ни формы, ни смысла, ни конца. Хаос, в котором не было ни порядка, ни жизни, ни смерти, ни времени, ни пространства. Просто бездна. Просто пустота. Просто ничего. — И из этого хаоса родились они. Семеро. — продолжил метис. Он вспомнил, как прислуги отца рассказывали ему разные легенды о запретных союзах, тайных организациях и высших чинах. И эта история была одной из его любимых. Фенцио обернулся, и в его глазах промелькнуло что-то такое, что Мальбонте никогда раньше не видел. Страх. Не перед врагом. Не перед силой. А перед тем, что было раньше, до всего, до него самого. Перед тем, что невозможно победить, потому что оно само — основа всего, потому что оно — само время, сама жизнь, сама смерть. Ангел кивнул на слова бессмертного, сложил руки на груди и продолжил рассказывать. — Они взяли хаос и дали ему форму. — его голос стал тише, почти перешел на шёпот. — Они разделили тьму и свет. Они создали небеса и ад. Они создали ангелов и демонов. Они создали всё, что мы видим, всё, что мы знаем, всё, чем мы являемся. Они были первыми. Они были богами. — Кто они? — Их называли по-разному. — Фенцио покачал головой, возвращаясь к столу, перебирая старые книги. — Создатели. Первые. Древние. Хранители Равновесия. Они правили миром тысячелетиями, наблюдая за тем, что создали, вмешиваясь, когда равновесие нарушалось, наказывая тех, кто осмеливался идти против их воли. Они были судьями и палачами. Богами и демонами. Всем и ничем. — Что с ними случилось? — Ничего. — Фенцио усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья. — Они никуда не делись. Они просто... перестали вмешиваться. Когда ангелы и демоны начали войну, они наблюдали. Когда был создан закон Неприкосновенности, они не вмешались. Когда рождались метисы, когда их убивали, когда их прятали, когда их отправляли в темницы на сотни лет — они молчали. Они считали, что мир должен идти своим путём. Что их время прошло. Что люди должны решать свои судьбы сами. — Тогда почему они вмешались сейчас? — Потому что появился ты, — сказал Фенцио. — Или, точнее, потому что появилась Вики. Носитель пустоты. Равновесие. Та, кто может изменить всё. Она — не просто непризнанная. Она — ключ. Ключ к тому, чтобы мир наконец обрёл равновесие. Или потерял его навсегда. Он подошёл к столу, взял одну из карт, развернул её перед Мальбонте. На ней были нанесены десятки красных точек, соединённых тонкими линиями, образующими странный, почти геометрический узор, похожий на паутину, на созвездие, на древний знак, который никто не мог расшифровать. — Они испугались. Они изменили пророчество, чтобы контролировать её. А когда поняли, что не могут — когда увидели, что её связь с тобой сильнее их воли, когда поняли, что она не подчиняется, что она выбрала свой путь — они решили её уничтожить. Заточить. Сделать так, чтобы она никогда не могла влиять на мир. И глаза метиса вспыхнули. Заточить. Чтобы не могла влиять на мир. Всё было в точности так, как делали с ним в его далеком детстве. Мгновенно вспомнились и те тысячелетия, проведённые в заточении, темноте и тишине. И вспомнилось то, как он разговаривал сам с собой, чтобы не сойти с ума, как считал количество своих шагов по камере за день, как водил пальцами по холодным каменным стенам в поисках выхода… Все это он помнил. И знал, как это страшно, как больно и тяжело. Никогда не желал подобного Вики. Он хотел только лучшего, чтобы она была счастлива, пусть не с ним. Пусть с кем-то другим. Но пусть она будет самой счастливой девушкой. Он сжал зубы до скрежета. События шли очень быстро, скатываясь в громадный снежный ком. И черная полоса не заканчивалась. Она только начиналась. — Где они? — спросил наконец