Падение начинается с двоих

Прошёл месяц. Но для тех, кто выжил, это слово — «месяц» — давно потеряло своё обычное значение, превратившись во что-то растянутое, вязкое, почти бесконечное, как будто время само отказалось течь нормально после того, что произошло. Этот месяц не измерялся днями. Он измерялся потерями. Мир, который ещё совсем недавно казался устойчивым, пусть и жестоким, перевернулся так резко и бесповоротно, что никто из выживших до сих пор не мог до конца осознать, что именно осталось от прежней жизни. Месяц, который растянулся в вечность. Месяц, за который мир успел перевернуться несколько раз — и не в лучшую сторону. Месяц, который каждый из выживших запомнил как самую долгую, самую тёмную, самую безнадёжную полосу в своей жизни. Школа… та самая школа, которая была центром всего, теперь больше напоминала кладбище воспоминаний, чем место, где когда-то кипела жизнь. Главный корпус, где звучал смех, где проходили балы, где ученики спорили, влюблялись, ненавидели и мирились, теперь стоял разрушенный, словно выжженный изнутри. От него остались только почерневшие стены, которые держались скорее по привычке, чем по законам физики, и груды камней, под которыми ещё могли скрываться обломки прошлого. Библиотечное крыло исчезло почти полностью. Оно обрушилось так, словно сама память этого места не выдержала тяжести произошедшего. Тысячи книг, свитков, знаний, собираемых веками, оказались погребены под камнем и пеплом, и никто пока не находил в себе сил разбирать эти завалы, потому что это означало бы признать масштаб утраты. Спортзал превратился в воронку — глубокую, уродливую рану в теле школы, оставленную мощным ударом. Там, где когда-то тренировались, теперь было пусто и мёртво. Учеников распустили по домам. Не все из них вернутся — многие никогда не вернутся. Тысячи бессмертных погибли в той бойне. Ангелы и демоны, которые когда-то учились вместе, смеялись вместе, пили вместе, убивали друг друга. И теперь в каждой семье — пустое место за столом. Незаживающая рана, которая будет кровоточить ещё долгие годы. Опознание тел заняло две недели. Две недели криков, слёз, истерик. Две недели, когда ангелы и демоны, только что сражавшиеся друг против друга, стояли бок о бок в коридоре временного хранилища трупов, пытаясь найти своих родных среди обгоревших, изуродованных, иногда неузнаваемых тел. Две недели, когда матери теряли сыновей, а отцы — дочерей. Две недели, когда друзья хоронили друзей, а учителя — учеников. На обгоревшей поляне возле школы всё же оставались лежать некоторые трупы погибших. Кто-то ранен, кто-то — зарезан, а кто-то сгорел. А были и те, от кого остался только обугленный череп. Следы войны заметали, где-то подчищали и старались действовать быстро, не пугая оставшихся бессмертных. Две недели, которые Мальбонте запомнил навсегда. Он был там. Он помогал как мог. Он не спал, не ел, не отдыхал. Потому что если он остановится, если позволит себе хотя бы минуту слабости, то рухнет. А рухнуть нельзя. Он теперь — Хранитель равновесия. Это звание далось ему не по праву, не по заслугам, не по желанию. Оно упало на него, как тонна камней, как та самая стена, которая рухнула на него в первый же день войны. Он не просил об этом. Он не хотел этого. Но выбора не было. Сатана мёртв. Совет ангелов развалился почти сразу же после того, как Эрагон, самый приближённый к Шепфа, признал, что не может больше управлять тем, что осталось. Ангелы растеряны, демоны озлоблены. И тот, кто должен был стать правителем — тот, кого все боялись и ненавидели одновременно, — оказался перед выбором: взять власть или дать миру снова скатиться в хаос. Он взял власть. Каждое утро начиналось одинаково. Мальбонте просыпался в своей временной комнате — маленькой, пустой, пахнущей пылью и одиночеством. Здесь не было