Падение начинается с двоих

Первый день она не вставала с пола. Вики лежала там, где упала — на холодном деревянном полу своей комнаты, свернувшись калачиком, обхватив колени руками так крепко, будто пыталась удержать себя в собственном теле, будто если разожмёт пальцы — развалится на части, рассыплется, исчезнет, и, возможно, это было бы даже легче, потому что то, что происходило внутри, нельзя было назвать жизнью. Это нельзя было назвать даже болью в привычном смысле, это было что-то более глухое, более вязкое, как будто кто-то вырвал из неё центр, оставив только оболочку, которая продолжала дышать по инерции, не понимая зачем; Боня валялся рядом, прижавшись к её спине, его мягкая ткань касалась её сквозь тонкую одежду, но она этого не чувствовала, не реагировала, не двигалась, потому что всё её внимание, вся её сущность были заперты внутри одного бесконечного цикла — его голос, его взгляд, его слова, снова и снова, без паузы, без возможности остановить, перемотать, изменить хоть что-то. «Всё кончено». Они звучали в голове с одинаковой интонацией, одинаково ровно, одинаково холодно, как будто он до сих пор стоял перед ней и говорил это прямо сейчас. От этого невозможно было отгородиться, потому что даже если она закрывала глаза — он не исчезал, наоборот, становился ближе, чётче, живее, но не тем, каким был в последний раз, а прежним, настоящим, тем, у которого были тёплые глаза, едва заметная улыбка, руки, которые всегда знали, как держать её так, чтобы она не боялась, и губы, которые целовали не один раз, не случайно, не по ошибке — а потому что это было правдой. Она не ела. Не пила. Не двигалась. Иногда моргала. Иногда делала вдох глубже. Но это не было жизнью — это было существованием на границе между «ещё есть» и «уже нет», и время перестало иметь значение, потому что не было ни утреннего света, ни вечерней темноты — только одна сплошная серость, в которой всё сливалось в одно. Единственным ориентиром оставалось то, как часто его слова возвращались, как сильно они били, как глубоко они проваливались внутрь. Кулон она не выпускала. Пальцы побелели от напряжения, но она держала его, как якорь, как последнее доказательство того, что это всё не было выдумкой, что это было, что он был, что он не мог просто взять и… нет, не мог, не мог, не мог. — Зачем… — прошептала она однажды, почти беззвучно, так тихо, что сама едва услышала. — Зачем ты это сделал… Ответа не было. Не через час. Не через два. Не через вечность, в которую превратился этот день. И где-то под конец она перестала ждать. Потому что ждать — значит надеяться. А надежда исчезла раньше всего. На второй день она перебралась на кровать. Не потому, что захотела. Не потому, что решила встать. Просто тело больше не выдерживало пола — спина ныла, мышцы затекли, холод пробрался глубже, чем кожа, и в какой-то момент она просто перевернулась, с трудом подтянулась, зацепилась пальцами за край матраса и оказалась на кровати, не чувствуя победы, не чувствуя облегчения, не чувствуя вообще ничего, кроме всё той же пустоты, которая теперь переместилась вместе с ней. Она лежала на боку. Лицом в подушку. И там был его запах. Слабый. Почти исчезнувший. Но всё ещё различимый. Лес. Хвоя. Холод. И что-то ещё, что нельзя назвать словами, но можно узнать из тысячи. Она вдохнула. Сильно. Жадно. Ещё. И ещё. Пока лёгкие не начали болеть, пока не закружилась голова, пока мир не поплыл, и тогда слёзы снова пошли — не как раньше, не резко, а медленно, тяжело, как будто даже они устали выходить, но всё равно текли, потому что другого выхода не было. Непризнанная плакала, не двигаясь, не издавая звуков, просто позволяя этому происходить, пока не осталось ничего — ни слёз, ни сил, ни даже желания плакать дальше. Потом она уснула. Не потому, что захотела. А потому что организм просто отключился. На третий день она встала. Не по желанию. По необходимости. Тело напомнило о себе — болью, тяжестью, головокружением, слабостью, которая стала почти физической, и