Мальбонте. Голос его был ровным, но внутри кипела ярость, которая требовала выхода. — Нигде. — Фенцио развёл руками. — И везде. У них нет постоянного места. Они переезжают, когда чувствуют опасность. Их крепость может быть в любом уголке этого мира — в небесах, в аду, на земле, в пространстве между мирами. Они выбирают новое место каждый раз. И никогда не повторяются. Мальбонте встал. Кулаки сжались сами собой. Кости хрустнули. Крылья напряглись и угрожающе раскрылись во всю длину. Руки вытянулись вдоль тела подобно стреле. — Значит, я не могу их найти? — сурово спросил он, разглядывая ангела исподлобья. — Ты можешь. — Фенцио подошёл к столу, развернул карту. — Они оставляют следы. Их магия не идеальна. Я искал всё это время, пока ты стоял у окна и сжимал её кулон. Я не спал. Я читал всё, что мог найти. Я проверил архивы, библиотеки, частные собрания. Я нашёл записи, которым тысячи лет. Я перерыл всё, что было в этом мире. — И что ты нашёл? Фенцио указал на карту. Там, где были нанесены десятки красных точек, образовывающих странный, почти геометрический узор. — Они оставляют энергетический след. Слабый, почти незаметный, едва различимый, но он есть. Я собрал данные за последние сто лет. Тысячи перемещений, сотни мест. Точки складываются в фигуру. — Какую? — Круг. — Фенцио провёл пальцем по точкам. — Они движутся по кругу. Всегда. Меняют места, но не выходят за пределы определённого маршрута. Следующая точка — здесь. Он ткнул в пустое место на карте, где не было ни городов, ни рек, ни дорог. Только белое пятно, которое, казалось, само по себе было тайной. — Где это? — В пустоши. Между мирами. Место, где нет ни ангелов, ни демонов, ни людей. Только камни, ветер и темнота. Там, где время течёт иначе. Где даже свет не может пробиться. Где нет ничего, кроме древних сил, которые ждут своего часа. — Как туда попасть? — Портал. — Фенцио вздохнул. — Я могу открыть. Но нужно время. И точные координаты. — Сколько? — Два дня. Может, три. Мальбонте сжал челюсть. Желваки заходили на скулах. Он готов был пролететь все Ад, все Небеса от корки до корки несколько раз, лишь бы быстрее найти её. Сам понимал, что его выход не рационален, но не смог убедить в этом бешено бьющееся сердце. — У нас нет трёх дней. — сурово ответил. — У нас есть столько, сколько есть. — Фенцио посмотрел ему в глаза. — Я сделаю всё, что могу. Я не спал трое суток, чтобы найти это. Я не буду спать, пока не открою портал. Но тебе тоже нужно готовиться. — К чему? — К битве. — Фенцио подошёл ближе. — Семеро Хранителей — это не обычные враги. Они древнее всего, что существует. Их сила не поддаётся измерению. Если ты пойдёшь к ним один — ты умрёшь. — Мне всё равно. — Ей не всё равно. — Фенцио взял его за плечо, сжал так, что пальцы впились в ткань пиджака. — Она ждёт тебя. Она держится, потому что верит, что ты придёшь. Если ты умрёшь, кто её спасёт? Кто будет искать её, когда ты упадёшь? Кто сможет сделать то, что не можешь ты? Мальбонте молчал. Внутри него боролись два чувства — желание броситься в бой немедленно, не думая о последствиях, и понимание, что без подготовки он проиграет. Он смотрел на карту, на красные точки, на белое пятно, где была она. — Нам нужна помощь, — сказал Фенцио. — Её друзья. Они готовы. Я видел их. Они ждут. Они не спали все эти дни. — Они не бойцы. — Они станут ими. — Фенцио убрал руку. — Ты их научишь. За два дня. Ты сможешь. Мальбонте смотрел на него долго. Очень долго. Потом кивнул. — Идём. Он встал из-за стола, кивнул ангелу на прощание и вышел, прикрыв за собой дверь. Заметил, что на улице начало светать. Лучи пробивались сквозь высокие окна, освещая длинный коридор. Уже было