Падение начинается с двоих

*** Сознание возвращалось медленно, неохотно, будто тоже не хотело сталкиваться с реальностью, которая ждала за гранью сна, будто знала, что там, на поверхности, нет ничего, кроме боли и пустоты. Вики плыла в этой темноте, в этом забытье, в этом тёплом, липком мареве, которое обещало покой, обещало забвение, обещало, что можно просто не просыпаться, просто остаться здесь, в тишине, где нет боли. Но боль была сильнее. Первое, что она почувствовала — боль. Она была везде. В животе — острая, пульсирующая, как огонь, который никак не мог потухнуть, как раскалённый уголь, который кто-то вдавил в кожу и забыл вытащить. В голове — глухая, тяжёлая, будто кто-то сжал виски в тиски и медленно, методично закручивал их, не собираясь останавливаться. В теле — тупая, ноющая, разлитая по всем мышцам, по всем костям, по каждой клеточке, по каждому нерву, по каждому миллиметру измученной плоти. Она лежала на спине, на чём-то мягком, слишком мягком, неестественно мягком — таком мягком, что тело тонуло в этом неестественном комфорте, как в зыбучих песках, как в трясине, которая не отпускает. Подушка была огромной, пуховой, и голова тонула в ней, как в облаке, но облако это было чужим, холодным, враждебным. Простыни были шёлковыми, скользкими, холодными — они холодили кожу, заставляя её покрываться мурашками, и в этом холоде было что-то неправильное, что-то чужое, что-то, что кричало о том, что это не её дом, не её постель, не её мир. Вокруг пахло лавандой и чем-то ещё, искусственным, приторным, неживым — тем самым запахом, который бывает в дорогих отелях, в домах богатых людей, которые хотят создать уют, но не знают, как это делается. Но здесь не пахло метисом. Здесь не было и намёка на тонкий лесной аромат вперемешку с журчащей горной рекой. Не было запаха, который уже полюбился, стал родным, незаменяемым. И кислород был не нужен, когда она чувствовала его. Аромат лаванды неприятно давил на область носа, вставал поперек горла и не хотел проникать в легкие. Ей был жизненно необходим Мальбонте. Вики нервно распахнула глаза. Яркая вспышка света ударила в привыкшие к тьме зрачки. Огромных усилий стоило не зажмуриться, а перетерпеть ещё одну вспышку боли и наконец увидеть местность. Первое, что бросилось в ещё не до конца привыкшие глаза — полотно. Белое. А только потом до непризнанной дошло, что это и вовсе потолок. Он был высоким — очень высоким, настолько высоким, что, казалось, уходил в бесконечность, терялся где-то в темноте, которая скрывалась за лепниной. Лепнина была искусной — завитки, розетки, амуры, гирлянды из цветов и фруктов, всё в позолоте, которая тускло мерцала в приглушённом свете. Хрустальная люстра свисала на толстых цепях — огромная, многоярусная, с тысячами подвесок, которые переливались при малейшем движении воздуха. Свет был приглушённым, тёплым, но давящим — как будто кто-то специально создал иллюзию уюта, но забыл, что уют не создаётся искусственно, что он идёт изнутри, что его нельзя подделать. Она осторожно повернула голову. Взору открылась неизвестная комната. Комната была огромной — раза в четыре больше её комнаты в школе, может, в пять, может, в шесть. Высокие окна от пола до потолка, затянутые тяжёлыми шторами бордового бархата, который был таким плотным, что сквозь него не проходил ни один луч света. Массивная деревянная мебель, резные ножки, инкрустация, бронзовые ручки в виде львиных голов. Громадный гардеробный шкаф, занимавший целую стену — такой огромный, что в нём можно было спрятаться, потеряться, исчезнуть. Туалетный столик с зеркалом в позолоченной раме — но зеркало было повёрнуто так, что не отражало ничего, кроме стены, будто кто-то специально хотел лишить её возможности видеть себя. В углу — камин, в котором горел огонь, отбрасывая пляшущие тени на стены, на потолок, на мебель, создавая иллюзию движения, иллюзию жизни, которой здесь не было. Красиво. До омерзения красиво. Как в той сказке, которую папа читал ей в детстве чуть ли не каждый вечер — про летучий корабль, про принцессу в золотой клетке, где всё было прекрасно, но невозможно было дышать. Где стены были украшены, полы были мраморными, столы ломились от яств, но за каждым углом пряталась стража, и каждая улыбка была фальшивой, и каждое слово было ложью. Вики попыталась встать. Боль в животе взорвалась новой волной — такой острой, такой невыносимой, такой всепоглощающей, что перед глазами вспыхнуло множество цветных точек, а в ушах зашумело, как в пустой раковине. Она зашипела сквозь зубы, сжала их так сильно, что, казалось, сейчас раскрошатся, и упала обратно на подушку. Подушка приняла