Падение начинается с двоих

Вики проснулась от того, что солнце светило прямо в глаза. Золотистые лучи пробивались сквозь неплотно задёрнутые шторы, падали на мягкую подушку, на светлое одеяло, на её лицо, заставляя щуриться и прятаться от них подальше. Вики все это время спала на спине. А когда разлепила глаза, то уперлась взглядом в белесое полотно. Потолок был чужим. Не её комнаты. Выше, белее, с едва заметной небольшой трещиной в углу, смутно напоминающей молнию, которая застыла на белом безоблачном небе. И сразу же вспомнился обладатель такого потолка. Комната Мальбонте. Непризнанная повернула голову. Рядом никого не было. Подушка, на которой он спал, была пуста, но ещё хранила тепло его тела — она прижалась к ней щекой и почувствовала знакомый запах. Лес. Хвоя. Что-то ещё, чему нет названия, что стало для неё самым родным в мире. Запах, который она вдыхала каждую ночь, когда засыпала в его объятиях. Запах, который стал для неё важнее воздуха. Запах, который теперь, казалось, начинал исчезать. Она лежала на его кровати, укрытая его одеялом. Как он и обещал. Она не помнила, как уснула вчера — помнила только его мягкий голос, его нежные руки, его нескончаемое тепло. А ещё она смутно помнила, как метис медленно поднялся с кресла с ней на руках, как очень осторожно, боясь разбудить, дошел до своей кровати. Как мягко положил девушку на чистую простынь, как накрыл сверху плотным зимним одеялом, убрал от лица волосы и заботливо поцеловал в висок. Думал, что она спала. Но Вики чувствовала все сквозь дрему и едва ли подавляла в себе счастливую влюбленную улыбку. А вот подавила она её в итоге или нет, не помнила. Девушка грузно села на кровати, откинула одеяло. Посмотрела на себя и отметила, что была в точно том же, в чем и засыпала: в простой футболке. Только вместо теплых спортивных штанов на ней были хлопковые длинные черные шорты, плотно завязанные на узкой талии. Видно, что не её. Видно, что большие. Непризнанная сладко потянулась. Вытянула руки, запрокинула голову и подавила в себе стон облегчения. Размяла затекшие крылья, подвигала шеей. А потом вдруг замерла. И пришло осознание. Она сидела. Сама. Ноги не болели. Они не дрожали. Они слушались. Осторожно, боясь поверить, она опустила ноги на пол. Голые пальцы коснулись холодного лакированного дерева. Она чувствовала их. Каждый палец, каждую косточку, каждую клеточку. И Вики встала. И стояла. Сама. Без его поддержки. Без чьей-либо помощи. Она сделала шаг. Второй. Третий. Ноги не подкашивались, не дрожали. Она шла, как раньше. Как до того, как её украли. Как до того, как её пытали. Как до того, как она потеряла всё. Она шла по его комнате, касаясь заледеневшими пальцами стены, стола, спинки стула. Всё было настоящим. Всё было живым. Всё было её. Вики остановилась напротив столика, где они с метисом вчера пили чай и доедали шоколад. Чашек там не было, а вот несколько кусочков сладкого всё ещё оставалось в оберточной фольге. Её отвлек шум. Бытовой, домашний, которого она давно не слышала, оттого и вздрогнула. Это был звон чашек, ложек, другой посуды. Он был совсем неподалеку и шел от сельской кухоньки, что располагалась через стенку. Вики подошла к двери кухни и остановилась. Та была едва приоткрыта и даже немного поскрипывала и расшатывалась из стороны в сторону от гуляющего по комнате ветра. Но привлекло внимание вовсе не это. А тот, кто находился там. Он стоял у плиты, спиной к ней. В одних только черных легких штанах. А спина его была голой, с каплями на разгоряченной коже. Через шею перекинуто вафельное белое полотенце. Волосы влажные, неаккуратно зачесанные назад. Только-только из душа. Парень что-то сосредоточенно помешивал в кружке — кофе, наверное. Рядом стояла вторая кружка, с зеленым чаем. Он знал, что она любит чай по утрам. И, как правило, чай с шоколадом. Он всегда знал. Вики не удержалась. Не контролируя себя, шагнула вперёд босыми ногами, обняла его со спины. Прижалась щекой к его разгоряченной мокрой коже, чувствуя, как бьётся его сердце. Тихо. Ровно. Спокойно. — Я уже давно понял, что ты не спишь, — сказал он, не оборачиваясь. В его голосе была улыбка. Та самая, которую он прятал ото всех, но не от неё. — Я встала, — сказала она. — Сама. Ноги не болят. Мальбонте неожиданно повернулся. Посмотрел на неё сверху вниз, и в его глазах было что-то такое, от чего у неё замерло сердце. Гордость. Тепло. И ещё что-то — что-то, что она не могла прочитать. — Я знаю, — сказал он. — Я видел, как ты ходила по комнате. Я не хотел мешать. — Ты наблюдал? — Всегда. Она улыбнулась и прижалась к нему сильнее. Не стеснялась того, что сейчас он без одежды, впервые перед ней. Такой уязвимый, такой непривычный и настоящий. — Дашь мне накинуть что-нибудь сверху? — спросил тот, мягко отраняясь. — Ты красивый, Мальбонте. Останься так. Он перестал сопротивляться. Только обнял её в ответ. Осторожно, нежно, боясь причинить боль. Провел руками вдоль спины, вверх-вниз. Мягко очертил линию плеч. Потрепал по макушке. — Что за шорты на мне? — спросила девушка. — Мои. Ты сказала, что тебе не нравятся твои штаны. — невозмутимо сказал парень, продолжая помешивать кофе. — И ты?.. — Да. Переодел. — спокойно сказал метис, а потом убрал ложки из чашек. Мягко оттолкнул от себя Вики и заботливо вложил в руки теплый чай. — Кофе готов, — сказал он. — И чай. С лесными ягодами. Как ты любишь. — Спасибо, — прошептала она, а сама и не знала, за что благодарила. За чай, за шорты, за заботу или за любовь? — За всё спасибо. — приняла решение. Мальбонте кивнул. Потом взял свой американо и захватил шоколад. Двинулся в сторону вчерашних кресел и небольшого столика. Они уместились там же, где и вчера коротали вечер. Вики пила чай, забравшись в кресло с ногами, а Мальбонте — кофе. И сосредоточенно читал какую-то книгу. За окном падал снег, такой же белый, пушистый, как в тот день, когда они сидели на скамейке в саду, и он разрешил ей называть себя Бонтом. — Сегодня нужно сходить к врачу, — сказал он, не глядя на неё. — Проверить, как заживают раны. И что с ногами. И с крыльями. — Я знаю, — ответила девушка. — И ещё... — Он помолчал. Отхлебнул кофе. — В школе тяжелые времена. Учеников распускают по домам. На неопределённый срок. Вики настороженно отставила кружку. — Куда? — Кто куда. Ангелы — в Рай. Демоны — в Ад. Непризнанные... — Он посмотрел на неё. — Непризнанные остаются. Или уходят на Землю. — А мы? — спросила она. — Я думал про Землю, — сказал