раннее утро. Идти в комнату Мими не было смысла. Там не было никого из ребят. В комнате он увидит их не позже вечера, ведь сегодня поставлен первый учебный день. Компания освободится только к позднему времени. Уроки начинались через час. Мальбонте решил не терять это время и спустился на первый этаж. Там находилась центральная библиотека, которую никто уже давно не посещал. Громадный читальный зал встретил метиса привычным молчанием. Ни одного бессмертного. Ни одной души. Только одинокий смотритель, блуждающий сквозь нескончаемые ряды. Завидев парня, смотритель почти подбежал ближе. Ангел среднего возраста с темными кудрявыми волосами по плечи, одетый в бежевую водолазку и графитовые брюки, чуть нервно поправил круглые очки и с интересом сложил руки. — Мальбонте, доброе утро, что вас интересует? — Равновесие. — спокойно сказал метис, разглядывая множество книжных рядов. — А, это в пятом корпусе. Пройдемте, пожалуйста. — ангел засеменил. Быстро двинулся в сторону одного из книжных стеллажей. Мальбонте прошел следом. Они завернули за щель между стеллажами и оказались в совершенно другой местности. Там, где метис никогда не бывал. Это было очень маленькое квадратное помещение, очень похожее габаритами на каморку, но при этом засыпанное громадным количеством книг. Они были расставлены и утоплены в стены, стояли стопками на полу и лежали на каком-то диване. Было похоже на читальню какого-то влиятельного бессмертного. — Этот небольшой уголок предназначен для учителей и серафимов. — объяснился ангел. — Здесь множество текстов про ангелов, демонов, равновесие, есть также методические пособия. Здесь вы найдете необходимое. Метис кивнул в знак благодарности. Прошелся вдоль стен, внимательно прочитывая корешки книг. «Ангелы. История сотворения небес.», «Иерархия света. Чины и силы.», «Демоны. История падения.», «Круги Ада. Путеводитель по преисподней.», «Дети междумирья. История непризнанных.», «Потоки. Учение о движении энергий.», «Сотворения мира. Легенды и быль.» и многие-многие другие. — «Война. История великого раскола.»… «Пророчества. Книга грядущего.»…. — шептал Мальбонте, разглядывая всё новые и новые книги. — «Пустота. Природа отсутствия»… «Семь дней. Хроники творения.»… Кажется, оно. — задумчиво сказал метис и вынул сразу несколько книг из этого раздела. Сел за диван. Открыл и начал читать абсолютно всё. Детали были очень важны для дальнейшей работы. Сама же книга была написана на древнеангельском языке, который считался вымершим. Никто на нём уже не говорил, но большинство текстов остались на этом языке. Он быстро добрался до середины книги, где только-только начинала описываться суть. «Сказание о Совете Семи В начале был хаос. Он не имел ни начала, ни конца, ни формы, ни имени. Он был везде и нигде, он был всем и ничем. Он дышал, но не было лёгких, чтобы вдыхать. Он рос, но не было границ, чтобы их раздвигать. Он был, и этого было довольно. И когда прошло время, которого не было, из хаоса родились семеро. Как они родились — не знает никто. Старцы говорят: хаос захотел увидеть себя и породил им глаза. Мудрецы говорят: хаос захотел услышать себя и породил им уши. А есть и такие, кто шепчет по ночам: хаос захотел почувствовать себя любимым и породил им сердца. Но как бы то ни было — родились семеро, и было это в те времена, когда слова ещё не имели смысла, а смысл ещё не имел слов. И были они разными. Один был светом без тени. Один был тенью без света. Один был пространством, которое держит всё. Один был временем, которое всё меняет. Один был жизнью, которая всё начинает. Один был судьбой, которая всё заканчивает. А седьмой был молчанием, которое всё наблюдает. И когда