ничего, что напоминало бы о доме, о тепле, о ней. Только кровать, стол, стул и окно, за которым виднелись руины школы. Он вставал, одевался — всегда в чёрное, — и шёл в главный штаб, который разместили в уцелевшем крыле административного корпуса. Там его ждали. Всегда ждали. Ангелы и демоны, которые ещё вчера убивали друг друга, теперь стояли перед ним и ждали его решений. — Ваше святейшество, — так его называли теперь. Он ненавидел это обращение. — Хранитель, — так его называли ангелы. Это было чуть лучше. — Мальбонте, — так его называли только те, кто имел право. По пальцам пересчитать. И он больше никогда не слышал родного «Бонт», сказанного с такой теплотой в голосе, что по коже бежали мурашки. Так могла только она. А её больше не было. Фенцио исчез. Фенцио, предатель, ангел, который притворялся другом, а сам водил их за нос с самого начала. Фенцио, который приставил нож к её горлу и заставил его произнести то самое слово, которое теперь разделило их навсегда. Мальбонте не знал, где он. Никто не знал. Фенцио испарился, как дым, как тень, как воспоминание о том, кого лучше было бы забыть. Он занимался восстановлением порядка. Разруливал конфликты, которые вспыхивали каждый день. Подписывал бумаги, которых с каждым днём становилось всё больше. Встречался с послами, которые требовали то одного, то другого. Иногда ему казалось, что он не Хранитель равновесия, а просто мальчик на побегушках у тех, кто не может договориться между собой. Но он делал это. Потому что надо. Потому что больше некому. Преследовал и свои причины. Если бы просто сидел на месте, то давно бы сошел с ума. Потерял бы себя в мыслях о ней, власти, сложившейся судьбе и просто в тягостных раздумьях как жить дальше. Так и протекал каждый его день. А вечером, когда работа заканчивалась, он шёл в лазарет. Всегда только в одну палату, которая стала новым местом жительства непризнанной. Лазарет стал единственным местом, где для Мальбонте время действительно двигалось — медленно, болезненно, но всё же вперёд. Вики лежала в отдельной палате, изолированной от остальных, словно даже воздух вокруг неё требовал особого контроля. Самой лучшей, самой дорогой, самой оснащённой. Главный врач лично проследил, чтобы у неё было всё необходимое. Аппаратура, которая пищала, моргала, отслеживала каждый её слабый вдох, каждый удар сердца, каждый миллиметр давления. Рядом — мерзкий ИВЛ, аппарат искусственной вентиляции лёгких, который дышал за неё. Она не дышала сама уже месяц. И каждый раз, когда Мальбонте заходил в эту палату, это осознание било по нему сильнее, чем любое оружие. Он садился рядом — всегда на один и тот же стул, словно это было единственное место, где он имел право находиться — и просто смотрел. Смотрел на её бледное лицо, на закрытые глаза, на ровные ресницы, которые не дрожали. Смотрел на её руки, исхудавшие, бледные, с тонкими голубыми венами, которые пульсировали в такт аппаратуре. Смотрел на её губы, которые когда-то шептали его имя — «Бонт», — а теперь были неподвижны. Он не плакал. Не мог. Или не позволял себе. Но внутри него что-то разрывалось каждый раз, когда он видел её такой. — Я здесь, — говорил он тихо. — Я рядом. Я жду. Она не отвечала. Иногда он брал её за руку. Клал её ладонь на свою, сжимал, чувствуя холодную, неподвижную кожу. Иногда он гладил её по голове, поправляя волосы, которые успели отрасти за месяц. Иногда он просто сидел и смотрел, боясь, что если отведёт взгляд, она исчезнет. Он проводил у её постели час, два, иногда три. А потом возвращался в пустую комнату и ложился спать, зная, что завтра всё повторится. Такими и были его дни: серыми, текучими, не знающими времени. Когда на пятнадцатый день его внезапно вызвали к главному врачу, Мальбонте уже знал, что хорошие новости в этом месте звучат иначе. Их почти не