она поднялась, медленно, держась за стену, потому что ноги подкашивались, потому что равновесие потерялось, потому что она сама перестала чувствовать, где заканчивается она и начинается пространство вокруг. В ванной она посмотрела в зеркало. И не узнала себя. Перед ней стояла тень. С бледной кожей, серой, почти прозрачной, с глазами, которые потеряли глубину, стали пустыми, потухшими, окружёнными тёмными кругами, с губами, сухими, потрескавшимися, с волосами, спутанными, безжизненными. Это была не она. И это было даже не страшно. Это было… безразлично. Девушка отвернулась. Потому что смотреть было не на что. Возвращаясь, она не дошла. Споткнулась. Упала. Но даже это не вызвало реакции. Она просто осталась там, где оказалась — на чужой кровати, среди чужого запаха, который казался почти агрессивным после того, к которому она привыкла, но ей было всё равно, потому что в этом состоянии разницы уже не существовало. Сигарет не было. Но идти за ними она не собиралась. Вообще ничего не собиралась. Просто лежала. И снова уснула. На четвёртый день она открыла окно. Это было первое действие, которое можно было назвать осознанным, хотя и оно не несло в себе смысла. Это было скорее механическое движение — в комнате стало душно, запах слёз, дыма и затхлого воздуха накопился настолько, что дышать стало тяжело, и она просто подошла, открыла, позволила холодному воздуху ворваться внутрь. Снег. Белый. Тихий. Красивый. И он напомнил. Скамейку. Сад. Его голос. «Можешь называть меня Бонтом». А потом воспоминания накрыли. Все сразу. Первый взгляд. Первое прикосновение. Ключ. Шоколад. Вальс. Его руки. Его голос. Париж. Омела. Поцелуй. Счастье. Настоящее. Живое. И это было почти невыносимо — не потому, что больно, а потому что контраст стал слишком большим, слишком резким, слишком… окончательным. — Я люблю тебя… — прошептала она в пустоту, не ожидая ответа, потому что уже знала, что его не будет, — я люблю тебя, Бонт… Слёзы текли. Без остановки. Как фон. Как шум. Как часть её теперь. На пятый день стало невыносимо. Кругом были вещи Мальбонте. Кулон, Боня, ключ, кофта, запах его энергии… Он был везде. Был рядом. И это сводило с ума. И сигареты не появились. Три пачки были скурены в первый же день, а поперек горла продолжала стоять не стойкая мята, а невыносимый лес. И невыносимая река. Непризнанная села за стол. Отодвинула всю косметику в сторону. Взяла лист бумаги. Ручку. Написала Мими. Почерк вышел корявым, некрасивым, мелким и без наклона, с едва различимыми буквами. «Мими, скучаю. Можно к тебе? Вики.» Свернула бумагу в несколько раз, прочитала заклинание для отправки письма. Оно мгновенно исчезло, оставив за собой только пустоту. А потом Вики снова легла. На этот раз на кровати демоницы. Зарылась в её одеяло, накрылась с головой. Протяжно замычала, прежде чем снова уснуть. Ответ пришёл через несколько часов. Мими прислала письмо с золотой печатью — адской, с выжженным знаком их дома. Внутри было всего несколько строк: «Дура, конечно, приезжай. Ждём. Ключ под ковриком. Шучу. Я встречу. Целую, Мими». Непризнанная покрутила бумажку в руках. Потом хмыкнула. Приняла, как данность и кинула на пол. Улыбаться не хотелось. И радоваться тоже. Она собрала вещи. Немного. Только самое необходимое. Кулон на шею. Боню в сумку. Ключи от комнаты в карман. Остальное оставила. Она вышла из комнаты и спешно пошла по коридору. *** Первый день он не спал. Мальбонте сидел в своей комнате у окна, там же, где она стояла несколько часов назад — мокрая, дрожащая, с глазами, полными жизни, веры, любви, той самой любви, которую он только что собственными руками уничтожил, раздавил, вырвал из её груди. Теперь это место в пространстве, этот участок пола, этот воздух — всё было пропитано ею настолько, что становилось почти невыносимо находиться здесь, но он не двигался, не уходил, не позволял себе ни малейшего шага назад, потому что если он встанет, если сделает хоть одно лишнее движение — это будет означать слабость, а слабость сейчас равна смерти. Её смерти, а этого он не допустит. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Он сидел, положив локти на колени, сцепив пальцы в замок, уткнувшись в них лбом, и смотрел в пустоту так долго, что границы реальности начали размываться, а время перестало существовать как категория, потому что в его голове всё происходило одновременно — она в дверях, её голос, её «пожалуйста», её слёзы, её дыхание, её взгляд, который сначала не верил, потом ломался, потом гас. Он видел это, видел каждую стадию, каждую трещину, каждое разрушение, и стоял, и молчал, и не сделал ничего, чтобы остановить это, хотя мог, чёрт возьми, мог, достаточно было одного слова, одного движения, одного «подожди» — и всё было бы иначе. Но он не сказал. И теперь это было единственное, что имело значение. Он не плакал. Не кричал. Не бил стены. Он просто сидел. И позволял этому происходить внутри. На второй день он вышел из комнаты. Не потому, что хотел. Потому что должен был. Мир не остановился. И Фенцио просил зайти когда будет время. Кто ж знал, что теперь его в разы прибавилось. Школа продолжала жить. Ангелы и демоны продолжали ненавидеть друг друга. Конфликты были уже в школьных коридорах, на уроках, на переменах, из-за какой-то мелочи. Выбешивало. И где-то среди всего этого была она. Без него. И это было правильно. Так должно было быть. Так безопаснее. Метис повторял это себе снова и снова, как мантру, как заклинание, как единственный способ удержать контроль, потому что если он перестанет в это верить — всё рухнет, и он пойдёт за ней, найдёт её, возьмёт за руку и скажет правду, и тогда всё, ради чего он это сделал, потеряет смысл. Он видел её. Издалека. В окне на следующий день. Проверял школу на внешние повреждения по просьбе директора. И пролетал мимо окна её комнаты. Вики шла, держась за стену, медленно, неуверенно, и в каждом её шаге была не та упрямая сила, к которой он привык, а пустота, отсутствие, как будто тело двигалось, а внутри никого не было. Она была в тех же спортивных штанах и в той же футболке. С наспех завязанным высоким хвостом. Шла, пошатываясь. С закрытыми глазами. А потом споткнулась и рухнула на кровать. Мальбонте остановился. На секунду. Буквально на одну. И этого хватило, чтобы внутри что-то дёрнулось так резко, что на мгновение он почти потерял контроль. Почти. Но он отвернулся. И полетел дальше. Потому что не имеет права. Потому что если подойдёт — разрушит всё. Потому что если заговорит — она поверит. А она не должна. На третий день метис перестал подходить к окну. Потому что знал — она может быть там. Может выйти. Может увидеть его. И он ждал. Ждал, что она придет. Знал, что она не выдержит и когда-нибудь покажется в окне. И это знание было хуже, чем незнание, потому что превращало каждый момент в выбор — посмотреть или не посмотреть, увидеть или отвернуться, быть рядом или остаться в стороне, и каждый раз он выбирал второе, каждый раз отрезал себя от неё заново, каждый раз делал то же самое, что в тот вечер, снова и снова, будто одного раза было недостаточно. Он не заходил в её комнату. Не подходил к двери. Но останавливался в коридоре. Иногда. Ненадолго. Секунды. Слушал. Тишину. И уходил. В ночь с третьего на четвертый он не выдержал. Вышел на улицу. Взлетел. И остановился у её окна. Прижался к стеклу. Непризнанная спала. Под одеялом, зарывшись в кровати Мими. Сжимала пальцами покрывала и периодически закусывала губу. Не ворочалась. Спала на спине, в одной позе. Мальбонте не задерживался. Смотрел на неё несколько минут, потом улетел к себе. Лег на кровать. Закрыл глаза. Сон не шел. На четвёртый день он начал терять контроль. Не внешне. Снаружи он был тем же — холодным, собранным, непроницаемым, тем самым, которого боялись, уважали, избегали. Но внутри… Внутри всё трещало. Каждая мысль о ней была как удар. Каждое воспоминание — как лезвие. Париж. Омела. Её смех. Её голос. Как она смотрела на него, когда впервые встала на ноги. Как сжимала его руки, боясь