они открыли глаза впервые, хаос отступил. Он не исчез, нет, хаос не может исчезнуть. Он затаился, съёжился, сжался в комок и спрятался в самых дальних уголках того, чего ещё не было. И там он ждёт до сих пор. И тогда первый из семи, тот, кто был светом, поднял руку и сказал: — Да будет свет. И свет пролился из пустоты, и в нём зажглись звёзды, и звёзды те не гасли, ибо не было им счёта, не было им конца. Второй, тот, кто был тенью, поднял руку и сказал: — Да будет тьма, чтобы свет обрёл границы. И тьма легла на свет, и звёзды обрели очертания, и мир перестал быть единым пятном, и стал он множеством. Третий, тот, кто был пространством, поднял руку и сказал: — Да будет место, где свет и тьма встретятся. И возник мир. Тонкий, как лепесток цветка, хрупкий, как крыло бабочки, но прочный, как сама вечность. И назвали его потом Мидгард, и Эреб, и Срединная земля, но в те времена имени у него не было. Четвёртый, тот, кто был временем, поднял руку и сказал: — Да будет движение, чтобы мир не стоял на месте. И время потекло. Сначала медленно, как кровь в жилах умирающего, потом быстрее, быстрее, быстрее, и стало оно рекой, которую никто не мог остановить. Пятый, тот, кто был жизнью, поднял руку и сказал: — Да будет дыхание, чтобы мир стал живым. И в мире появились первые существа. Не ангелы и не демоны, не люди и не звери, а те, кто был до всего. Духи камней, духи ветров, духи воды, духи огня. И были они прекрасны, и были они дики, и было их множество. Шестой, тот, кто был судьбой, поднял руку и сказал: — Да будет цель, чтобы жизнь не была бессмысленной. И у каждого существа появилась своя нить. Тонкая, как паутина, прочная, как сталь. И каждая нить вела к своей звезде, и каждая звезда ждала своего часа. А седьмой молчал. Он смотрел, как пять его братьев и одна сестра творят мир. Смотрел, как свет борется с тьмой, как пространство растягивается и сжимается, как время бежит, не оглядываясь, как жизнь пускает корни, как судьба плетёт свои узоры. И когда мир был почти создан, когда оставалось сделать последний шаг, седьмой поднял руку. И все замолчали. — Я буду тем, кто держит равновесие, — сказал он. — Я буду тем, кто смотрит. Я буду тем, кто помнит. Я буду тем, кто не даст хаосу вернуться. И он стал Равновесием. И было это в седьмой день творения, и был тот день самым долгим из всех, ибо он длится до сих пор. И когда мир обрёл форму, когда звёзды зажглись на небе, когда реки потекли по земле, когда ветра запели свои песни, семеро собрались на совет. — Хорош ли мир, который мы создали? — спросил первый. — Хорош, — сказал второй. — Прекрасен, — сказал третий. — Но он пуст, — сказал четвёртый. — В нём нет тех, кто смотрел бы на звёзды, — сказал пятый. — В нём нет тех, кто выбирал бы свой путь, — сказал шестой. — В нём нет тех, кто боролся бы за равновесие, — сказал седьмой. И решили они создать два народа. Одному дали свет, крылья, способность летать и видеть то, что скрыто от глаз простых смертных. И назвали их ангелами. И поселили их на небесах, где свет не знает границ. Другому дали тьму, силу, способность изменять мир вокруг себя и видеть то, что скрыто в глубине. И назвали их демонами. И поселили их в аду, где тьма не знает предела. И сказали им семеро: — Вы будете бороться вечно. Вы будете спорить, сражаться, ненавидеть и прощать. Но вы никогда не победите друг друга. Ибо только в борьбе рождается равновесие. Только в споре рождается истина. Только в противостоянии рождается мир. И было так. И тысячелетия текли, как вода. Ангелы строили города на облаках, демоны высекали крепости в огненных скалах. И семеро смотрели на них и не вмешивались. Никогда. Но время шло. Тысячелетия