было. — Хранитель, — сказал он, когда Мальбонте вошёл в кабинет. Голос врача был серьёзным, даже мрачным. — У нас есть новости. — Говори. Врач указал на стул. Мальбонте сел. Взгляд его уперся на разложенный крупный лист с изображением головного мозга. Кабинет был освещён тускло, и в этом свете магический снимок выглядел особенно тревожно — не просто изображение, а словно карта повреждений, где каждая тёмная зона означала что-то большее, чем физическую травму. — Мы провели полное обследование. Использовали магическую томографию. Это позволило нам увидеть то, что обычные методы не показывают. Врач говорил спокойно, но за этим спокойствием скрывалась осторожность человека, который понимает, что его слова могут изменить чью-то реальность. — И? — Мальбонте сжал подлокотники кресла. — У неё повреждена часть мозга, которая отвечает за память. — Врач показал на снимке тёмное пятно. — Вот здесь. Повреждение не критическое, но... — Но? — сквозь зубы выдохнул метис, не сводя взгляда с темного крупного пятна на снимке. — Но оно может иметь последствия. Когда она очнётся, она может ничего не помнить. Или помнить не всё. Или помнить всё, но с пробелами. Мы не можем сказать точно. И Мальбонте почувствовал, как леденящий страх заполонил его, лишил возможности дышать. Мысли запутались в сплошной комок боли, усталости и тревоги. Он понял, что все гораздо хуже, чем может себе представить. Паника сковала тело. На запястья словно опустили кандалы. Голова закружилась, заболела. Сердце билось за троих. Но Мальбонте выдержал атаку тела стойко, привычно, почти не напрягаясь. Прикрыл глаза на несколько секунд, отрезая контакт с реальным миром и концентрируясь только на себе. Усмирил внутреннего себя, выдохнул и тихо спросил: — Можно это вылечить? — Можно попытаться. — врач вздохнул. — Мы уже начали курс лечения. Лучшие методики, лучшие препараты. Я лично слежу за этим. Но... — он помолчал, собираясь с мыслями. — Вы должны понимать, Хранитель, что память — это тонкая материя. Даже самая лучшая магия не может гарантировать полное восстановление. Метис едва заметно кивнул, продолжая держать веки закрытыми. Сам же уже представлял то, как непризнанная просыпается и не узнает никого. Снова оказывается одна в большом мире, без поддержки и помощи. — Делайте всё, что можете, — отрезал Мальбонте. — Любыми средствами. Я не хочу, чтобы она... Он не договорил. Не смог. Только сильнее сжал кулаки и открыл глаза. Врач копошился в каких-то своих бумагах, не поднимая глаз. Он только кивнул в знак того, что слова парня услышаны. — Мы делаем. — заверил он. — Но вы должны быть готовы к тому, что она может не вспомнить вас. Или вспомнить не так, как вам бы хотелось. И тогда Мальбонте поднялся со стула. Резко, отодвинув его ногой так, что тот уперся в близлежащую медицинскую кушетку, создавая противный шум, эхом разнесшийся по всей площади кабинета. — Спасибо. — тихо сказал он и, не возвращая стул на место, двинулся на выход. Он почти выбежал из кабинета, захлопнув за собой дверь. Стоящий рядом с дверью противный услужливый бессмертный, который с недавних пор был приставлен к метису как личный слуга, выпрямился струной и бегло последовал за своим хозяином. — У меня дела. Ты не понадобишься. — обронил через плечо парень, уверенно шагая к палате «457». Слуга понимающе кивнул, промямлил что-то о том, что будет поблизости, развернулся и улетел в другом направлении, оставляя Мальбонте одного. Путь от кабинета главного врача до палаты непризнанной занимал всего несколько минут и находился в частном доступе. Вход в крыло под страшным названием «Отделение реабилитации и интенсивной терапии» осуществлялся только при использовании специальных ключ-карт. Так называемый «пропуск» выдавался не каждому, а только самым приближенным к больному и давал право не только