упасть. Как доверяла. Безоговорочно. И это доверие он уничтожил. Сам. Осознанно. Не потому что не любил. Потому что слишком любил. И это было хуже всего. Потому что не было врага. Не было виноватого. Был только он. На пятый день он видел, как она идёт к расщелине Ада. Мальбонте стоял у окна своей комнаты, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. Он видел её силуэт на снегу — маленький, хрупкий, с чемоданом в одной руке и сумкой через плечо. Он видел, как она идёт, не оглядываясь. Не оборачиваясь. Не прощаясь. Он знал, что она уйдёт. Знал, что это правильно. Но сердце — глупое, живое, настоящее — кричало. Оно кричало, чтобы он выбежал следом. Чтобы схватил её за руку. Чтобы сказал: «Не уходи. Я передумал». Но он не выбежал. Он стоял у окна и смотрел, как она подходит к расщелине, как останавливается на секунду, как смотрит вверх — туда, где было его окно. Он знал, что она не видит его. Но он видел её. Она шагнула в темноту и исчезла. Мальбонте стоял ещё долго. Потом вышел из комнаты. Пошёл в её комнату. Дверь была открыта. Он вошёл. Комната была пустой. Но вещи стояли на своих местах, словно хозяйка комнаты вот-вот вернулись. Книги на полках, духи на столике, заколки в ящике. Всё на месте. Но её не было. Он подошёл к столу. Увидел письма. Одно — от Мими. Другое — недописанное, на котором было только: «Прости, что...» Он не дочитал. Спрятал письмо в карман. Вышел. Закрыл дверь. Метис знал, что она в безопасности. В Аду. Среди демонов. Среди своих друзей. Там, где война не достанет её. Там, где она будет в порядке. Он повторял это себе, как мантру. Как заклинание. Как молитву. Но легче не становилось. *** Вики вышла из расщелины и оказалась в другом мире. Ад не был похож на то, что она представляла. Не было огня, серы, криков грешников. Был город. Красивый, старый, с каменными мостовыми, высокими шпилями и домами, которые лепились друг к другу, как в старых европейских кварталах. Небо было тёмно-красным, как закат, который никогда не кончается. В воздухе пахло дымом и корицей. — Вики! — закричала Мими, бросаясь к ней. — Ты приехала! Вики аккуратно поставила чемодан рядом с собой. Распахнула руки для несущейся к ней демонице. Та с удовольствием влетела туда. Обвила руками талию непризнанной и прижала к себе. Они обнялись. Крепко, по-настоящему. — Ты как? — спросила Мими, заглядывая в глаза. Прищурилась, разглядывая потерявшиеся аквамарины. — Нормально, — соврала Вики. Отвела глаза и посмотрела на одежду подруги. Сегодня Мими была в необычной для неё одежде: её фигуру обличал прекрасный темно-синий кожаный комбинезон с шортами и топом на толстых бретелях. Прекрасно очерчивал талию, подчеркивал округлые бедра, визуально удлинял силуэт. Небольшое декольте придавало демонице свой определенный шарм, а высокий заплетенный хвост открывал её белёсое чистое лицо. — Врёшь. — цокнула подруга и невольно скрестила руки на груди. — Знаю. — пожала плечами непризнанная. И больше ничего не сказала. Мими тяжело вздохнула, взяла её за руку и повела по городу. — Пошли. Родители ждут. Очень хотели с тобой познакомиться. Дом Мими стоял на холме, в окружении старых дубов, листья которых были чёрными, как уголь. Сам дом был большим, каменным, с высокой крышей и огромными окнами, из которых лился тёплый свет. — Мама! Папа! — закричала Мими, вбегая внутрь. — Она приехала! Из гостиной вышел мужчина. Высокий, широкоплечий, с тёмными волосами и прелестными золотыми глазами. На нём был домашний пушистый свитер, но в его осанке чувствовалась сила. Воин. Даже без доспехов. — Виктория, — позвал он, протягивая руку. — Мамон. Отец этой бестии. — Я не бестия, — возразила Мими и недовольно уперла руки в бока. — Бестия, — повторил он с нежной отеческой улыбкой. — Она мало чем отличается от тебя, ma cuatantico. — ответил мягкий женский голос. Из кухни вышла женщина. Высокая, стройная, с короткими кудрями темными волосами и яркими голубыми глазами. Мими была её маленькой копией. В её правой ладони уместилась