её тело с той же пугающей мягкостью, с той же неестественной податливостью, будто была создана не для сна, а для того, чтобы держать, чтобы не отпускать, чтобы поглощать. Она прижала руку к животу — и почувствовала под пальцами повязку. Грубую, толстую, наспех наложенную, не так, как это делают в лазарете, не так, как это сделал бы врач, а так, как это делают, когда хотят просто остановить кровь, не заботясь о том, что будет потом. И под повязкой — что-то влажное, липкое, тёплое. Кровь. Рана не зажила. Вики опустила глаза, посмотрела на себя. Смотрела долго, не мигая, не дыша, будто надеялась, что если не будет двигаться, то и реальность не будет двигаться, что всё это исчезнет, растает, окажется просто сном. Но реальность не исчезала. На ней было её бальное платье. Тёмно-синее, почти чёрное, с россыпью страз по лифу, похожей на звёздное небо в самую тёмную, но самую красивую ночь — те самые стразы, которые сверкали, когда она кружилась в вальсе, те самые, которые ловили свет и разбрасывали его во все стороны, как настоящие звёзды. Открытые плечи, которые он так бережно укрывал своей кофтой, когда они за несколько недель до вальса сидели на скамейке в зимнем саду. Лёгкий шлейф, который струился за ней, когда она танцевала, который Мими поправляла перед выходом, приговаривая: «Будешь самой красивой». Теперь всё это было измято, порвано, испачкано. Кровь была везде. Она залила весь лиф, превратив сапфировый блеск в буро-красное, липкое, страшное месиво. Она была на рукавах, которые когда-то нежно касались его плеч во время танца. Она была на юбке, которая развевалась, когда он кружил её в вальсе. Она была на шлейфе, который Мими поправляла с такой гордостью. Она запеклась на коже, на руках, под ногтями, на шее, на лице — везде, куда она могла дотянуться, везде, куда попали брызги, везде, где её держали, тащили, хватали. Платье, которое она так любила, которое выбирала с Мими, которое надевала с таким трепетом, с таким предвкушением, с таким чувством, что этот вечер будет особенным — теперь было просто лохмотьем, пропитанным её собственной кровью. Вики смотрела на себя и не могла пошевелиться. В голове крутились обрывки воспоминаний — нож, кровь, его лицо. Но это было потом. А сначала... Она помнила, как уснула. Мальбонте уложил её на свою кровать, укрыл одеялом, поправил подушку. Его руки были такими бережными, такими осторожными — будто она была хрупкой, как стекло, будто одно неверное движение могло разбить её вдребезги. Он говорил что-то тихое, спокойное, и его голос убаюкивал, обещал, что всё будет хорошо, что она поправится, что они будут танцевать ещё много балов. — Я скоро вернусь, — сказал он тогда. — Просто схожу за лекарствами. Ты будешь спать, а когда проснёшься — я буду рядом. И всё будет хорошо. Она хотела сказать что-то, хотела попросить его не уходить, хотела удержать его руку в своей, но сон уже тянул её вниз, в тёплую, тёмную, мягкую глубину, где не было боли, не было страха, не было ничего, кроме тишины и покоя. Она помнила, как его пальцы коснулись её щеки, как он убрал прядь волос с лица, как его кожа была тёплой, живой, родной. Помнила его запах — лес, хвоя, что-то ещё, чему нет названия, что стало для неё самым родным запахом в мире. А потом — темнота. Она не знала, сколько прошло времени. Может, час. Может, несколько минут. Может, вечность. Она проснулась от звука бьющегося стекла. Это было не просто «дзынь» секундой назад разбитой чашки. Это был грохот — такой мощный, такой оглушительный, что, казалось, стены дрогнули, а пол под кроватью качнулся. Огромное окно разлетелось вдребезги, и осколки полетели в комнату, как стая бешеных птиц, сверкая в тусклом свете ночника, режа воздух, режа шторы, режа всё, что попадалось на пути. Вики подскочила на кровати, забыв о боли, забыв о ране, забыв обо всём на свете. Адреналин ударил в кровь, заставив сердце биться где-то в горле, а лёгкие — хватать воздух рваными, судорожными глотками. Осколки летели в разные стороны, падали на пол, на кровать, на неё, оставляя мелкие порезы на руках, на лице, на плечах. Ветер ворвался в комнату — холодный, злой, дикий. Он рванул штору, сорвал её с карниза, сбил со стола какие-то бумаги, книги, лекарства, которые давным давно принёс Мальбонте. Он завыл, засвистел, закружил по комнате, как живой. В окне стояла фигура. Чёрная, высокая, с крыльями, которые занимали весь проём, закрывая собой лунный свет, закрывая собой звёзды, закрывая собой всё. Крылья были огромными — больше, чем у любого демона, которого она видела. Они были чёрными, как смоль, и в них не было ни проблеска света, ни отблеска, ни