он. — Про отдельный дом. Там, где ты захочешь. — Там, где ты захочешь, — поправила она. Он не ответил. Только кивнул. Вики заметила, что он какой-то не такой. Отстранённый. Слова, которые он говорил, звучали правильно, но в них не было тепла. Он смотрел на неё, но взгляд был пустым. Как будто он был здесь, но не с ней. — Ты в порядке? — спросила она. — Да, — ответил он слишком быстро и снова приставил чашку к губам. — Ты какой-то... — начала она и мягко положила руку на его напряженную ладонь. Погладила. — Я просто устал, — перебил он. — Всё хорошо. Непризнанная не поверила. Но не стала спрашивать. Только убрала руку, взяла пустые чашки и двинулась в сторону кухни. — Ладно, — сказала она, пока ставила чашки в раковину. — Тогда собирайся. Нам к врачу. Он кивнул и встал с места. Подошел к шкафу, взял оттуда первую попавшуюся черную футболку, сверху накинул куртку, не застегнув. Вики подошла почти сразу. Собрала волосы в хвост, а потом только вспомнила о том, что вообще в его шортах. В его. Шортах. — Мальбонте… — скромно позвала парня, что стоял прямо перед ней. Тот только кивнул и отвернулся к входной двери. Ничего не сказав, вышел. Непризнанная быстро стянула с ног плотные шорты, надела свои спортивные штаны. Она нашла их сразу. Те были аккуратно сложены и лежали на уже заправленной кровати. А потом она накинула свою куртку, шарф решила не брать, все равно вернется. Мельком посмотрелась в зеркало на шкафу и почти выбежала из комнаты. Мальбонте нашелся быстро. Стоял, оперевшись плечом на стену напротив двери в комнату. Отбивал ногой неизвестный никому ритм. И пусто смотрел куда-то в пол, о чем-то думал. Когда увидел девушку, то тут же подошел к двери, запер её и двинулся в сторону лазарета. Метис не нёс её на руках. Она шла сама. Рядом с ним. Всё ещё изредка поглядывала на свои новые ещё не опробованные крылья. И перед глазами всё ещё стояла картинка того, как ей вырывали её старые, как она выпускала свои новые, как кричала и как боялась. *** Несколькими днями ранее. На третий день после возвращения из темницы Вики вызвали к врачу. Мальбонте нёс её по коридорам, и она чувствовала, как напряжены его плечи, как ровно он дышит, стараясь не показывать волнения. Но она чувствовала. Она всегда чувствовала. В лазарете их ждал пожилой ангел с седыми крыльями и усталыми глазами. Он осмотрел её крылья — те самые, которые были стянуты золотой нитью, израненные, с вырванными перьями, с рубцами, которые ещё не зажили. — Они не восстановятся, — сказал он тогда. — Раны очень глубокие. Летать не сможешь. Вики почувствовала, как сердце её упало в пятки. Как тело сковал ледяной холод. Как кончики пальцев стали дрожать. И как она не нашла слова, а потому опасливо глянула на метиса. Тот сидел рядом, сжав губы в тонкую полоску. И руки его сжались в кулаки. — Что вы предлагаете? — хмуро спросил Мальбонте.  — Вырвать. — врач говорил спокойно, будто прямо сейчас предлагал сменить причёску. — Процедура болезненная, но необходимая. Старые крылья больше не годятся. Их нужно удалить, чтобы на их месте выросли новые. Виктория, ты бы сделала это чуть позже, после обряда посвящения в ангелы или демоны. Но сейчас это просто необходимая процедура, без неё ты не сможешь больше летать.  — Болезненная? — нервно переспросила Вики. — Очень. — врач посмотрел на неё. — Но это единственный способ. Иначе вы никогда не сможете летать. — повторил снова. Вики закрыла глаза. Она вспомнила, как парила над школой, как ветер играл с её перьями, как она чувствовала себя свободной. И поняла, что не может потерять это. — Делайте, — коротко сказала она. Мальбонте сжал её руку. Поддерживающе, не сильно. Показывал, что вот он здесь, готов помочь. А потом вдруг неожиданно спросил: — Могу ли это сделать я? Врач помялся пару секунд, хорошенько обдумал, а потом кивнул. Встал и вышел из кабинета, ссылаясь на то, что нужно проверить других бессмертных. На самом же деле просто не был готов смотреть и слушать, как она кричит. Мальбонте посмотрел на непризнанную. На то, как она вся сжалась, как смотрела перед собой. Энергия её стала кислой, пахло явным страхом. — Не бойся. Доверься мне. Вики не смотрела. Не отвечала. Только сидела и сжимала его руку. А потом вдруг кивнула, показывая, что готова. — Встань на колени. — попросил Мальбонте. Помог девушке встать с кушетки и сам поставил на колени так, что она неприятно зашипела. А потом он встал сзади. Пару раз хлопнул по месту между крыльев, схватился за одно. Дернул. Боль была невыносимой. Она чувствовала, как крыло отделилось от тела, как рвутся мышцы, как ломаются кости. Кровь хлынула, заливая спину, кафельный идеально белый пол. А девушка почти рухнула на пол и закричала что есть мочи. Мальбонте словил её поперек груди, поставил обратно. — Дыши, — громко повторял он в надежде, что непризнанная услышит. Что действительно будет дышать. — Дыши. Вики не слышала. Боль сковала её тело, голова отключалась, а в зоне спины было так горячо, что она была уверена, что окунулась в лаву. Метис хлопнул ещё раз. Снова схватился за то же самое крыло. Второй рывок. Она уже не кричала. Не могла. Приложила к губам большой палец и вонзила зубы. Замычала. Но это помогло немного освежить голову и остаться в сознании. А потом она увидела, как парень легко откинул от себя окровавленное крыло. Её крыло. То самое, черное, с золотистой окантовкой. Когда-то её гордость. А сейчас они рассыпятся. Будут пеплом. Погрустить она не успела. Почувствовала третий рывок. Дернулась. А потом вся сгорбилась, сжалась и закричала с новой силой. Второе крыло. Мальбонте взялся за второе крыло. И теперь все было по новой. Всё та же нестерпимая боль, то же ощущение рвущихся мышц и ломающихся костей. — Почти все. — сказал парень и дернул в последний раз. Крыло с сочным хлюпаньем отслоилось от дермы, оставив после себя только несколько торчащих нервов и разорванных мышц. И кучу крови, что беспощадно заливала голую спину непризнанной, успела капнуть и на штаны метиса, залила пол. Мальбонте откинул и второе крыло. Прочитал короткое заклинание на древнеангельском языке, и оба крыла исчезли, оставив за собой только серый пепел. А потом парень постучал по лопаткам в последний раз. Выпрямил спину девушки, обогнул её и тоже сел на колени прямо перед ней. Взял её за голые плечи, убрал золотистые длинные волосы. Не смотрел на обнаженную грудь, только в яркие красные от слез глаза. — Выпусти их. Выпусти. — сказал он и стал