курительная трубка, по механизму сильно напоминающая кисеру. — Какая прелестная девочка, — улыбнулась женщина и подошла к непризнанной поближе. А потом раскрыла руки для объятий. — Элиза, — представилась она, обнимая Вики. — Добро пожаловать в наш дом, Вики. — Спасибо, — скромно сказала Вики. Неловко обняла в ответ. От Элизы пахло сладко. Смесью восточной розы, фрезии и даже розового перца. Чуть позже проступили ноты груши, пачули и кофе. Сладко. Пряно. — У нас есть кот, — тихо добавила Элиза. — Сеир. Он чёрный, красивый и очень наглый. Не удивляйся, если он залезет к тебе в постель в первую же ночь. — Я привыкла к наглости, — сказала девушка, косясь на рядом стоящую Мими. — Это я наглая? — возмутилась та и недовольно сложила руки на груди. — Очень, — подтвердил Мамон. Элиза рассмеялась. Потом поднесла к губам свою трубку. Затянулась. Блаженно закатила глаза и медленно выдохнула. Вики безразлично наблюдала за тем, как дым медленно клубится и выходит наружу. Думала о том, как сильно ей тоже хочется закурить. Тоже хочется также блаженно прикрыть веки и вдыхать сладкий дым. Забивать им свои легкие. Элиза, заметив затуманенные глаза непризнанной, только довольно хмыкнула и протянула трубку ей. — Куришь, Вики? — улыбчиво спросила она. — Я… — замешкалась девушка, но трубку не взяла. Чужое не хотелось. Хотелось свое. — Не курит. Мам, прекрати. — недовольно зашипела Мими, на что женщина закатила глаза и затушила трубку. — Вики, пойдем, я покажу тебе твою комнату. — и двинулась к красивой витиеватой лестнице. Они поднялись наверх. Комната Вики была большой, светлой, с окном во двор, где росли чёрные дубы. Рядом — комната Мими. Девушки переглянулись. Элиза же, заметив это движение, поспешила ретироваться на кухню, готовить ужин. Когда девушки остались вдвоем, Мими запрыгнула на большую двуспальную кровать, зацепив с собой Вики. Они рухнули на матрас. Крепко обнялись. — Ну, — сказала демоница. — Рассказывай. Девушка рассказала. Всё. Про Париж. Про их счастье. Про его отстранённое утро. Про поцелуй у двери. Про слова «всё кончено». Про слёзы за дверью. Про те последние пять дней. Мими слушала, не перебивая. Считывала каждую эмоцию подруги, видела её застывшие в уголках глаз слёзы. И кулаки её сжимались. С каждым словом, с каждой слезой, с каждым всхлипом. А когда непризнанная плавно завершила рассказ, то демоница, не раздумывая, прижала её к себе. Обняла обеими руками так крепко, что на секунду Вики перестала дышать. А потом зашлась в беззвучном рыдании. — Он сказал почему? — спросила Мими, мягко поглаживая золотистые пряди подруги. — Нет. — всхлипнула Вики. — И ты не спросила? — удивилась девушка. Подавила в себе рык отчаяния. — Я… Не помню. Много чего говорила. А он молчал. Все время. — продолжала рыдать шатенка, спрятав лицо где-то в ключице подруги. — Долбаеб, — тяжело выдохнула Мими. — Сказочный долбаеб. — Он хотел как лучше, — тихо сказала Вики. — Лучше для кого? — вдруг рыкнула демоница. Не на Вики. Хотела донести этот вопрос прямиком до метиса. — Для меня. — продолжала оправдываться девушка. — А для него? — злилась Мими. Вики замолчала. Закрыла глаза и снова всхлипнула. Слезы шли. Боль не уходила. Дыра в груди не убиралась. — Вот и я о том, — пробубнила брюнетка. Но всё также продолжала крепко обнимать подругу. Гладила, успокаивала, не отталкивала. Больше не говорили. Не знали о чем. Не знали как комментировать. А спустя несколько минут гнетущую паузу вновь заполнила Мими. — Не знаю, как тебя развлечь, — сказала она. — Но попробую. Собирайся. Завтра идём гулять. — Куда? — удивлённо спросила непризнанная. — Куда глаза глядят. Ади и Люцифер будут с нами. Может, Сэми отпустят. Может, домой к кому-то заявимся. — Как там ребята? — тихо спросила Вики. — Да что с ними будет? Живут, пьют, смеются и плачут. Ничего нового. Вики улыбнулась. Впервые за пять дней — по-настоящему. — Хорошо, — сказала она. — Я иду. — Дурочка. Я тебя и не спрашивала. — хихикнула брюнетка. — Пойдем, мама ужин приготовила. А