надежды. Глаза горели алым — ярко, злобно, пугающе, как два угля в печи, как два пожара, как два предупреждения. Позади — ещё одна. И ещё. Их было трое. Вики закричала. Так громко, что, казалось, её крик должны были услышать все. Она попыталась встать, но рана отозвалась такой болью, такой невыносимой, всепоглощающей волной, что ноги подкосились, и она упала на колени, ударившись об пол так сильно, что в глазах потемнело. Кровь хлынула с новой силой, заливая простыни, одеяло, её руки, её платье. Девушка дрожащими руками прикрыла кровоточащую рану рукой. Чувствовала, как кровь медленно набирается в прижатую ладонь. Горячая, чуть густая, алая, вытекающая медленным ручьем. Она напала сквозь руку на платье, стекала на пол, заполняя всё пространство. — Не трогайте меня! — закричала она сильнее, отползая назад, к изголовью кровати, цепляясь за одеяло, за подушку, за всё, что попадалось под руку. — Мальбонте! Мальбонте! — продолжала кричать в надежде, что метис где-то здесь, что он сейчас выйдет и убьет всех. За неё. Но парня не было. Первый из них шагнул вперёд. Его рука — огромная, грубая, с длинными пальцами — схватила её за плечо, прижала к кровати, вдавила в матрас с такой силой, что кости хрустнули. Второй схватил за руки, заломив их за спину, выворачивая суставы. Третий — за ноги, сжимая так, что на коже оставались багровые синяки. Она билась, царапалась, кричала во всё горло, но они были сильнее. Намного сильнее. Их силы были нечеловеческими, неестественными, древними. — Тихо, — сказал первый. Его голос был низким, густым, как патока, и таким же липким. — Не сопротивляйся. Иначе будет больно. — Уберите руки! — Вики вырывалась, извивалась, пыталась укусить, пыталась ударить головой, пыталась сделать хоть что-то. — Мальбонте! Мальбонте! Её крик разрывал тишину, разлетался по коридорам, отражался от стен, возвращался обратно, но в коридоре было пусто. Никто не шёл. Никто не слышал. Никто не мог услышать. Второй схватил её за волосы, дёрнул, заставляя запрокинуть голову. Она увидела его лицо — безликое, скрытое капюшоном, но глаза... глаза были красными, пустыми, бездушными, как у зверя, который не знает жалости. — Спи, — сказал он. Но она не спала. Она билась, царапалась, впивалась ногтями во всё, до чего могла дотянуться. Она вцепилась в подоконник, когда её потащили к окну, к порталу, который уже пульсировал в проёме, и дерево хрустнуло под её ногтями, оставляя глубокие, кровавые борозды. Ногти трескались, ломались, отрывались, но она не отпускала, не сдавалась, не прекращала борьбу. — Пустите! — кричала она, и голос её был уже не голосом, а воем, криком раненого зверя. — Мальбонте! Помогите! Она почувствовала, как что-то холодное коснулось её шеи, и поняла — кулон. Он слетел. Серебряная капелька — его подарок, его обещание, его сердце — упала на пол, покатилась, сверкнула в свете луны, отразила на секунду осколки стекла, её кровь, её отчаяние. Вики протянула руку, пытаясь схватить его, пытаясь удержать, пытаясь сохранить хоть что-то от того мира, от той жизни, от него. Но её уже тащили к окну, к порталу, который пульсировал серой и озоном, который манил, звал, затягивал. — Не трогайте! — закричала она в последний раз. — Это моё! Верните! Но они не слушали. Кулон остался лежать на полу, среди осколков стекла, в лужице её крови. Она видела его в последний момент, когда портал сомкнулся за ней, поглощая свет, звук, надежду, поглощая всё, что у неё было. А потом — темнота. *** Вики лежала на кровати и смотрела в потолок. Воспоминания били по ней, как волны, как удары, как тот самый нож, который всадила Софи. Она помнила каждую секунду. Каждую царапину. Каждый крик. Каждое мгновение той бесконечной, страшной ночи. Она с особой осторожностью провела рукой по животу, по повязке. Рана болела. Но это была не та боль, которая сейчас мучила её. Боль была в том, что она осталась одна. Она подняла руки, посмотрела на них. Ногти были сломаны. Некоторые — до мяса. Кровь запеклась под ногтями, на пальцах, на ладонях. На руках — синяки, глубокие, фиолетовые, в форме пальцев. Там, где её держали. Там, где она пыталась вырваться. Она приподняла голову, оглядела себя. Синяки были везде. На плечах — следы от захватов, такие глубокие, что кожа посинела, почернела, стала похожа на гнилое яблоко. На предплечьях — длинные ссадины, когда её тащили по полу, когда она цеплялась за подоконник, когда её ногти скребли по камню. На ногах — тёмные, багровые пятна, где её сжимали, где пальцы впивались в кожу, оставляя отпечатки на всю жизнь. И кровь. Везде кровь. Она попыталась пошевелить крыльями. И замерла. Крылья были