складывались в эпохи, эпохи — в эры. И мир менялся. Ангелы и демоны забыли о тех, кто их создал. Войны, союзы, пророчества — всё это вершилось без них. И однажды семеро собрались в последний раз. — Мы уходим, — сказали они. — Но почему? — спросил мир, у которого ещё были голоса. — Потому что так надо, — ответили они. — Мир должен идти своим путём. Он должен учиться на своих ошибках. Он должен падать, чтобы научиться вставать. Он должен терять, чтобы научиться ценить. — А если что-то пойдёт не так? — спросил мир. — Мы будем смотреть, — ответили они. — Мы всегда будем смотреть. И они ушли. Их крепость, говорят, парит где-то между мирами, там, где время течёт иначе, где даже свет не может пробиться. И сидят они за круглым столом, и смотрят. Смотрят на всё, что происходит в мире, который они создали. И ждут. Чего? Никто не знает. Но те, кто слышал ветер в безлунную ночь, говорят, что можно различить семь голосов, которые шепчут: — Ещё не время. Ещё не время. Ещё не время. Но есть в мире пророчество. Старое, как сами звёзды. Тёмное, как самая глубокая бездна. И хранят его самые старые из ангелов и самые мудрые из демонов. И слышали мы, что написано оно в «Книге Хаоса» — той самой, которую никто не может прочитать, ибо написан язык её на заре времён, и забыли его даже те, кто его создал. Но те, кто рисковал своим рассудком, чтобы заглянуть в её страницы, говорят, что там есть такие строки: Когда родится тот, кто вместит в себя пустоту, Когда двое станут одним, Когда равновесие нарушится, Семеро проснутся. Они придут не спасать, Они придут не карать, Они придут восстанавливать. И горе тому, кто встанет на их пути. И горе тому, кто не встанет. Что это значит — никто не знает. Может быть, они вернутся, чтобы спасти мир от хаоса. Может быть, они вернутся, чтобы уничтожить всё и начать заново. Может быть, они уже вернулись. Может быть, они никогда не уходили. Но есть и другое пророчество. Ещё более древнее. Ещё более тёмное. И передаётся оно не из книг, а из уст в уста, от матери к дочери, от отца к сыну, от ангелов к демонам, от демонов к непризнанным. И звучит оно так: Семеро не вечны. У них нет власти над тем, Что сильнее их воли. Есть то, что не подчиняется даже богам. Имя ему — Любовь. Когда она придёт, Семеро падут. Когда она заговорит, Семеро замолчат. Когда она выберет, Семеро отступят. И те, кто стар и мудр, говорят: это единственное, что может остановить Хранителей. Единственное, что сильнее древней магии. Единственное, что может нарушить равновесие — и восстановить его.» Метис отстранился. Захлопнул книгу и прикрыл глаза, переваривая информацию. Совет Семи. И они вмешались. И, видимо, отступать не собираются. «Я в дерьме. Впрочем, как и всегда.» — подумал про себя и протянул руку в нагрудный карман. Нащупал подвеску и сжал её в руке. Вздохнул. Прочел ещё несколько книг, и, не выискав больше ничего интересного, убрал все по местам. Вышел из помещения прямиком в читальный зал. Встретился глазами со смотрителем. Тот по-прежнему бродил меж книжных рядов. Встретившись взглядом с метисом, едва заметно улыбнулся и кивнул на прощание. И парень вышел за дверь библиотеки. До первого урока оставалось чуть меньше получаса. Оказавшись в своей комнате, он первым делом принял ледяной душ. Смыл с себя все напряжение, скопившееся за последние дни. Ослабил несвойственный ему клокотавший в горле страх. Убрал эмоции. Единственное, что нельзя было смыть никакими средствами — это любовь и страх за неё. Осознание того, что Вики сейчас находится где-то очень далеко, ослабшая и едва живая, пронзало тело всё сильнее и сильнее с каждой секундой. И метис знал — он найдет, он убьет и защитит