потом нас ждет вечер вместе! И девушки вышли из комнаты, обсуждая интересную жизнь в Аду, места, которые необходимо посетить и даже то, где будут проходить ночевки. А следующие дни прошли как в тумане. Мими таскала Вики по всему Аду. Они ходили по старым улочкам, заходили в маленькие кафе, где пахло корицей и шоколадом, сидели на набережной тёмно-красной реки и смотрели на воду, которая текла медленно, как расплавленный металл. Веселились с ребятами. Ади был в своей стихии. Он показывал им свои любимые места — старую библиотеку, где хранились книги по демонологии, заброшенную башню, с которой открывался вид на весь город, и подвал, где, по его словам, жил призрак его прабабушки. — Она не призрак, — вздыхал Сэми, который приехал навестить их на выходные. — Она просто старая и любит спать в подвале. — Она призрак, — настаивал Ади. — Я видел, как она проходит сквозь стены. — Она ходит в туалет ночью. — аргументировал ангел. — Сквозь стены? — продолжал гнуть своё демон. — Дверь была открыта. — Сэми пожал плечами в ответ. — Не была. — Была. — Не была. — Ади, — подал голос Люцифер. — Что? — Заткнись. Ади заткнулся. А потом, как ни в чем не бывало, повел друзей по новым и новым местам. Люцифер впустил всех в свой замок. Успел показать щенков Цербера и даже давал подержать на руках особенно спокойных. А потом проводил экскурсию по своему дому, показывал свою комнату и уже планировал ночёвку. А потом показал хороший местный бар, где ребята застряли до поздней ночи. Мими же, свою очередь, успела провести непризнанную по местным ателье, парикмахерским, салонам одежды и даже сводила в спа. Потом Вики все же уломала друзей на то, чтобы прошвырнуться по местным продуктовым. Ей была жизненно необходима очередная пачка сигарет и шоколад — «ну так, на случай если приступ будет». С ними Вики вовсе забыла о своей гипотонии, перестала принимать лекарства, купленные метисом несколько недель назад. Уже вовсю летала и разрабатывала свои крылья. Смеялась. Смеялась по-настоящему, от души. И забывала. На минуту. На час. На день. Но ночью, когда все засыпали, она оставалась одна. В своей большой, красивой комнате. С чёрными дубами за окном. С котом, который забирался к ней на соседнюю подушку и мурлыкал, как маленький двигатель. Непризнанная периодически доставала кулон. Сжимала его в руке. Шептала в темноту: — Где ты? Ты думаешь обо мне? Тебе тоже больно? Она знала ответ. Но всё равно спрашивала. Каждый вечер, перед сном. *** Мальбонте не спал. Он сидел в своей комнате, доверху заваленной книгами. Книга Судеб лежала перед ним, раскрытая на странице, которую он перечитал сотни раз. Истинное пророчество. Оно говорило о равновесии. О связи. О том, что они — одно целое. — Ничего нового, — скучно сказал Фенцио, сидя напротив. — Мы это уже знаем. — Знаем, — согласился Мальбонте. — Но не понимаем. — Что ты хочешь понять? — безразлично спросил ангел и устало откинулся на спинку стула. — Как это остановить. Как предотвратить войну. Фенцио посмотрел на него. Приподнял брови в изумлении. — Ты хочешь остановить войну? — удивлённо спросил он. — Я хочу остановить её боль. На этом всё. — твердо ответил метис. Замолчал, глядя на реакцию собеседника. Фенцио опустил глаза. Задумчиво почесал подбородок. — Она уехала, — сказал Мальбонте. — В Ад. К Мими. — Я знаю. — кивнул ангел. — Ты знаешь? — Я всё знаю, — вздохнул Фенцио. — Я ангел. Это моя работа. — Ты знаешь, как она? — резко спросил парень. Несвойственно себе быстро и с явным волнением. — Плохо. Но держится. — ответил учитель. Устало прикрыл глаза. Мальбонте сжал кулаки. Вытянул губы в тонкую линию. Заметно напрягся. — Это моя вина. — Это твой выбор. — Выбор, который сделал её несчастной. — Выбор, который спас ей жизнь. — Пока что, — сказал Мальбонте. — А если война начнётся здесь? Если она дойдёт до Ада? Фенцио не ответил. Мальбонте встал. Подошёл к окну. За ним был школьный двор, пустой, заснеженный, безлюдный. — Я должен быть там, — сказал он. — С ней. — Не