наблюдать. Вики чувствовала напряжение. Чувствовала, как что-то хочет выбраться из неё наружу, как рвется и не отпускает. Потому она расслабилась. Закрыла глаза и позволила. Кожа, казалось, загорелась, расплавилась. Появились два отверстия совсем близко с теми, что остались от прошлых крыльев. И что-то вышло из неё с непередаваемой болью. Что-то внутри разорвалось, а потому боль быстро смерилась облегчением. — Шепфа… — зашептала Вики и зажмурилась. Упала на метиса и уткнулась носом в изгиб между плечом и шеей. А он смотрел за её спину и видел, как новые крылья прорезаются. — Всё, — сказал он через полминуты. — Всё кончилось. Непризнанная попыталась пошевелиться. Спина горела, но боль была другой. Не острой, не рвущей. Тупой, ноющей, живой. — Твои новые крылья, — сказал Мальбонте. — Они уже выросли. Она не видела их. Но чувствовала. Они были другими. Больше. Сильнее. Перья были чёрными, как ночь, но с глубоким серебряно-белым отливом, который переливался на свету, как крылья бабочки, как отражающаяся в черной воде луна, как сама темнота, которая вдруг стала красивой. — Они красивые, — сказал Мальбонте. — Ты видишь? — едва слышно шепнула девушка, продолжая полулежать на метисе. — Вижу. — ответил тот и взял с кушетки влажные салфетки. — Нужно протереть твою спину. И надеть что-нибудь. Погоди. Вики улыбнулась. Позволила парню встать, сама прикрыла обнаженную грудь и выпрямилась, давая парню мягко оттереть кровь со спины. Позже крылья увидели и друзья. Мими назвала их лунными, Ади сравнил с углем и мелом в одном сплаве, Сэми назвал ночным небом с первыми звездами на нём, а Люцифер сравнил с темным опалом. Мальбонте сказал: «Мои темные крылья, в которых живет мой свет» *** Настоящее время. Врач — тот же пожилой ангел с седыми крыльями — осмотрел её. Проверил швы, которые уже почти зажили. Ожоги, которые превратились в бледные розовые рубцы. Переломы, которые успешно срослись. — Хорошо, — сказал он, что-то быстро черкая в медицинской карточке непризнанной. — Очень хорошо. Вы восстанавливаетесь быстрее, чем я ожидал. — А ноги? — нервно спросила Вики. — В порядке. Можете ходить. Бегать. Прыгать. Но не переусердствуйте. Нагрузки добавляйте, но стабильно по немногу. — А крылья? Врач посмотрел на них. Чёрные, с белым отливом, они переливались в свете, как звёздное небо. — Прекрасны, — восторженно сказал он. — И очень сильны. Вы сможете летать уже через несколько недель. Вики улыбнулась. — Но не забывайте о гипотонии, — добавил врач. — Следите за давлением. Ешьте шоколад. Не перенапрягайтесь. — Хорошо, — сказала она. Они вышли из лазарета. Едва вышли за порог, как метис сказал: — Мне нужно по делам. Это насчёт той книги. — Хорошо, — легко ответила Вики. — Я пойду к себе. — Я провожу. — сказал он и взял девушку за руку. Он проводил её до двери комнаты. Всю дорогу молчал, поджав губы. Был задумчив, отстранен, но старался не показывать этого. А сейчас, перед самой дверью он остановился. Встал перед девушкой. — Вики, — позвал он. Она обернулась. Держалась за дверную ручку, почти дернула. Но сейчас рука её нервно соскользнула. Парень смотрел на неё долгим взглядом. В его глазах было что-то такое, от чего у неё замерло сердце. Он хотел что-то сказать. Но не сказал. Упрямо сжал губы и взял её за обе руки. — Ничего, — тихо произнёс он и для убедительности помотал головой. — Иди в комнату. — отпустил её руки. Вики кивнула и развернулась. Открыла дверь. Она шагнула внутрь, уже собираясь закрыть её, когда он вдруг шагнул следом. Поймал за руку. Стремительно наклонился. Поцеловал её. В губы. Нежно, бережно, как в тот раз, в Париже, в последний раз. Как в тот раз, когда всё было хорошо. А потом также быстро отстранился. Смешно взъерошил её волосы и убрал руки. — До вечера, — сказал он и сам закрыл дверь. Непризнанная застыла, прижав пальцы к губам, и не понимала, что только что произошло. Он никогда не целовал её так. Просто так. Без причины. Без слов. Так порывисто и быстро. Что-то было не так. Но она отогнала эту мысль. — Он просто устал, — сказала она себе. — Всё хорошо. Всё будет хорошо. И устало села на свою кровать, стараясь избавиться от негативных мыслей. *** Мальбонте не пошёл в свою комнату, как сказал об этом девушке секунду назад. Сначала он просто постоял под дверью с закрытыми глазами. Соображал, что только что сделал. А потом двинулся в сторону лазарета, откуда только что пришел. Он пошёл к Фенцио. Ангел лежал в лазарете — в другом крыле, том, где лежали те, кому требовалось долгое восстановление. Его крылья были неестественно опущены, под глазами залегли глубокие тени, но он был жив. Он был в сознании. Он был готов говорить. Когда метис вошел в палату, мужчина читал какую-то книгу. Сам молчал, с интересом пробегаясь по напечатанным словам. Когда вошел парень, головы не повернул, только захлопнул книгу и положил её на прикроватную тумбочку. — Ты вовремя, — сказал Фенцио, когда Мальбонте остановился около кровати. — Я как раз хотел тебя позвать. — Что случилось? — спросил Мальбонте, садясь рядом. — Всё, — ответил Фенцио. — Я видел то место. Книгу. Я слышал их разговоры. — Кого? — Хранителей. Тех, кто ещё жив. Мальбонте напрягся, но не показал этого. Только устремил суровый взгляд на учителя. — Что они говорили? — Они говорили о тебе. О Вики. О вашей связи. — Фенцио помолчал. Задумчиво похлопал пальцами по белоснежной простыне. — Они знают, что вы — одно целое. Что вы — угроза. И они хотят использовать это. — Как? — Через тебя. — Фенцио посмотрел на него. — Ты — её слабость. Её уязвимое место. Если они возьмут тебя под контроль, они возьмут под контроль и её. — Они не возьмут, — твердо сказал Мальбонте. — Уже пытались. — Фенцио покачал головой. — В тот раз, когда я попал в ловушку. Они хотели использовать меня, чтобы добраться до тебя. Чтобы добраться до неё. — И что? — Я сбежал. Но в следующий раз может не получиться. Мальбонте молчал. — И ещё, — сказал Фенцио, а потом понизил голос, стал тише. — Многие знают о вашей связи. Ангелы. Демоны. Учителя. Ученики. Это непозволительно. Это нарушает закон Неприкосновенности. — Нас никто не видел, — сказал Мальбонте. — Не видели, но знают. — Фенцио тяжело вздохнул. — Доказательств нет. Пока нет. Но если кто-то найдёт... вас разлучат. Или, скорее всего, сделают хуже. — Что хуже? — почти рыкнул метис. — Её могут убить. Или тебя. Или обоих. А учитывая то, какая ситуация в Аду и на Небесах, это будет очень благоразумно с их стороны. Мальбонте