её. Потому что она важна. Потому что она нужна. Потому что он более не представляет своей жизни без неё. Вышел из душа, обтерся полотенцем и прошел к шкафу. Надел первое попавшееся и только потом заметил, что именно. Бордовая атласная рубашка и строгие черные брюки. С волосами ничего делать не стал, оставив всё как есть. И вспомнил кое-что. Вещь, которая совсем не подходила к его сегодняшнему образу, но такая нужная. Она лежала на спинке кресел, на котором обычно сидела непризнанная. Это отныне была её вещь. Уже успевшая приобрести специфичный аромат ванили и табака. Теплая, родная. Она забыла её однажды, когда в очередной раз сидела и пила чай. Рассказывала о своей жизни, своих успехах и потрясениях. О том, как сдавала сессию и какие сложности были. А потом ей стало жарко. И она сняла кофту, повесила её на спинку стула. А потом ушла, забыла. Кофта осталась здесь. Та самая черная, на замке. Та, которой он укрыл девушку в одно снежное утро. Та, которая осталась с ней. Которая пахла ей. Была напоминанием. Мальбонте подошел к креслу. Взял вещь. Осторожно поднес к носу и глубоко вздохнул. Родная ваниль. Родные Мальборо. И она словно стоит здесь, в его объятиях. А он словно дышит ей в макушку. И все снова хорошо. Они оба любят, но не говорят. Парень резким движением надевает кофту, застегивает, берет кулон Вики, который он оставил на тумбочке, когда уходил в душ. В голове его далеко не конспекты, далеко не темы, которые он должен сегодня освятить. В голове она. Улыбчивая. Яркая. Особенная. В первой группе полный разлад. Ангелы сидят отдельно, демоны отдельно. Не разговаривают. Негодуют. Злые, настроенные против друг друга. И единственное, что отделяет их от того, чтобы не кинуться друг на друга прямо сейчас — Мальбонте. Стоящий и просто наблюдающий за тем, как бессмертные, подобно животным, едва сдерживаются. — Записываем тему. — безэмоциально говорит он и разворачивается к доске. Рассказывает об очередных тонкостях энергий, показывает примеры, отвечает на вопросы и опрашивает класс. Так проходит несколько уроков, которые он не замечает. Бессмертные сменяются, проносятся сквозь него. Пока в класс не заходят Мими, Ади и Сэми. Они активничают на уроке, показывают свою осведомленность и помогают метису. А в конце лекции они подходят к учительскому столу. — Мальбонте… — тихо говорит Мими, но метис прерывает их мгновенно. — Сегодня после уроков собираетесь в комнате Вики и Мими. Есть новости. — спокойно объясняет и утыкается в очередное ученическое положение. Мими, Ади и Сэми считывают настрой парня, а потому кивают, прощаются и уходят. Их сменяет другая группа. А затем ещё одна. И ещё… Мальбонте заканчивает с уроками поздним вечером. Наводит порядок на рабочем столе и уходит. Женское крыло встречает его тишиной. Мертвой, гнетущей и напряженной. Но она его не интересует. Сейчас ему нужна только одна комната. 294. Он стукнул пару раз. Затем дернул дверь. Та поддалась, открывая знакомое помещение. В комнате Мими и Вики было темно, но никто не спал. Все собрались по просьбе метиса. Мими сидела на кровати на своей кровати, поджав ноги. Нервно перебирала волосы и заметно нервничала. Не плакала, не кричала, бесшумно переживала. На коленях у неё лежал Боня — тот самый плюшевый медведь, которого Мальбонте подарил Вики. Мими держала его так, будто он был самой дорогой вещью на свете. Она гладила его по голове, поправляла сердечко, что-то шептала ему, как будто он мог её услышать. Люцифер стоял рядом с демоницей, положив руку ей на плечо, и смотрел в одну точку с каменным лицом, за которым угадывалась такая же боль, такое же отчаяние, такая же решимость. Его свободная рука была сжата в