можешь. — Знаю. Он смотрел на снег и думал о ней. О её улыбке. О её смехе. О её глазах, которые смотрели на него с любовью. — Я люблю тебя, Вики, — прошептал он. — Прости. Снег падал, заметая следы. *** Через несколько дней Вики проснулась не от того, что наступило утро. Не от мягкого мелодичного «Просыпайся, милая!» от Мими. И не от смешного мурлыканья на ухо от Сеира. Она проснулась от взрыва. Громкий, оглушительный грохот разорвал тишину, заставив стены дрогнуть, а окна задребезжать. Она механически вскочила с кровати, не понимая, где находится, что происходит, кто она. Кот, который спал у неё на подушке, сорвался с места, громко мяукнул и испуганно вылетел в коридор. В распахнутую дверь её комнаты. А через пару секунд в дверном проеме показался силуэт демоницы. — Вики! — закричала Мими, вбегая в комнату. — Вики, вставай! Бегом! — Что случилось? — спросила Вики, натягивая первую попавшуюся одежду. Дрожащими пальцами стянула свою атласную темную ночнушку и надела громадную разношенную футболку. На ноги быстро нацепила домашние шорты, что были неаккуратно повешены на резной спинке кровати. — Не знаю! Взрывы! Где-то наверху! — взволнованно кричала Мими. Второй взрыв разрезал паническую тишину, что повисла на какие-то пару секунд. Сильнее первого. Стены задрожали, с потолка посыпалась штукатурка. Люстра закачалась. А Вики вскрикнула и подбежала к подруге. Та грубо схватила её за руку и побежала по коридору к лестнице. Быстро, по памяти, не думая. Девушки неслись по ступеням, сломя голову. Не боясь поскользнуться, не боясь упасть. Затормозили в гостиной. Элиза уже была там, бледная, с перекошенным лицом, в черной короткой сорочке и наспех накинутым сверху тонком халате. Глаза её блестели, штормили, испепеляли. Она старалась скрыть панику, но как бы ни пыталась, на лице её все равно проскальзывали знакомые нотки явного испуга. — В школу попали сегодня утром, — сказала она, увидев девочек. — Несколько взрывов. Говорят, война началась. — а потом опустила глаза и сжала губы. Что-то явно не договаривала. Вики почувствовала, как кровь отливает от лица. Как сердце падает в пятки. Как глаза её медленно раскрываются все сильнее и сильнее. — Школа? — переспросила она. — Наша школа? — Да, — сказала Элиза. — Ангелы и демоны. Это началось. Вики смотрела на неё и не могла пошевелиться. В голове билась только одна мысль. Мальбонте. Он там. Он в школе. Он один. А потом вспомнился текст пророчества. О том, что они должны быть единым целым. Что должны держаться вместе. И их силы должны быть переплетены. Ничего из этого не выполнялось. И это было крахом. Падением. «Блять. Блять-блять-блять!» — пронеслось в мыслях так быстро, что Вики даже не поняла, когда сказала это вслух. Зато по удивленным глазами Мими и Элизы поняла, что из неё это всё же вырвалось. — Я должна лететь, — поспешила объясниться она. — Я должна быть там. В школе. С ним. — а потом, не дожидаясь хоть какой-то реакции, кинулась к выходу дома. — Ты с ума сошла! — воскликнула Мими, хватая её за руку. — Там война! Ты погибнешь! И он вместе с тобой! — Мне всё равно! — закричала непризнанная в ответ и сильно дернула рукой, скидывая ладонь подруги. Но вместо это рука её только крепче сжала хрупкое запястье. — А мне нет! — рыкнула Мими. Тихо, но так, что излучала сильную опасность. Заставляла бояться. — Мими, отпусти! — вскрикнула Вики и резко дернула руку. Та неприятно хрустнула, но все ещё осталась зажатой в пальцах демоницы. — Нет! Спор прервал третий взрыв. Где-то ближе. Окна задрожали, и на стекле появилась трещина. Мими и Вики одновременно вскрикнули и отошли от окна подальше. — Девочки! — закричала Элиза. — В подвал! Быстро! Она схватила их за руки и потащила вниз по лестнице. Мамон уже был там, в спец снаряжении — таком, какое носили во время войны. Кожаные доспехи, металлические накладки, меч на поясе. — Я должен идти. Сатана собирает армию, — сказал он, обнимая жену. — Вы сидите здесь. Не выходите. Поняли? — Поняли, — уверенно сказала