напряженно сжал кулаки. — Что ты предлагаешь? — спросил сквозь зубы. — Будьте аккуратны. Предельно аккуратны. — Фенцио снова помолчал. — Или... — Или? — повторил метис, удивлённо приподняв одну бровь. — Прекратите. Всё. Пока не началось. Мальбонте смотрел на него. В его глазах не было ничего. Только пустота. Замолчал на несколько минут. А потом единственное, что смог ответит, это: — Ты серьёзно? — Я серьёзно. — Фенцио не отводил взгляда. — Если вы продолжите, вы оба рискуете. А если вы расстанетесь... она будет в безопасности. Ты будешь наблюдать из тени. Защищать её. Но не быть с ней. Это будет лучше для Вики. Мальбонте тяжело выдохнул и встал. Сердце его непроизвольно сжалось от одного понимания того, что без этого никак. — Ты просишь меня разбить ей сердце. — сказал он тихо. — Я прошу тебя спасти ей жизнь. — также тихо, почти шепотом, ответил ангел. Тишина повисла в комнате. Тяжёлая, давящая, как та тьма, из которой они только что вышли. Парень не мог говорить. Не мог отвечать. Только проносил сквозь себя одну мысль. Ещё раз. И ещё. Пока она не перестанет пугать. Пока не будет чем-то обыденным. «Нужно с ней расстаться. Это только для её блага.» — раз за разом, круг за кругом, не останавливаясь ни на секунду. — Я подумаю, — только сказал Мальбонте и вышел из палаты. Сам для себя уже всё решил. *** Вики сидела на своей кровати, когда Мими шумно влетела в комнату с чемоданом в руках. Сейчас она была взбалмошной, быстрой и особенно счастливой, очень похожей на Ади. — Ты не поверишь! — закричала она. — Нас распускают! По домам! — Я знаю, — спокойно сказала Вики. — Мальбонте говорил. — И куда вы? — Мими бросила чемодан на кровать и начала кидать в него вещи. Все, которые попадались под руку. — На Землю, — ответила Вики и взяла в руки рядом лежащего Боню. — Он хочет снять дом. Там, где я захочу. — Ого, — Мими присвистнула. — Это серьёзно. — Серьёзно, — кивнула и улыбнулась Вики. — А мы? — Мими задумалась всего на секунду. — Я в Ад. К маме с папой. Соскучилась по ним очень. Ади и Люцифер тоже туда. Сэми в Рай. — Все разъезжаются, — тихо сказала Вики. — Все, — подтвердила Мими. — Но мы будем встречаться. Обязательно. Нам ведь никто не запрещает. — Обязательно. — кивнула непризнанная и сжала в руках Боню. Мими собрала чемодан очень быстро. Потом запрыгнула на него сверху и, кряхтя, застегнула его. Посмотрела на Вики. — Ты счастлива? — вдруг спросила она. — Очень, — ответила та и для пущей убедительности кивнула. — Тогда я спокойна. — улыбнулась демоница, потом слезла со своего чемодана и подбежала к соседке. Мими села на кровать. Прижала к себе Вики, заставляя обхватить её в ответ. Руки непризнанной мягко легли на спину подруги, тоже придали к себе. Девушки крепко обнялись. — Я буду скучать, — прошептала Мими, зарываясь носом в золотистые волосы. — Я тоже, — ответила Вики и нежно провела пару раз руками по спине демоницы. — Пора. — тихо сказала и отстранилась первая. Мими разочарованно вздохнула, но кивнула и слезла с кровати. Взяла свой надутый и едва выдерживающий всю запиханную одежду чемодан. А потом открыла дверь. Девушки вышли в коридор. Там уже ждали Ади, Сэми и Люцифер. Все с чемоданами. Ади, как и всегда, вещал о чем-то увлеченном, рассказывал какую-то историю Люциферу. Сын Сатаны же молчал, смотрел на шумного рыжего демона и изредка кивал в знак того, что увлеченно слушает. А Сэми просто наблюдал за этими двумя, иногда делал Ади замечания. Когда Мими и Вики вышли в коридор, парни даже не обернулись. Продолжали спорить, болтать о своем и не замечали никого вокруг. Тогда демоница захлопнула дверь с ярким шумным звуком, заставив мальчиков вздрогнуть и обернуться. Первым среагировал Ади. — О! — воскликнул он. — Девочки-красавицы. Вики, а ты куда улетаешь? — На Землю. — тихо сказала непризнанная. А демон улыбнулся. — С шоколадным бароном? — нагло спросил парень, за что получил легкий подзатыльник от Сэми. — Ади, — ласково позвал ангел. — Не нужно. По Вики и так все было видно. Она уперла глаза в пол и смущенно улыбнулась. И никакие слова были не нужны. Люцифер под шумок подошел к Мими, взял из её рук тяжеленный чемодан. Потом мягко обнял девушку. А рыжий демон, заметив что все готовы, восторженно потер ладони друг об друга и оглядел компанию. — Ну что, — сказал он. — В последний путь? — Не в последний, — поправил Сэми. — Мы вернёмся. — Вернёмся, — согласился Ади. Они пошли к воротам Рая. Медленно, не спеша. Демон продолжал рассказывать историю в надежде на то, что его кто-то слушает. И его действительно слушали. Сэми в сотый раз смеялся над концом рассказала, который слушал не в первый раз. Мими едко комментировала все действия героев и периодически дискутировала. Люцифер тоже изредка вставлял какие-то свои комментарии и пускал ядовитые шутки. А Вики наблюдала, местами смеялась и уже скучала. Сначала они провожали Сэми. Он стоял у входа в Рай, с небольшим золотистым чемоданом в руке, и ярко улыбался. — Не скучайте, — сказал он. — Не будем, — ответил Ади. — Мы тебя достанем. Я буду первым, обещаю. — Знаю. — улыбчиво сказал ангел. Парни обнялись. Сэми прижал демона к себе, поцеловал сначала в лоб, потом в нос. А потом Ади уже не выдержал — выпустил из рук свой ярко-красный чемодан. Тот с глухим звуком упал в снег, а демон схватился обеими руками за макушку парня, притянул к себе. Поцеловал его в самые губы. Но не резко, а очень мягко, нежно и осторожно. Не отлипал несколько секунд, пока воздух у обоих не закончился. Сэми отстранился первым и тяжело задышал. Ади только усмехнулся и подарил парню ещё один поцелуй. В висок. А потом к ангелу подошли и все остальные. Вики обняла его, прижалась поближе и закрыла глаза. Тихо попросила писать ей и отстранилась. Мими хлопнула его по плечу и тоже слегка приобняла. Пообещала встретиться совсем скоро. А Люцифер пожал ему руку и хлопнул по спине. Сказал, что если будут проблемы — пусть пишет. Решит. А потом пошёл дождь. Сначала мелкий, едва заметный. А потом — ливень. Как из ведра. Холодный, ледяной, пробирающий до костей. — Ого… — усмехнулся ангел. — Даже погода грустит из-за того что расстаемся. Увидимся! — и помахал рукой. А потом шагнул за ворота и исчез. А ребята помахали в ответ. Холодная вода быстро намочила волосы, крылья, одежду так, что вдруг стало очень мерзко и противно. — Бежим! — закричала Мими и рванула первой к расщелине Ада. Крылья сильно намокли и быстро стали неприподъемными, а потому взлететь