свободного входа и выхода из крыла, но и позволял разговаривать с любыми врачами касаемо состояния пациента, ближайших прогнозов на его здоровье и получать необходимые советы. Мальбонте почти сразу оказался в нужном крыле. Врачи периодически сновали туда-сюда, медсестры перемещали необходимые капельницы и препараты из палаты в палату, медбраты возили пациентов в процедурные кабинеты и в перерывах отходили в дальнюю каморку, перекурить. Жизнь здесь кипела, и с виду отделение было похоже на крошечный оживленный городишко где-нибудь в Америке. Палата Вики была расположена в самом конце крыла вместе с одиночными элитными комнатками. 457. Оттуда никогда не было слышно посторонних звуков, мерного дыхания, шуршания и всегда пахло только медикаментами. Намеков на слащавую ваниль и почти выветрившийся за несколько недель табак не было, словно палата совершенно свободна. Мальбонте стоял напротив светлой сияющей двери, в очередной раз не решаясь зайти. Продолжал прислушиваться к хоть каким-то звукам внутри помещения и все время натыкался только на противную тишину. В нос резко бил неприятный запах запах валерьянки, антисептического раствора и чистого спирта. Тишина пробиралась в самую голову, терроризировала мозг и ударяла под дых. Метис схватился за пластиковую ручку двери. Дернул, открывая вход в палату. Белоснежный цвет палаты ударил по глазам, солнечный свет заставил зажмуриться всего на секунду, прежде чем глаза окончательно привыкли к светлому помещению. Метис здесь никогда не оглядывался. Не смотрел по сторонам, не рассматривал приличный интерьер, потому что всё его внимание с первой секунды забирала она. Вики лежала всегда. На одной и той же кровати-кушетке, в одном и том же месте под окном так, что солнечный свет падал на хрупкое исхудавшее тело и очерчивал болезненно-бледные синяки, расползшиеся по всем открытым участкам резкими темными пятнами. Пшеничные волосы убраны в жалкое подобие быстрого высокого пучка так, что некоторые пряди торчат, попадают на лицо и сверкают на солнце. «Мими постаралась» — подумал он, разглядывая завязанные родные волосы. Пальцем потянулся убрать прядь волос от лица и коснулся кожи шеи. Холодная. Мертвецки холодная бледная тонкая кожа с прожилками сонной артерии, крупных и мелких капилляров, вен. Все они совсем как на ладони, стоит только присмотреться. Зрелище пугающее. Завершает все это плотно закрепленная трахеостома, откуда торчит специальная трубка для подачи дыхания. Девушка накрыта одеялом вплоть до самой шеи, но острые ключицы и плечевые кости выпирают так сильно, что одеяло их совсем не скрывает. Лицо её впалое, скулы и линии челюсти, казалось, совсем не содержат ничего под тонким кожным слоем. Дальше — только кости. Мальбонте, не в силах отвести глаз от созерцания девушки, вслепую садится на небольшой стул, вечно приставленный у её койки. Посетительский, как его называют за глаза. — Ты похудела. — констатирует он, продолжая разглядывать спокойные закрытые веки глаз. — И до сих пор не пришла в себя. Непризнанная не среагировала, продолжая находиться где-то в своем мире. Метиса это не страшило. Он протянул руку к её ладони, лежащей вдоль хрупкого тела. Кокнулся сначала холодных кончиков пальцев, медленно погладил. — Врач сказал, что есть вероятность того, что ты можешь забыть какие-то события. — рассказал парень, мягко проходясь рукой по всей женской ладони. Кардиомонитор совсем рядом с непризнанной неприятно пищал, время от времени навевая тревожность и панику. Аппарат ИВЛ работал, немного шумел и в совокупности с кардиомонитором создал удачную симфонию, неприятную ушам. Мальбонте не выдержал. На него давит должность Хранителя, состояние Вики, возможные проблемы с её здоровьем, послевоенная напряженная ситуация и полное одиночество. Он молчит, покорно получает урон