Элиза, а в глазах её стояли непрошенные слёзы. Мамон поцеловал её. Быстро, прижав к себе максимально близко. В самые губы. Потом нехотя отпустил и поцеловал Мими в лоб, по-отечески. Потом посмотрел на Вики. — Береги их, — сказал он. — Обязательно, — ответила Вики. Он вышел. Дверь за ним захлопнулась, словно и не было здесь демона. Элиза, не теряя времени, отвела их в самую дальнюю, самую прочную комнату в доме — каменный подвал с толстыми стенами и маленькими окошками под потолком. Там уже были приготовлены матрасы, одеяла, еда, вода. — Одевайтесь, — почти приказала Элиза, кидая им специальные жилеты, надлокотники, наколенники и защиту для пальцев. — И не высовывайтесь. Опасно. — Мама, — позвала Мими, растерянно сжав в руках выданную экипировку. — Никаких но, — перебила женщина. — Сейчас не время спорить. Посмотрела на дочь. А та не спускала гневного взгляда с матери. И они сцепились всего на несколько секунд. Грубо, жестко, бешено. Мими отвела взгляд первой и принялась надевать защиту прямо на пижамный костюм. Элиза не одевалась. Только смотрела за поочередными действиями дочери и приглядывала за рассеянной и потерявшейся в панике Вики. Непризнанная тоже не одевалась. Она замерла по среди комнаты, нервно сжимая в руках свою защиту. «Нет. Я справлюсь без неё. Сама» — говорила себе. Но защиту из рук не выпускала, чтобы Элиза не начала возмущаться. План в голове шатенки уже зрел. Отступать не было смысла. Там Мальбонте. Может быть, живой. Может быть, мертвый. Кто знает. Мими натянула последнюю защитную перчатку и грузно уселась в самый угол импровизированной кровати. Уместила локти на своих коленях, подбородок спрятала в руках. — Что происходит? — спросила она. — Что за хрень творится? — Война, — сказала Элиза. — Настоящая война. Ангелы и демоны. Они бьются на границе. И школа... школа оказалась на линии фронта. Вики закрыла глаза. «Мальбонте. Ты там. Ты один. Ты обещал, что будешь в безопасности. Ты обещал...» — Он там, — прошептала она. — Кто? — спросила Мими. — Мальбонте. Мими посмотрела на неё. Ничего не говорила, но давала понять, что рядом. Что поддержит. — Я знаю, — сказала она наконец. — Скорее всего, там сейчас и Ади, и Сэми, и даже Люцифер… Вики сжала кулаки. Разозлилась на то, что никак не может повлиять на всё. «Я, блять, ключ к Равновесию. Без меня у них ничего будет. Просто переубивают друг друга. Идиоты» — ругалась у себя в мыслях. — Я должна к нему. — вновь решила попытать удачу. — Ты не можешь, — сказала Элиза. — Там ад. Настоящий ад. — Мне всё равно. — рыкнула непризнанная. — А ему? — спросила женщина. — Если ты погибнешь, что будет с ним? Вики замолчала. Она села на матрас, рядом с Мими. Обхватила колени руками. С силой потерла свои веки. Убрала даже намеки на слезы. Все что угодно, но не раскисать. Она отсюда выберется. Просто найдет нужное время. — Я не могу его потерять, — прошептала она. — Ты и не потеряешь, — сказала Мими, присаживаясь ещё ближе. — Он сильный. Он выживет. — Откуда ты знаешь? — Знаю. Они сидели в тишине, слушая взрывы. Они были далеко, но каждый отдавался в груди, заставляя сердце биться быстрее. — Расскажи о нём, — попросила Элиза. — О Мальбонте. Вики подняла глаза. — Что рассказать? — Всё. И Вики рассказала. О том, как они встретились. О том, как он дал ей ключ. О том, как приносил витамины. О том, как купил тридцать килограммов шоколада. О том, как они танцевали вальс. О том, как он спас её из темницы. О том, как они целовались в Париже. О том, как он разбил её сердце. — Он хотел как лучше, — сказала Элиза. — Я знаю, — ответила Вики. — Но мне от этого не легче. — Пройдёт, — сказала Элиза. — Всё проходит. — А если не пройдёт? — Пройдёт. Снаружи снова грохнуло. Вики вздрогнула, прижалась к Мими. Сжала её одежду и зажмурилась от страха. — Я боюсь, — прошептала она. — Я тоже, — сказала Мими. Они сидели в подвале, слушая, как мир рушится снаружи. И ждали. Ждали, когда всё закончится. Ждали, когда можно будет выйти. Ждали, когда увидят его снова.