стянуты. Туго, больно, так, что из-под перьев сочилась кровь. Золотая нить — тонкая, но прочная, хитрая, вьющаяся — оплетала каждое крыло, сжимала, не давала расправиться. Она врезалась в плоть, резала кожу, заставляла кровь сочиться из-под каждого пера. Каждое движение отдавалось болью, и из-под некоторых перьев уже показалась кровь — алая, свежая, горячая. Вики закрыла глаза. «Бонт, где ты? Почему ты не пришёл? Ты обещал быть рядом. Ты обещал, что когда я проснусь, ты будешь рядом. Ты говорил, что всё будет хорошо. И я доверилась тебе, Мальбонте.» Но ответа не было. Только тишина. Только боль. Только пустота. Она сжала кулаки, стиснула зубы и снова попыталась встать. На этот раз получилось. Медленно, очень медленно, опираясь на спинку кровати, на стену, на всё, что попадалось под руку. Каждое движение отдавалось в животе, в спине, в крыльях, в каждой клеточке измученного тела. Но она стояла. Вики осмотрела комнату. Окна были высокие, от пола до потолка. Но за шторами — решётки. Толстые, железные, вваренные в каменную стену. Между прутьями не пролезла бы даже кошка. Дверь была массивной, деревянной, с тяжёлой бронзовой ручкой и замком, который, казалось, мог выдержать удар тарана. Она подошла к двери. Дёрнула. Закрыто. Попробовала ещё раз, со всей силы, забыв о боли. Дернула за резную золотую ручку и вновь потерпела крах. Закрыто. Со злости собрала остатки силы и ударила кулаком, застонала от боли, прижала руку к груди. Никого. Она обошла комнату. Камин — холодный, хотя огонь горел ярким пламенем, совсем не грел. Шкаф — пустой. Туалетный столик — никаких зеркал, только рама. Ванная — большая, мраморная, но ни одного окна, ни одной зацепки. Золотая клетка. Она вернулась к кровати, села на край. Платье липло к телу, пропитанное кровью, засохшей и свежей, старой и новой. Она попыталась оторвать кусок ткани, чтобы перевязать рану, но пальцы не слушались, дрожали, соскальзывали. — Ты можешь, — прошептала она себе. — Ты справишься. Ты выжила. Ты выживешь и здесь. Она не знала, кому это говорила. Себе? Ему? Тому, кто её слышал? Ответа не было. Дверь открылась через несколько часов. Или минут. Или дней. Вики потеряла счёт времени окончательно, бесповоротно, безвозвратно — время в этой золотой клетке текло иначе, медленнее, тягучее, как патока, как смола, как сама боль, которая пульсировала в животе, в спине, в крыльях, в каждой клеточке измученного тела. Она лежала на кровати и смотрела в потолок, считая лепные завитки, амуров, розетки — их было сто сорок три. Она пересчитала их уже пять раз, потом шесть, потом семь, и каждый раз сбивалась на середине, потому что в глазах темнело от боли, от слабости, от того, что она давно не ела и не пила. На пороге стоял молодой парень — бледный, с бесцветными глазами, в простой серой одежде, которая была такой же невыразительной, такой же безликой, такой же пустой, как и он сам. В руках он держал свёрток из грубой, некрашеной ткани, перевязанный бечёвкой. Он не постучал — просто открыл дверь и вошёл, как входят в пустую комнату, в склад, в место, где никто не живёт. — Принес одежду, — сказал он без выражения. Голос его был ровным, как у робота, как у того, кто повторяет заученную фразу в тысячный раз, не вкладывая в неё ни смысла, ни чувства, ни даже надежды, что его услышат. — Переоденьтесь. Вас ждут. Вики смотрела на него. Он не выглядел опасным. Он вообще не выглядел — никак. Просто слуга. Просто исполнитель. Просто ещё одна деталь в этом огромном, холодном, бездушном механизме, который называл себя Советом Семи, который называл себя Хранителями Равновесия, который называл себя спасителями мира. — Кто вы? — спросила она. Голос был хриплым, чужим, срывался на каждом звуке, будто горло пересохло настолько, что слова рождались с трудом. — Где я? — Не могу сказать. — Он положил свёрток на кровать, аккуратно, почтительно, но в этой почтительности не было уважения, только привычка. — Переоденьтесь. Пожалуйста. — Я не буду ничего надевать, пока вы не ответите. Парень посмотрел на неё. В его глазах не было ни злости, ни жалости, ни страха, ни сочувствия. Только пустота. Такая же, как в её собственной душе сейчас. Такая же, как в этой комнате, в этом зале, в этом мире, куда её затащили. — Если вы не переоденетесь, я позову тех, кто сделает это за вас. — он помолчал, и в этой паузе было что-то такое, от чего у Вики похолодело внутри. — Вы не хотите, чтобы они приходили. Поверьте, не хотите. Вики сжала кулаки. Ногти — сломанные, ободранные до мяса — впились в ладони, и боль от этого была почти приятной, почти реальной, почти своей. В голове закипала злость — горячая, слепая, бесполезная. Но она заставила себя выдохнуть. Выдохнуть и кивнуть. — Оставь. Парень вышел. Дверь закрылась за ним с глухим, тяжёлым стуком, и этот звук был похож на приговор, на крышку гроба, на последний гвоздь, который забивают в дерево. Вики развернула свёрток. Руки дрожали так сильно, что она с трудом развязала узел, с трудом разорвала бечёвку, с трудом развернула грубую ткань. Там была простая одежда — длинная рубашка из грубого льна, штаны из той же ткани, мягкие туфли на кожаной подошве. Всё серое. Всё чужое. Всё такое же безликое, как этот парень, как эта комната, как этот мир, в который её затащили без спроса, без объяснений, без права выбора. Она переодевалась долго. Очень долго. Каждое движение отдавалось болью, каждое прикосновение ткани к ране заставляло шипеть сквозь зубы, каждое сгибание пальцев напоминало о том, что она сломана, что её тело — это не её больше, что оно принадлежит тем, кто её схватил. Она порвала рубашку на полосы, наложила повязку поудобнее, кое-как завязала, стараясь не смотреть на своё отражение в чёрном стекле окна, потому что боялась увидеть там не себя, а кого-то чужого, сломанного, потерянного. Когда она закончила, парень снова стоял в дверях. Она не слышала, как он вошёл, не слышала, как открылась дверь — просто подняла голову и увидела его, стоящего на пороге, ждущего, терпеливого, как сама смерть. — Готова, — сказала Вики. Голос прозвучал ровнее, чем она ожидала. — Куда идти? — За мной. Он повернулся и пошёл по коридору. Коридоры были длинными, пустыми, с высокими потолками и мраморными полами, которые отражали её шаги, множили их, возвращали обратно искажённым эхом, как насмешку, как издевательство, как напоминание о том, что она здесь чужая. Свет падал откуда-то сверху, ровный, искусственный, без теней — такой свет бывает в больницах, в операционных, в моргах, в местах, где жизнь заканчивается, а не начинается. Везде пахло лавандой — той же самой, что и в комнате. Искусственной, приторной, давящей, такой сильной, что она въедалась в нос, в горло, в лёгкие, заставляя кашлять, задыхаться, хотеть вырваться наружу, на свежий воздух, которого здесь не было. Вики шла медленно, очень медленно, прижимая руку к животу, туда, где под повязкой пульсировала рана, которая никак не хотела заживать. Рана ныла, крылья болели, ноги дрожали, в голове шумело, как в пустой раковине, как в пустом зале, как в пустой душе. Но она шла. Потому что не могла позволить себе упасть. Потому что если она упадёт сейчас, то не встанет уже никогда. Потому что там, в конце этого бесконечного коридора, её ждали те, кто решил её судьбу, и она должна была посмотреть им в глаза. Зал открылся внезапно. Огромный, как собор. Колонны уходили вверх, теряясь в темноте, уходя в бесконечность, в небытие, в никуда. Пол был из чёрного мрамора, отполированного до зеркального блеска — такого блеска, что в нём можно было увидеть своё отражение, искажённое, страшное, чужое, и не узнать себя. В центре стоял длинный стол — тоже чёрный, с высокими резными стульями, похожими на троны, на которые садятся те, кто считает себя богами. На стенах горели факелы, отбрасывая длинные, пляшущие тени, которые двигались, извивались, жили своей жизнью, как змеи, как призраки, как сама тьма. За столом сидели семеро. Вики замерла на пороге. Семь пар глаз уставились на неё. Разные — старые и молодые, светлые и тёмные, ангельские и демонические. Но все — одинаково холодные, одинаково пустые, одинаково враждебные. Они смотрели на неё, как смотрят на вещь, на предмет, на инструмент, который нужно проверить, оценить, использовать или отбросить. — Подойди, — сказал тот, кто сидел в центре. Старик с длинной седой бородой, в белых одеждах, с крыльями, которые были почти прозрачными — такими старыми, что они потеряли цвет, потеряли плотность, потеряли всё, кроме формы, напоминая скорее скелет, чем крылья, скорее память о жизни, чем саму жизнь. Вики шагнула вперёд. Каждый шаг давался с трудом, каждое движение отдавалось в ране, в спине, в крыльях, в каждой клеточке измученного тела. Но она не остановилась. Не могла. Не перед ними. — Садись, — сказал старик, указывая на свободный стул в конце стола. Стул был таким же высоким, как и остальные, таким же чёрным, таким же резным, но стоял он отдельно, на расстоянии, как будто для неё не было места среди них. Она села. Спина выпрямилась сама собой — от гордости, от злости, от того, что не могла позволить им увидеть её слабость, не могла позволить им увидеть, как она боится, как она сломлена, как она хочет домой, к нему. — Я — Азраил, — сказал старик. — Хранитель Истинного