и не атакует. И единственная его слабость проявляется здесь, прямо сейчас, только перед ней. — Я люблю тебя. И я обещаю тебе, — тихо сказал он, медленно наклоняясь к ладони. — Я убью всех на своем пути, Вики. Всех, кроме тебя. Прислонился горячими губами к её мраморной коже на ладонях, потом мягко опустил голову на впалый живот и на мгновение прикрыл глаза, пытаясь почувствовать хотя бы отголосок аромата приторной ванили. — Все закончится. И мы будем вместе. — пробубнил он, продолжая медленно растирать ледяные ладони девушки. Вики была холодной. Настолько холодной, что даже сквозь мягкое пуховое одеяло до метиса доходил этот холод. Грудная клетка почти не вздымалась, а наличие сердцебиения определялось только благодаря пищащему аппарату. Мальбонте лежал так несколько минут, пытаясь согреться в её холоде. Закрыв глаза, пытался подавать свои импульсы энергии через неё, но не чувствовал ничего. Она была пустой и не принимала больше ничью энергию. Он все это время молчал, вслушиваясь в единственный звук в палате — пищащий, противный, как метроном. Пик. Пик. Пик. Так билось её сердце. Медленно, не спеша, едва-едва. И в гробовой неуютной тишине почти сразу прорезались знакомые голоса: — Быстрей, ну! — звонкий, женский. — Мими, дорогая, не спеши. Шпильки сломаешь. Не уверен, что после нашего последнего визита… — надрывный, фальцетом. — Ади. Все хорошо, Мими. Постараемся чуть быстрее. — мягкий, успокаивающий. И яркая энергия клубники с жженым углем. Так пах Люцифер. Голоса постепенно приближались, становились все отчетливее и вот, казалось, были в нескольких шагах от приоткрытой в палату двери. Тогда метис отстранился, быстро прижался губами к лбу Вики, ещё раз растер холодные руки и заботливо поправил одеяло. — Я скоро приду, Вики. Обещаю. — тихо, почти одними губами, чтобы слышала только она. А потом он заприметил окошко над её головой, где яркое весеннее солнышко освещало и без того светлую палату. Повернул ручку так, чтобы окно открылось нараспашку и вылетел из палаты ровно тогда, когда дверь сзади него открылась. Мими, Ади, Сэми и Люций приходили в лазарет каждый день. Они всегда сидели у постели Вики, держали её за руки, разговаривали с ней. Мими приносила цветы — каждый раз новые, яркие, чтобы в палате было хоть немного жизни. Сегодня в её руках были желтые земные ирисы. Ади приносил шоколад — тот самый, который когда-то купил Мальбонте, тридцать килограммов, который все ещё не закончился. И иногда, как, например, сегодня, он брал фрукты. Знал, что Вики не сможет их есть, но зачем-то иногда таскал с собой. Сэми читал ей книги — тихо, спокойно, как мог только он. Всегда брал какую-то новую, тонкую, чтобы мог прочитать за несколько часов. Книги, несущие только любовь, добро и надежду. Никакого негатива. В этом был весь ангел. Люций молчал — просто сидел и смотрел, и в его глазах была такая боль, которой нельзя было не заметить. Он никогда не приходил один — не мог. Но зато при любом удобном случае допытывал лечащего врача, выясняя нынешнее состояние Вики. Медики боялись его, старались лишний раз не попадаться на глаза. Но Мальбонте они избегали. Каждый из них, независимо от того, какую степень тяжести он принес. Они не разговаривали с ним. Не смотрели на него. Иногда, когда он появлялся в лазарете, они уходили — не сразу, но всегда. Мими отводила взгляд, когда он проходил мимо. Ади, обычно такой громкий и весёлый, замолкал и сжимал кулаки. Сэми уводил его, не давая сделать глупость. Люций... Люций смотрел на Мальбонте с ненавистью. Но молчал. Они считали его предателем. Во-первых, он бросил Вики. Давно, ещё до битвы. Сказал ей, что всё кончено, что между ними ничего нет. Они не знали, почему он это сделал. Не знали, что он пытался спасти её. Они видели только результат — её опухшие глаза, её дрожащие