кулак, костяшки побелели, и на них выступила кровь — он бил ими о стену, когда никто не видел. Ади и Сэми сидели на кровати Вики, привычно прижавшись друг к другу. В руках демона была книга. Он, не поднимая головы, читал или просто делал вид. Пытался отвлечься от плохих мыслей. Он не был таким бледным, серым и растерянным, как вечером после бала, но веселье его пропало. Сэми гладил его по голове, и в этом жесте было столько нежности, сколько бывает только у тех, кто готов умереть друг за друга, кто прошёл через всё и не сломался. Он что-то шептал Ади, успокаивал, хотя сам был так же испуган, так же потерян, так же не знал, что делать. Когда Мальбонте вошёл, все подняли головы. Замерли в ожидании. Мими вскочила с кровати резко, чуть не упав, панически схватилась за Люцифера. Тот прижал её к себе, приобнял и успокоил. — Она? — голос её дрожал. — Вы нашли её? — Не нашли. — Мальбонте помолчал, собираясь с мыслями. — Но я знаю, где она. И знаю, кто её забрал. Он рассказал всё, что узнал сам за сегодня. Про Хранителей. Про Совет Семи. Про пустошь между мирами, где нет ни света, ни времени, ни надежды. Про то, что ей нужна помощь. И про то, что они должны быть готовы. Когда он закончил, в комнате повисла тишина. Такая тяжёлая, что, казалось, воздух стал плотным, как вода, как смола, как сама тьма, которая ждала их за порталом. Бессмертные переваривали информацию и выглядели очень загружёнными. — Я с вами, — сказала Мими, не колеблясь. Голос её был твёрдым, хотя в глазах стояли слёзы. — Куда угодно. Хоть в самое пекло. Хоть в саму пустоту. — И я, — добавил Ади, поднимаясь с кровати. Книга, до этого лежащая на его коленях, упала на пол с глухим звуком. — Я хоть и не боец, но ради неё... ради неё я кого хочешь порву. Даже если это будут боги. — Мы все, — сказал Сэми, вставая рядом с Ади. Люцифер же молча кивнул, показывая одобрение. В его глазах была сталь. Мальбонте смотрел на них. На этих людей, которые готовы были идти за ним в самое сердце тьмы. На свою семью. — Тогда слушайте, — сказал он. — У нас два дня. Я научу вас тому, что должен знать каждый боец. Вы будете тренироваться до изнеможения. Вы будете учиться защищаться, нападать, выживать. Вы будете ненавидеть меня за эти дни. Но когда придёт время — вы будете готовы. — Мы готовы уже, — сказал Ади. — Нет. — Мальбонте покачал головой. — Но будете. Два дня превратились в ад. Мальбонте не щадил никого. Ни себя. Ни их. Каждое утро начиналось с того, что он будил их за час до рассвета, когда небо было ещё чёрным, а звёзды — холодными и далёкими. Он гнал их на поле, где они тренировались до тех пор, пока не падали от усталости, пока мышцы не начинали дрожать, пока лёгкие не отказывались дышать, пока в глазах не темнело от боли. Он не давал им отдыха, не давал передышки, не давал времени на слёзы. Каждая минута была на счету. Каждая секунда приближала их к ней или отдаляла. Мими училась летать. Её крылья, которые она почти не использовала, болели, ныли, отказывались слушаться. Она падала снова и снова, разбивая колени, сдирая кожу с ладоней, оставляя на траве кровавые следы. Она плакала от боли, от бессилия, от того, что не могла подняться выше, чем на несколько метров. Но она не сдавалась. Она вставала, отряхивалась, взлетала снова. Она падала, ударялась, стонала, но вставала. На второй день она могла держаться в воздухе минуту. На третий — две. К вечеру третьего дня она могла летать. Ади учился драться. Он был быстрым, но слабым. Его удары не достигали цели, его движения были хаотичны, его защита — никакой. Мальбонте бил его снова и снова, не давая отдыха, не давая передышки. Он бил до тех пор, пока Ади не научился уворачиваться, пока