Равновесия. Перед тобой — Совет Семи. Мы — те, кто создал этот мир. Мы — те, кто хранит его. Мы — те, кто решает его судьбу. — Где я? — спросила Вики, и голос её прозвучал твёрже, чем она ожидала. — В месте, где решаются судьбы миров. — Азраил посмотрел на неё. В его глазах не было жалости. Вообще ничего. — Тебя зовут Вики Уокер. Ты — носитель пустоты. Ты — равновесие. И ты — ошибка. Вики почувствовала, как внутри закипает злость. Она поднималась откуда-то из глубины, из самой пустоты, которая была её сутью, и становилась всё горячее, всё ярче, всё невыносимее. — Ошибка? — только и спросила она, сжимая кулаки. Незажившее подобие ногтей коснулось холодной кожи. Боль распространилась по всему телу приятной волной, освежая разум. Мальбонте учил не поддаваться эмоциям. Он учил стратегии. — Пророчество было изменено, — сказала женщина слева. Высокая, с чёрными волосами и алыми глазами, в чёрных одеждах, с крыльями, похожими на крылья летучей мыши. — Ты должна была стать Хранителем Равновесия. Но вместо этого ты стала его угрозой. — Я не просила быть ничьим хранителем, — отрезала Вики. — Я не просила ни пророчества, ни ножа в живот, ни похищения. Я просто хотела жить. Учиться. Танцевать на балу. Быть с тем, кого люблю. — Ты не просила, — кивнул другой, молодой, с острыми чертами лица и такими же острыми глазами, с крыльями, которые были чёрными, как сама ночь. — Но ты им стала. Твоя пустота — это не дар. Это проклятие. И мы должны были его остановить. — Что вы собираетесь со мной делать? — спросила Вики. Азраил посмотрел на неё. Долго. Очень долго. Так долго, что она почувствовала, как по спине бегут мурашки. — Твоя пустота опасна. Твоя связь с метисом делает тебя непредсказуемой. Ты можешь уничтожить мир — или спасти его. Мы не можем рисковать. — Что вы собираетесь со мной сделать? — повторила Вики, сжимая кулаки под столом до посинения костяшек. — Заточить. — Голос Азраила был спокоен. Абсолютно спокоен. — Пока мы не решим, что с тобой делать. — Навсегда? — Если потребуется. Вики смотрела на них. На этих семерых, которые сидели перед ней, в красивых одеждах, в красивом зале, и решали её судьбу, как будто она была вещью. Как будто она ничего не значила. Как будто её жизнь, её боль, её страх, её надежда, её любовь не имели значения. — Вы не имеете права, — сказала она тихо. Но в этой тишине было столько силы, что, казалось, стены дрогнули. — Мы имеем всё право, — ответил Азраил. — Мы — те, кто создал это пророчество. Мы — те, кто его изменил. Мы — те, кто будет решать, что с ним делать. — Вы изменили пророчество? — Вики почувствовала, как холод разливается внутри. Не тот, спасительный, к которому она привыкла. Другой. Страшный. — Да, — сказал Азраил. — Чтобы защитить мир. Твоя связь с метисом была ошибкой. Мы её исправили. — Исправили? — Вики встала. Стол качнулся. Стул отлетел назад и с грохотом упал на мраморный пол. — Вы всадили в меня нож? Вы похитили меня? Вы связали мне крылья? Вы оставили меня истекать кровью в чужой комнате? Это вы называете «исправить»? — Мы сделали то, что должны были, — сказал Азраил. — Ты не понимаешь. Ты слишком молода. Ты не знаешь, что такое настоящая война. — Я знаю, что такое боль, — сказала Вики. — Я знаю, что такое страх. Я знаю, что такое, когда тебя предают. — она смотрела на них, на эти семь лиц, на эти семь пар глаз. — Вы хуже ангелов. Вы хуже демонов. Вы — те, кто делает больно, потому что «так надо». Вы — те, кто прячется за красивыми словами и называет это защитой. — Сядь, — приказал Азраил. — Не сяду. — угрожающе резко произнесла Вики. — Сядь! — повысил голос старик, и в глазах его промелькнула тень злости. Непризнанная почувствовала, как сила накрывает её. Давит на плечи, на голову, на крылья. Она хотела упасть, хотела подчиниться, хотела согнуться под этой невидимой тяжестью, которая была тяжелее гор, тяжелее мира, тяжелее всего, что она когда-либо чувствовала. Но внутри что-то закипело. Пустота. Та самая пустота, которую она носила в себе с тех пор, как стала непризнанной. Которая была её проклятием, её слабостью, её сутью, её единственным отличием от всех остальных. Которая ждала своего часа, ждала момента, когда ей позволят вырваться наружу. Она проснулась. И закричала. Так громко и пронзительно, что вопль вырвался и из самой девушки. Сила вырвалась из неё, как шторм, как ураган, как сама природа, разбуженная после тысячелетнего сна. Стол перевернулся. Чёрный мрамор раскололся, разлетелся на тысячи осколков, взметнулся в воздух облаком пыли, которое осело на лицах Хранителей, на их одеждах, на их крыльях. Факелы погасли все сразу, как будто кто-то дунул на