не получилось ни у кого. Ребята побежали к расщелине Ада. Дождь хлестал по лицам, по одежде, по крыльям. Вики бежала, чувствуя, как вода заливает глаза, как волосы прилипают к лицу, как холод пробирается под кожу. Они бежали, не останавливаясь, взявшись за руки, вчетвером. Заливисто смеялись и были счастливы как никогда. У расщелины пришлось остановиться. — Ну, — быстро сказала Мими. — Мы пошли. — Пошли, — сказал Ади. — Пошли, — сказал Люций. Они обняли Вики. Все вместе. Крепко, по-семейному. Так, как обнимались очень редко. И вдруг стало так тепло и хорошо, что никакой дождь не портил настроение. Хотелось смеяться, не прекращая. — Мы будем скучать, — сказала Мими. — Я тоже, — ответила Вики. — Ты счастлива? — спросила Мими ещё раз. — Очень, — прокричала девушка. И не солгала. — Тогда всё хорошо. Ребята шагнули в расщелину и исчезли. Вики осталась одна. Под дождём. Вся промокшая, замёрзшая, но самая счастливая. Она развернулась. Побежала обратно к школе с вытянутыми вверх и сложенными руками, пытаясь защитить себя от дождя. Но капли продолжали течь по лицу, по волосам, по одежде и даже забирались в обувь. Вики бежала к Мальбонте. Считала, что в самый счастливый момент должна быть там, у него. И он сам сказал, что вечером они увидятся. Бежала, сломя голову, так быстро, что не разбирала дороги. Неслась по коридорам и не слышала, как хлюпают её насквозь промокшие ноги. Она слышала только звон своего счастливого сердца, чувствовала только свою широкую улыбку и разливающееся в груди тепло. Она влетела в комнату Мальбонте подобно урагану. Вода стекала с неё ручьями, волосы прилипли к лицу, одежда промокла насквозь, но она улыбалась. Она была счастлива. — Ты не представляешь, что там на улице! — закричала она, вбегая. — Ливень! Настоящий ливень! Я вся промокла! — боролась с дверью, стараясь её закрыть, но не могла из-за дрожащих от холода рук. А метис стоял у окна, спиной к ней. Не оборачивался. — Ребята уехали, — продолжала она, не замечая его молчания. — Все. Мими в Ад, Ади туда же, Люций с ними, Сэми в Рай. Мы остались вдвоём. Представляешь? Вдвоём! Непризнанная захлопнула дверь. Отстранилась. Не разуваясь, подошла ближе, вытирая лицо мокрым рукавом. Была настолько промокшей, что с неё капало, не прекращая. — Так когда мы собираем вещи? Когда едем? Я уже придумала, куда хотим. Там есть такой домик... у моря. Небольшой. Белый. С голубыми ставнями. Ты бы видел! Хотя итак увидишь! Она уже протянула руку, чтобы мягко коснуться его плеча. Очень хотела обнять, прижаться к нему, но не хотела пачкать. Итак вся мокрая. — Мальбонте? — позвала девушка. И он обернулся. Его лицо было белым. Бледнее обычного. Глаза — пустыми. В них не было ничего. Только пустота. Только тот самый холод. Только боль, которую он пытался скрыть. Давно Вики не видела таких глаз. С самого того момента, когда умирала в темнице. И эти глаза были обращены вовсе не на неё. Всё остальное время они излучали нежность, любовь, поддержку. Но не тот сырой холод, что был сейчас. — Вики, — сказал он, пресекая шквал эмоций. — Нам нужно поговорить. Непризнанная замерла. Рука повисла в воздухе. Она знала, чем обычно кончаются такие разговоры не понаслышке. И знала, что исход у них очень плохой. Поэтому волнительно сжала руки и заметно стушевалась. — О чём? И метис подошёл к ней. Вплотную. Так близко, что она чувствовала его дыхание. — Всё кончено, — сказал он. Она не поняла. — Что? — Между нами. Всё кончено. Она смотрела на него и не верила. — Ты шутишь, — сказала она. — Это шутка, да? Ади научил тебя шутить? Это не смешно. Он молчал. — Мальбонте, — голос её дрогнул. — Скажи, что это шутка. Он молчал. — Пожалуйста, — прошептала она. — Скажи, что это шутка. Он молчал. — Нет, — сказала она тихо. Это было не возражение. Это было отрицание самой реальности. — Нет… ты не можешь так сказать, — она сделала шаг вперёд, оставляя за собой мокрый след. — Ты… ты не такой. Он не отвёл взгляд. И это было хуже всего. Если бы он отвернулся, если бы он показал хоть малейшее сомнение — она бы зацепилась за это, уцепилась бы, как за спасение. Но он стоял. Прямо. Спокойно. Холодно. — Это не обсуждается, — твердо сказал он. И его голос был ровным. Слишком ровным. Будто ничего не ломалось. Будто ничего не умирало. Сначала в её голове стало не просто тихо — стало пусто так, как бывает только тогда, когда реальность отказывается совпадать с тем, что ты видишь, когда слова не доходят до смысла, когда ты слышишь их, понимаешь каждое отдельно, но не можешь сложить их в одно целое, потому что если сложишь — всё рухнет окончательно. Вики стояла, мокрая до нитки, с прилипшими к щекам волосами, с холодной водой, стекающей по шее и спине, с руками, которые вдруг перестали чувствовать тепло. Смотрела на него так, будто достаточно просто смотреть, достаточно просто не моргать — и всё это исчезнет, отмотается назад, окажется глупой ошибкой, недоразумением, чьей-то злой шуткой. Потому что иначе быть не может, потому что он не может стоять перед ней вот так, спокойно, ровно, без тени сомнения, и говорить такие слова, будто между ними не было ничего. Будто всё, что они пережили, можно вот так — одним предложением — стереть. — Нет, — сказала она тихо, но в этом «нет» было столько упрямства, столько отчаянной веры, что даже воздух, казалось, дрогнул, — Нет, ты не можешь так сказать, ты не можешь просто… — повторяла из раза в раз, пытаясь поверить, пытаясь осознать. Непризнанная запнулась, потому что слова её не складывались в предложения, потому что язык отказывался произносить то, во что разум ещё не верил. Но тем не менее она продолжала: — Ты не такой, ты не можешь быть таким, ты… — снова и снова, снова и снова. Потому что не могла найти оправдания. И она шагнула к нему. Медленно, будто каждый сантиметр давался с усилием, будто она шла не по полу, а по тонкому стеклу, которое вот-вот треснет под ногами. — Посмотри на меня, — попросила девушка уже тише, но в этом «посмотри» была просьба, мольба, почти приказ, потому что если он сейчас отведёт взгляд — это конец, но если посмотрит по-настоящему — он вспомнит, он не сможет так сказать, он не сможет так поступить. Он смотрел. Но не так. И это убивало сильнее всего. Вики вдруг усмехнулась — резко, ломано, почти болезненно, как смеются люди, которым уже больно, но они ещё пытаются удержаться на поверхности, не дать себе утонуть, не дать себе поверить до конца, и этот смех прозвучал чуждо даже для неё