его тело не запомнило, как двигаться, пока его кулаки не начали достигать цели. Когда на второй день он попал в плечо Мальбонте, он улыбнулся впервые за всё это время. Сэми учился защищать. Он был сильным, но медленным. Его удары были тяжёлыми, но предсказуемыми. Мальбонте учил его чувствовать противника, угадывать его движения, быть на шаг впереди. Сэми учился долго, но когда понял, — стал неуязвимым. Он двигался плавно, как вода, как ветер, как сама мысль. Люций был самым сильным из них. Он владел своим телом, владел крыльями, владел силой. Но ему не хватало злости. Мальбонте учил его ненавидеть. Не врага — а свою слабость. Не Хранителей — а себя, если он не сможет защитить тех, кто ему дорог. К концу второго дня все они были разбиты, изранены, измотаны. Но их глаза горели. — Ты сделал из нас воинов, — сказал Ади, когда они сидели вчетвером на поле, глядя на уплывающий закат. — Я сделал из вас то, что нужно, — ответил Мальбонте. — Чтобы вернуть её. Сам же он ненавидел себя ежедневно. За то, что не может ничего сделать. Не может противостоять. Не может спасти Вики. Два дня — громадное количество времени, за которое её может и не стать. Думать он об этом боялся. Вики больше не связывалась с ним. Видений не было, новостей от Фенцио — минимальное количество. Где она находится, не знал никто. На третью ночь, когда они уже вчетвером собирались на заключительную тренировку, Мальбонте почувствовал боль. Она пришла внезапно — острая, пронзительная, как удар ножом в самое сердце, как тот самый нож, который всадили в неё на балу. Она ударила где-то под рёбрами, разлилась по груди, сжала лёгкие, перекрыла дыхание. Он схватился за грудь, задохнулся, упал на колени. Кровь отлила от лица, руки задрожали, в глазах потемнело. — Мальбонте! — Мими подбежала первой. — Что с тобой? — Это не моя боль, — прошептал он, чувствуя, как холодный пот выступает на лбу. — Это она. Вики. Он закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться, пытаясь понять, что происходит. Боль была невыносимой. Она шла откуда-то издалека, из темноты, из пустоты, из того самого места, где она была. Она кричала о помощи. Неосознанно. Отчаянно. Безнадёжно. Она была такой сильной, что, казалось, могла разорвать его изнутри. — Она там, — сказал Мальбонте, открывая глаза. — Она жива. Но ей плохо. Очень плохо. — Мы должны идти сейчас, — сказал Ади. — Фенцио ещё не закончил. — Мы не можем ждать. Мальбонте встал. Внутри него что-то щёлкнуло. Страх ушёл. Боль ушла. Отчаяние ушло. Осталась только решимость. — Идём. Они побежали к комнате Фенцио. Фенцио по-прежнему сидел за столом, заваленным книгами. На его лице было написано торжество. — Я нашёл, — сказал он, не дожидаясь вопроса. — Я знаю, где они. — Где? — В пустоши. За границей миров. Как я и говорил изначально, но теперь есть точные координаты. Я открыл портал. — Мы идём. — твердо сказал метис и развернулся в сторону выхода. — Я с вами. — возразил ангел, тоже вставая из-за стола. Мальбонте обернулся. Посмотрел на него. — Это не твоя война. — Это война всех, кто верит в равновесие. — Фенцио взял в руки несколько свитков, убрал в глубокии карманы плаща. — Я иду. Мальбонте кивнул. Они вышли на поле. Ночь была тёмной, холодной, беззвёздной. Ветер дул с востока, принося запах грозы. В центре поля Фенцио открыл портал — чёрную дыру, которая пульсировала серой и озоном, которая манила и пугала одновременно. Она была похожа на рану в самом теле мира, на дыру, ведущую в никуда, на дверь, за которой не было ничего. — За мной, — сказал Мальбонте. И шагнул в темноту. За ним — Мими, Ади, Сэми, Люцифер, Фенцио. Впереди была тьма. Впереди была битва. Впереди была она.