них с небес, и зал погрузился в темноту, которую разрывали только вспышки её силы — белые, ослепительные, похожие на молнии. Стены задрожали, колонны зашатались, с потолка посыпалась штукатурка, лепнина, позолота, амуры и розетки, которые она считала, лёжа в своей золотой клетке. Семь Хранителей вскочили, закричали, попытались защититься, но было поздно. Вики чувствовала их энергию. Семикратная мощь, древняя, несокрушимая, накопленная за тысячелетия, — но она входила в неё, в её пустоту, и исчезала. Как вода в песок. Как свет в бездну. Как жизнь в смерть. Она чувствовала, как каждый из них бьёт по ней, как каждая атака, каждая попытка подавить её делает её только сильнее, только ярче, только страшнее. Она чувствовала, как становится сильнее. Как каждый крик, каждый удар, каждая попытка сопротивления делают её только сильнее. Как их страх питает её, как их боль становится её силой, как их отчаяние наполняет её пустоту. Азраил взлетел. Его крылья, прозрачные, как лёд, как стекло, как сама древность, расправились, закрывая собой остальных. Он крикнул что-то на древнем языке — языке, который был старше мира, старше ангелов, старше демонов, старше всего, что существовало — и в зале вспыхнул свет. Свет был ослепительным, белым, горячим, как само солнце, как тысяча солнц, как миллион звёзд, сжатых в одной точке. Но Вики не остановилась. Она шагнула вперёд, и пол под её ногами треснул, разошёлся глубокими трещинами, из которых повалил пар, как из недр самой земли. Она подняла руку, и Азраила отбросило к стене с такой силой, что мраморная плита раскололась, а из трещин посыпалась каменная крошка, как из разорванного мешка. Она крикнула — и колонны начали падать, одна за другой, обрушиваясь с грохотом, поднимая тучи пыли, сотрясая землю так, что, казалось, сам мир содрогается. Она была бурей. Она была ураганом. Она была тем, что они сами создали, тем, что они сами породили, тем, что они сами пытались уничтожить. — Остановись! — закричала женщина с алыми глазами, пытаясь подняться на колени, отплёвываясь от пыли и крови. — Ты убьёшь нас! — Вы хотели меня заточить! — крикнула Вики в ответ, и её голос был голосом не её — голосом чего-то древнего, чего-то страшного, чего-то такого, что не должно было существовать в этом мире. — Вы хотели меня уничтожить! — Мы хотели защитить мир! — А кто защитит меня?! — крикнула она, а сама уже знала ответ. Её метис. Её Мальбонте. Он найдет, убьет всех и защитит её всеми усилиями. Это она точно знала. Она ударила снова, и женщина упала, отлетев к стене и затихнув, как тряпичная кукла, которую бросили в угол. Ещё один Хранитель попытался подняться, но Вики отбросила его к другой стене, к ещё одной колонне, которая рухнула под тяжестью его тела, погребая его под обломками. Она чувствовала их страх. Их боль. Их бессилие. И это было сладко. — Вики! — Голос Азраила прорвался сквозь шум, сквозь грохот, сквозь её ярость, сквозь саму тьму. — Посмотри на себя! Ты становишься тем, кого мы боялись! Она замерла. И увидела. Пол был залит кровью. Чёрный мрамор исчез под алым, которое растекалось лужами, ручьями, реками, заполняя трещины, стекая вниз, в темноту, в небытие. Хранители лежали на полу — кто-то без сознания, кто-то стонал, кто-то пытался ползти к выходу, оставляя за собой кровавые следы. В зале было разрушено всё — колонны, стены, потолок. Света не было, только факелы, догорающие в пыли, да вспышки её собственной силы, которые освещали разрушение, которое она принесла. И она стояла в центре. Вся в чужой крови. С руками, которые всё ещё светились силой — такой яркой, такой ослепительной, такой нечеловеческой, что на них было больно смотреть. С крыльями, которые рвались из золотых пут, разрывая нити одну за другой, разбрасывая перья, раздирая плоть, освобождаясь от оков. Она смотрела на себя и не узнавала. — Вики, — сказал Азраил, поднимаясь. Его голос был слабым, но в нём всё ещё была власть. — Остановись. Пожалуйста. Она хотела ответить. Хотела сказать, что не может. Хотела сказать, что это не она. Что она не хотела этого. Что она не хотела никого убивать. Что она просто хотела, чтобы её оставили в покое. Но не успела. Тьма ударила сзади. Кто-то — она не видела кто, не успела повернуться, не успела понять — всадил ей в спину что-то острое, холодное, и мир померк. Быстро, так, что она не успела ничего понять. Силы покинули её, она снова стала слабой. Последним, что она услышала был звук открытия двери. Резкий, четкий, громкий. А потом она перестала слышать, перестала видеть. Перестала чувствовать. Вики очнулась в темноте. Она лежала на чём-то твёрдом, холодном — на камне, на