самой. — Не обсуждается? — повторила она, будто пробуя это слово на вкус, будто проверяя, насколько оно реально, — Ты сейчас серьёзно? Ты… ты сейчас вот так это заканчиваешь? Просто? Без ничего? Вики подошла ещё ближе, почти вплотную, так, что могла видеть каждую деталь его лица, каждую тень в его глазах, каждое микродвижение, которое могло бы выдать ложь, сомнение, боль — хоть что-нибудь, за что можно зацепиться. — Ты врёшь, — прошептала она, уже не громко, уже почти устало, но с той упрямой уверенностью, которая держит человека на ногах в тот момент, когда всё внутри рушится, — Ты не можешь… ты не можешь просто взять и сказать, что всё это было ошибкой, ты не можешь перечеркнуть это, потому что я помню, потому что это было, потому что ты был там, ты держал меня, ты говорил мне… — её голос сорвался, но она заставила себя продолжить, потому что остановиться — значит признать, — ты говорил, что не отпустишь, ты говорил, что я для тебя… — и дальше стало невозможно, потому что слова начали резать, потому что каждое воспоминание вдруг стало оружием против неё самой. Он сделал шаг назад. Совсем небольшой. Но Вики почувствовала его, как удар. — Всё это было ошибкой, — сказал он. И в этот момент внутри неё что-то сломалось. Громко. Окончательно. Она не сразу поняла, что именно в этот момент внутри неё что-то ломается окончательно, не с треском, не с громким звуком, а тихо, почти незаметно, как ломаются вещи, которые уже были надломлены раньше, просто держались на последнем усилии, и теперь это усилие исчезло, и она повторила это слово: — Ошибкой… — так, будто оно было чужим, будто оно не могло относиться к ним, к тому, что было между ними, к тому, что она чувствовала, — Ты сейчас называешь это ошибкой? В её голосе больше не было злости, не было даже истерики, там была только боль. Чистая, оголённая, без защиты. — Скажи мне тогда, когда именно это стало ошибкой? Когда ты спасал меня? Когда ты держал меня, потому что я боялась закрыть глаза? Когда ты… — она подошла ещё ближе, почти уткнувшись в него, почти касаясь, — Когда ты сказал, что любишь меня? Это тоже была ошибка? Он молчал. И это молчание было хуже любого признания. Слёзы пошли не сразу, потому что сначала было слишком много напряжения, слишком много сопротивления, слишком сильное желание не сломаться прямо здесь, перед ним, не дать ему увидеть, как он её уничтожает. Тело предало её быстрее, чем разум успел что-то придумать, и они потекли — горячие, резкие, неконтролируемые, и она даже не пыталась их остановить, потому что уже не было смысла притворяться сильной. Не перед ним, не сейчас. — Скажи это ещё раз, — прошептала она, и голос её стал тише, почти прозрачным, как стекло перед тем, как разбиться. — Скажи, что ты меня не любишь, — и в этой просьбе было всё — последняя надежда, последний шанс, последняя ниточка, за которую она держалась, потому что если он сейчас не сможет это сказать — значит, всё ещё можно спасти. — Я не люблю тебя. — спокойно сказал метис. И в этот момент всё исчезло. Непризнанная отступила не сразу, а как будто медленно, шаг за шагом теряя опору под ногами, как будто её не оттолкнули, а просто перестали держать, и она начала падать, но падение это было странным — без движения, без крика, только внутрь, только в ту пустоту, которая вдруг открылась внутри неё, и она смотрела на него, не понимая, как человек может так стоять. Как он может не измениться ни на секунду, как его лицо может оставаться таким же, как будто он только что не уничтожил что-то живое, настоящее, настоящее больше, чем всё остальное в её жизни. — Нет… — прошептала она, качая головой, прижимая руки к груди, как будто пыталась удержать там что-то, что уже не удерживается. — Ты врёшь, ты не можешь… ты не можешь так… — и вдруг в ней что-то вспыхнуло, резкое, отчаянное, почти злое, и она шагнула к нему снова, вцепилась в его футболку, сжала так сильно, как будто от этого зависела её жизнь, — Скажи, что ты врёшь! — почти крикнула она, и голос сорвался, стал хриплым, надломленным, — скажи это, скажи хоть что-нибудь, что не разрушает всё, что у нас было! Он не убрал её руки. Не оттолкнул. Не остановил. Просто позволил. Как будто это было последнее, что он может ей дать. А потом он сказал: — Отпусти, Вики, — тихо, но достаточно твердо. В его стиле. И это было хуже любого крика. Девушка не сразу поняла, что он имеет в виду, потому что отпустить его — значит отпустить всё, а она ещё не была к этому готова. Не могла, не хотела, но пальцы всё равно начали разжиматься. Медленно, против её воли. Потому что силы уходили, потому что держаться стало не за что, потому что человек, за которого она держалась, сам от неё отказался. И она отпустила, и руки её повисли, и она стояла перед ним уже не как та, кто борется, не как та, кто пытается спасти, а как та, у кого больше ничего не осталось. — Ты просто… выбрасываешь меня, да? — спросила она тихо, почти беззвучно, и не получила ответа, потому что ответа не было, потому что всё уже было сказано. Мальбонте смотрел на неё. Прямо в глаза. И сейчас она не видела в его обсидиане ничего того, что видела раньше. Не видела любви. Не видела тепла. Только холод. Только безразличие. — Хорошо… — сказала она, и голос её изменился окончательно, стал чужим даже для неё самой, стал пустым, как будто в нём больше не было ни боли, ни злости, ни надежды — ничего. — Если это то, чего ты хочешь… Вики отступила. Шаг, ещё шаг, чувствуя, как с каждым сантиметром расстояния между ними что-то внутри неё окончательно обрывается. — Тогда смотри, — она вытерла слёзы, но они всё равно продолжали течь. — Смотри, как я ухожу, — и в этих словах не было вызова, не было гордости, было только отчаяние, тихое, глубокое, бездонное. Она повернулась. Сделала шаг. Остановилась. Всего на секунду. — Я любила тебя, — сказала она тихо, не оборачиваясь. Не была уверена даже в том, что он это услышал. — по-настоящему. — добавила и продолжила идти. А потом вышла. Дверь закрылась тихо, почти неслышно, но для него этот звук прозвучал так, будто что-то окончательно оборвалось. Он стоял неподвижно, не двигаясь, не дыша, потому что если сделает хоть одно движение — всё станет реальным, окончательным, необратимым. И только когда тишина окончательно заполнила комнату, когда её шаги исчезли за дверью, когда её присутствие осталось только в воздухе, в запахе дождя, в мокрых следах на полу, он позволил себе закрыть глаза. Медленно, тяжело, как будто