сыром, скользком камне, который отдавал холодом, проникающим в кости, в кровь, в душу, забирая последнее тепло, которое в ней оставалось. Руки были закованы в цепи — тяжёлые, ржавые, с крупными звеньями, которые впивались в кожу при каждом движении, оставляя глубокие, кровоточащие следы. Ноги — тоже, такими же цепями, такими же тяжёлыми, такими же безнадёжными. Крылья были стянуты ещё туже, чем раньше, и из-под перьев сочилась кровь, стекала по спине, капала на камень, застывая в лужицы, которые тут же покрывались ледяной коркой. Где-то капала вода. Монотонно, бесконечно, как счётчик, отсчитывающий секунды её жизни. Кап-кап-кап. Кап-кап-кап. Кап-кап-кап. Она попыталась поднять голову, но сил не было. Голова была тяжёлой, как чугун, как вся тяжесть мира, и падала обратно на камень, каждый раз ударяясь о холодную поверхность, оставляя на ней тёмные, влажные пятна. Она чувствовала, как что-то тёклое стекает по лбу, по щеке, по губам — и поняла, что это кровь. — Очнулась, — раздался голос. Сухой, безразличный, незнакомый. Он доносился откуда-то сверху, из темноты, которая была такой плотной, что, казалось, её можно было резать ножом. — Кто... — прошептала Вики. Губы не слушались, слова выходили с трудом, с хрипом, с болью. — Где я... — Внизу. — голос приблизился. Она почувствовала чьё-то присутствие рядом, но не могла разглядеть лица. — Там, где твоё место. Там, где тебе и положено быть. Среди камней, среди холода, среди тьмы. — Что... вы сделаете со мной... — Ничего. — в голосе послышалась усмешка. Холодная, сухая, как пустыня. — Пока ничего. Ты нам нужна. Но не сейчас. Сейчас ты просто подождешь. Здесь. В темноте. Одна. — Мальбонте... — прошептала Вики. — Он найдёт... — Пусть попробует. — голос удалился, становясь всё тише, всё дальше, всё неразборчивее. — Мы будем ждать. Мы всегда ждём. Мы научились ждать. Ещё со времён, когда этот мир только начинался. Шаги затихли. Где-то далеко хлопнула дверь, и звук этот был похож на выстрел, на приговор, на последний аккорд симфонии, которая закончилась, так и не начавшись. Вики лежала в темноте, чувствуя, как сознание ускользает, как темнота сгущается, как боль становится всё более далёкой, всё более неважной, всё более чужой. Она почти провалилась обратно в забытьё, когда вдруг — свет. Не в комнате. Внутри. Видение. Она увидела его. Мальбонте стоял в своей комнате — в той самой, где они сидели вечерами, пили чай, молчали, слушали друг друга, ели шоколад. Комната была пуста, но она узнала каждую деталь: два кресла у окна, книга на подоконнике, тумбочка, на которой всегда стояла чашка с остывшим американо. Он был бледен, бледнее обычного, под глазами залегли глубокие, чёрные тени, руки дрожали, пальцы были сжаты в кулаки. В его руке был её кулон. Маленькая серебряная капелька на тонкой цепочке — та самая, которую он подарил ей в тот самый первый раз, когда решился на отчаянный шаг. Та самая, которую она носила не снимая, которая была с ней в лазарете, на балу, в вальсе. Та самая, которая упала на пол в ту страшную ночь, когда её утаскивали в темноту. Он сжимал его так сильно, что металл, казалось, сейчас треснет. — Вики, — сказал он, и в его голосе было столько боли, столько отчаяния, столько надежды, что у неё сжалось сердце, забилось где-то в горле, мешая дышать. — Я чувствую тебя. Где ты? — Не знаю, — прошептала она, и её голос прозвучал слабо, едва слышно, как ветер в пустом коридоре. — Не знаю, где я. Но их было семеро. Они называют себя Хранителями. Они... они говорили, что изменили пророчество. Что я — ошибка. Что они должны были меня остановить. — Хранители? — его лицо исказилось. Глаза потемнели, стали такими же чёрными, как в ту самую первую ночь, когда она увидела их в коридоре, такими же глубокими, такими же бесконечными. Такими же чужими. — Я найду их. Я найду тебя. И я убью каждого, кто посмел прикоснуться к тебе. — Бонт... — едва слышно прошептала она. — Они сильные. Очень сильные. Древние. Они... они боятся нас. Нас двоих. Нашей связи. — А я сильнее. Она почувствовала, как его рука сжала её руку. Сквозь темноту. Сквозь цепи. Сквозь стены. Сквозь всё. Такая теплая и сухая. Самая родная. Самая любимая. — Держись, — твердо сказал он. — Я иду. Я уже знаю, где искать. Фенцио нашёл след. Мы идём. — Бонт... — Держись. Я скоро буду. Обещаю. Видение исчезло. Вики осталась в темноте одна. Но теперь она знала: он идёт. Она сжала кулаки, чувствуя, как цепи впиваются в запястья, как кровь течёт по пальцам, как боль возвращается. Но внутри неё зажёгся маленький, слабый огонёк. Огонёк надежды. Огонёк его обещания. Огонёк, который она не даст погаснуть.