это требовало больше силы, чем всё, что он сделал до этого, и внутри него не было пустоты — там было слишком много всего, слишком ярко, слишком больно. Её голос, её слёзы, её руки, которые держали его так, будто он был её единственной опорой, и теперь он сам выбил эту опору из-под неё. Он выдохнул. Резко. С болью. И прошептал, почти неслышно: — Прости… Но непризнанная уже не слышала. И это было правильно. Потому что если бы услышала — он не смог бы довести это до конца. Метис подошёл к окну, потому что стоять на месте было невозможно, потому что если остановится — сорвётся. И увидел её — маленькую фигуру под дождём, которая шла, не оборачиваясь, не ускоряя шаг, не прячась от воды, как будто ей уже всё равно, как будто внутри неё уже нет ничего, что можно было бы защитить, и его рука поднялась сама, коснулась стекла, будто это могло сократить расстояние, будто это могло вернуть её обратно, и он тихо, почти беззвучно, сказал: — Я не отпущу. Не ей. Себе. Потому что это была единственная правда, которую он ещё мог себе позволить. Он выбрал потерять её сейчас. Чтобы не потерять навсегда. И это был выбор, который ломал его сильнее, чем всё остальное. Но он всё равно его сделал. И теперь ему оставалось только одно — смотреть, как она уходит, и не иметь права остановить. *** Вики бежала. Не разбирая дороги, не видя ничего перед собой, не чувствуя, куда ступают её ноги, потому что мир вокруг перестал иметь значение в тот самый момент, когда за её спиной закрылась дверь, и всё, что осталось — это глухой звон в ушах, разрывающий грудь крик, который так и не вырвался наружу, и слёзы, которые текли без остановки, смешиваясь с дождём, который хлестал по лицу так сильно, будто сам мир пытался привести её в чувство, вернуть в реальность, но реальности больше не было, была только боль — тупая, острая, всепоглощающая, такая, от которой невозможно убежать, сколько бы ты ни бежала. Она задыхалась. Воздух не доходил до лёгких. Каждый вдох был как через стекло. Каждый шаг — как сквозь вязкую тьму. Мими нет. Ади нет. Сэми нет. Люцифера нет. Никого нет. Только она. Только эта пустота внутри, которая растёт с каждой секундой, заполняет всё, вытесняет мысли, воспоминания, надежду, оставляя после себя только одно — ощущение, что её просто… больше нет, что она бежит не от него, не от его слов, а от самой себя, от той части, которую он только что уничтожил одним спокойным «я не люблю тебя». Она спотыкается. Почти падает. Но не останавливается. Потому что если остановится — почувствует. А если почувствует — не выдержит. Где-то между вдохом и рыданием её рука автоматически ныряет в карман, находит пачку. Ту самую, уже немного размокшую от дождя, но всё ещё целую. И она достаёт сигарету, дрожащими пальцами, почти не видя её сквозь пелену слёз, зажимает между губами, чиркает зажигалкой с третьей попытки, потому что руки трясутся так, будто её бросили в ледяную воду. Делает первую затяжку — резкую, глубокую, отчаянную, словно пытается заполнить этим дымом ту дыру внутри, которая разрастается, ломает рёбра изнутри, не даёт дышать. Ментол обжигает. Охлаждает. И это странно — чувствовать хоть что-то, кроме боли. Она выдыхает дым. И в этот момент всё рушится окончательно. Потому что память не спрашивает разрешения. А вместо холодного дождя и мокрой темной улицы появляется светлый Париж. Тёплый свет. Огни. Его нежный голос. — Во Франции есть традиция… Непризнанная помнит, как сидела, укутавшись в плед. Помнит, как он смотрел в окно, как его профиль освещался огнями, как он говорил спокойно, тихо, почти не глядя на неё, но она слушала каждое слово, потому что это был он, потому что рядом с ним даже самые простые вещи становились важными, живыми, настоящими. И она помнит, как он поднялся, как вернулся с этой дурацкой веточкой омелы, как повесил её, как взял её на руки — легко, будто она ничего не весила, будто она была чем-то естественным в его руках, и как поставил под неё, как сказал «с новым годом», и как посмотрел… Этот взгляд. Этот чёртов взгляд. В котором было всё. Разрешение. Вопрос. И ответ одновременно. И их поцелуй. Неловкий. Первый. Настоящий. Тот, после которого всё изменилось. Тот, после которого она уже не могла быть прежней. И она тогда улыбалась. Светло. Счастливо. Живо. Дым вырывается из её лёгких резким, рваным выдохом, почти всхлипом, потому что воспоминание обрывается так же резко, как он оборвал их сейчас, и она качает головой, будто пытается вытолкнуть это из себя, стереть, забыть, но не получается, потому что следующее уже накрывает. Врачебный кабинет. Холодный кафельный пол. Её ноги, которые не слушаются. Её паника. — Я не чувствую… И его руки. Тёплые. Сильные. Уверенные. Он держал её. Не давал упасть. Не позволял сдаться. — Ещё раз. И она вставала. Падала. Снова вставала. Потому что он смотрел. Потому что в его глазах было это чёртово «я верю в тебя», и она верила тоже, потому что если он верит — значит, она может, значит, она справится, значит, она не одна. Она чувствовала его пальцы. Помнила каждое движение. Каждое «осторожно». Каждое «ты сможешь». И она смогла. Потому что он был рядом. — Ты сможешь… — вырывается у неё вслух, но голос ломается, превращается в хрип, и она делает ещё одну затяжку, слишком глубокую, слишком резкую, и закашливается, сгибаясь пополам прямо под дождём, но даже это не останавливает, потому что внутри всё равно больнее. И снова. Темнота. Хранители. Кровь. Холод. Страх, сковавший всё вокруг. Она почти не помнит, как держалась. Но помнит его. Как он появился. Как поднял её. Как прижал к себе. Как сказал: «Она уходит с нами». Как шёл. Сквозь всё. Сквозь них. Сквозь смерть. Сквозь невозможное. Ради неё. И она тогда смотрела на него, едва живая, едва дышащая, и понимала — он не отпустит. Никогда. Ни за что. — Я здесь, — сказал он тогда. И она поверила. Как дура. Как самая настоящая дура. Сигарета догорает почти до фильтра, обжигая пальцы, но она не сразу это чувствует, не сразу реагирует, потому что в голове вспыхивает ещё одно воспоминание — первое, самое первое, когда она только увидела его, когда ещё ничего не было, когда всё только начиналось. Он стоял, высокий, холодный, невозможный, с этими чёрными глазами, в которых хотелось утонуть и от которых хотелось бежать одновременно, и она тогда уже чувствовала, что это плохо закончится, что такие, как он, не приходят в жизнь просто так, что такие, как он, ломают, оставляют после себя пустоту, но всё равно шагнула навстречу, всё равно вложила свою руку в его, всё равно позволила этому случиться, потому что не могла иначе, потому что уже тогда всё было решено. И она помнит его запах. Лес. Холод. Река. Она чувствует его даже сейчас. Сквозь дождь. Сквозь дым. Сквозь боль. — Какая же я дура… — шепчет она, и голос её тонет в шуме дождя, но ей не нужно, чтобы кто-то слышал, потому что это правда, от которой не спрятаться. И последнее. Самое тихое. Самое домашнее. Пакеты. Шоколад. Её колени на холодном полу. Записка. «Чтобы не падала. М.» Она тогда плакала. Но это были другие слёзы. Тёплые. Живые. Счастливые. Потому что кто-то о ней думал. Кто-то заботился. Кто-то был рядом, даже когда его не было. И этот кулон. Она нащупывает его сейчас. Под одеждой. Пальцами. Сжимает. Сильно. До боли. Как будто он может вернуть его обратно. Как будто это ещё что-то значит. Она резко выбрасывает окурок. Он падает в лужу. Шипит. Гаснет. Как всё остальное. И в этот момент она больше не может бежать. Ноги подкашиваются. И она падает. Прямо в мокрый асфальт. На колени. Руки упираются в землю. Пальцы скользят. Она не пытается встать. Не пытается удержаться. Просто остаётся там. Под дождём. Который уже не чувствуется. Потому что внутри холоднее. Гораздо холоднее. И тогда она кричит. Не громко. Не истерично. А так, как кричат, когда уже всё кончилось. Когда не осталось ни сил, ни надежды, ни смысла сдерживаться. Этот звук рвётся из груди, ломает горло, тонет в дождe, но она кричит, потому что если не закричит — задохнётся. Потому что если оставит это внутри — умрёт. А потом… Становится тихо. Она сидит. Под дождём. С опущенной головой. С руками, которые больше не держат ничего. И впервые за всё время понимает: Он не вернётся. Не сейчас. Может быть, никогда. И от этой мысли становится не больно. Хуже. Пусто. Как будто из неё вытащили душу и оставили только тело, которое всё ещё дышит по привычке. Она закрывает глаза. И шепчет. Едва слышно. — Я всё равно люблю тебя… Но ответа нет. И не будет. *** Мальбонте пил. Он не помнил, сколько бутылок опустело. Две? Три? Четыре? Глифт обжигал горло, но он не чувствовал. Он хотел забыть. Забыть её глаза, когда она смотрела на него с надеждой. Забыть её голос, когда она просила его не уходить. Забыть её слёзы за дверью. Но он не мог. Он сидел на полу кухни, прислонившись спиной к стене, и смотрел в пустоту. Бутылка была в руке, почти пустая. Он поднёс её к губам, сделал последний глоток, и она выпала из ослабевших пальцев, покатилась по полу, звеня стеклом. — Прости, — прошептал он. — Прости, Вики. Но она не слышала. Он закрыл глаза, и перед ними встало её лицо. Улыбающееся. Счастливое. Живое. Он вспомнил, как она впервые вошла в его комнату, с бутылкой глифта в одной руке и двумя бокалами в другой. Как она смеялась, когда Ади рассказывал свои дурацкие истории. Как она плакала, когда рассказывала о своём прошлом. Как она сказала: «Я люблю тебя». Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Кровь выступила на коже, но он не чувствовал. — Это ради неё, — повторил он снова. — Это ради неё. Но слова звучали пусто. Как оправдание. Как ложь, которую он говорил себе, чтобы не сойти с ума. Он встал. Шатаясь, как пьяный, подошёл к раковине, открыл кран. Холодная вода ударила по лицу, но не отрезвила. Он смотрел на своё отражение в зеркале и не узнавал себя. Чёрные глаза, которые когда-то видели только её, теперь были пустыми. — Ты сделал правильный выбор, — сказал он себе. — Ты спас её. Но голос внутри кричал, что это неправда. Он вернулся в комнату. Упал на кровать — ту самую, где ещё хранился её запах. Прижался лицом к подушке, вдыхая ваниль и табак. — Я люблю тебя, — прошептал он. — Я люблю тебя, Вики. Она не слышала. И это было хорошо. Это было правильно. *** Вики лежала на полу и смотрела в потолок. Время шло. Шло вопреки всему. Даже когда любое движение секундной стрелки причиняет боль вселенского масштаба. Идет неровно: то несётся галопом, то застывает на несколько часов, то тянется подобно меду. Но оно всё же идет. Комната была тёмной. За окном давно стемнело, дождь всё ещё лил, барабаня по стеклу, но она не зажигала свет. Ей было всё равно. Она лежала не на кровати, а на холодном полу, свернувшись калачиком, и чувствовала, как боль пульсирует в каждой клеточке тела. Не физическая. Другая. Та, которую не залечить таблетками. Даже теми, которые когда-то давно принес метис. Она сжимала в руке кулон — тот самый, который он подарил ей. Маленькая серебряная капелька на тонкой цепочке. Она прижимала его к губам и шептала: — Зачем? Зачем ты это сделал? Ответа не было. Она вспомнила его лицо, когда он говорил ей эти слова. Пустое. Холодное. Чужое. Как будто он был не он. Как будто кто-то другой говорил его голосом. — Ты не мог, — прошептала она. — Ты не мог так просто взять и уйти. Не после всего. Она вспомнила его руки. Его губы. Его глаза, которые смотрели на неё с любовью. И его глаза сегодня — пустые, как у незнакомца. — Почему? — прошептала она. И вдруг её осенило. Она вспомнила, как он был отстранённым сегодня утром. Как он не смотрел на неё. Как он избегал её взгляда. Как он поцеловал её у двери — как прощание. — Ты знал, — прошептала она. — Ты знал, что сделаешь это. С самого утра. Слёзы снова потекли по её щекам. — Зачем? Зачем ты это делаешь? Она закрыла глаза и провалилась в сон. Тяжёлый, без сновидений, полный темноты и боли. Пол в комнате гладкий, холодный, деревянный. Волны холода и волны боли накрыли с головой. И Вики словно лежала под пуховым одеялом. Она проснулась от того, что солнце светило в окно, а тело отзывалось неприятной ноющей болью. Вики по-прежнему лежала на полу, и всё тело ужасно болело. Спина затекла, шея затекла, ноги онемели. Она не помнила, как уснула. Помнила только его лицо. Его слова. Его пустые глаза. Она села, чувствуя, как голова кружится. В комнате пахло сигаретами и дождём. Пепельница была полна, окурки валялись на полу, на столе, на подоконнике. Она посмотрела на себя. Одежда была всё ещё мокрой. Волосы полусырые, спутаны, лицо опухло от слёз. Непризнанная встала. Шатаясь, подошла к окну, открыла его. Холодный воздух ворвался в комнату, и она глубоко вдохнула. За окном было утро. Снег растаял, дождь перестал, но небо было серым, как её душа. — Ты слышал, — прошептала она. — Ты слышал, как я плачу. И не открыл. Она не знала, сможет ли когда-нибудь простить его. Она не знала, сможет ли когда-нибудь забыть.