губы, её сломанное сердце. Во-вторых, он сказал «убивай». Прямо там, на поле боя, когда Фенцио держал нож у её горла. Тогда, когда ей так была необходима его помощь. И он её оказал, только по-своему. Они не знали, что он делал это, чтобы выиграть время, чтобы Фенцио испугался и отвлёкся. Они слышали только это слово. И видели, как она падает. Как кровь беспощадно заливает её одежду. Как теряет сознание. Как задыхается. В-третьих, он убил Сатану. Отца Люцифера. Да, Сатана был чудовищем. Да, он бил Люция, унижал его, обращался с ним как с мусором. Но он был его отцом. И Мальбонте убил его. Прямо на глазах у собственного сына. Не спросив, не предложив выбора, не дав ему возможности самому решить. Люцифер не мог простить этого. Может, никогда не сможет. Они держались вместе — Мими, Ади, Сэми, Люцифер. Они были друг у друга. Они не подпускали к себе Мальбонте — грубо отвечали, если он пытался заговорить, или просто игнорировали. Они были как корабль, который отчалил от берега. А Мальбонте остался на берегу. Один. Война закончилась. Но она не ушла. Она осталась в телах, в памяти, в ночных бессонницах, которые приходили без предупреждения. Каждый из них нёс её по-своему. Мими. Она старалась держаться. Она улыбалась, когда приходила к Вики. Она шутила с Ади, спорила с Сэми, молчала с Люцифером. Но внутри неё всё кипело. Она не спала ночами. Не могла. Всегда кричала, плакала беззвучно в ванной. Обнимала парня, пытаясь скрыться от жизни. Улыбаться не перестала. Напротив, теперь почти всегда губы были неестественно растянуты. Её улыбки стали частью защиты, способом не дать окружающим увидеть, насколько глубоко она сломана. Рассказывала Вики, как у неё начались истерики. Неконтролируемые вспышки агрессии, при которых она могла нанести сильный вред любому бессмертному. Как ей стала везде видится кровь, как при виде мертвых она замирала и поспешно отводила глаза. Все это не считалось нормальным. Она ходила к психологу. Хорошему, которого нашел Люцифер по просьбе демоницы. Каждую неделю, по земным вторникам и пятницам. Она не рассказывала об этом никому, кроме Вики — стыдилась, наверное. Или боялась, что друзья подумают, будто она слабая. На её теле остались шрамы. Один — на бедре, глубокий, извилистый, как молния. От того самого кинжала, который вонзился в неё, когда она сражалась с тремя ангелами сразу. Она помнила тот момент: как упала на колено, как кровь хлынула и брызнула на какого-то незнакомца, как Люцифер закричал её имя. Другой — на шее, тонкий, едва заметный, но если присмотреться, можно было увидеть белый рубец. От того, как её прижали к земле и занесли оружие. Ангел тогда хотел не убить её — он хотел осквернить. Сделать своей. Мими не любила смотреть на них. Она носила одежду, которая закрывала тело. Обязательно закрытое горло, на ногах отныне штаны, прикрывающие даже обувь и кофты с длинными рукавами. Волосы почти всегда заколоты в хвост или пучок. Мими поменялась. Ади. Он был другим. Не таким, как раньше. Раньше он смеялся громко, шутил невпопад, вечно дурачился. Теперь он стал тише. Он всё ещё шутил — не мог без этого, — но шутки его звучали как-то грустно, как-то надломленно. На его теле было много шрамов. На плече — от копья, которое пробило его насквозь, когда он прикрывал Сэми. Он помнил, как Сэми кричал, когда увидел кровь. На груди — от горячей сферы, которая взорвалась рядом, обожгла кожу, оставив уродливый розовый рубец. На подкаченном животе — от удара мечом, который он не успел заблокировать. На ладони — от того, что схватился за лезвие, пытаясь отбить атаку. Каждый шрам имел свою историю. Каждый шрам напоминал о том, что он выжил. А кто-то — нет. Он периодически носил перчатки, скупал их в громадных количествах, в разных цветах, из разного материала. Ему было неловко за свою уродливую ладонь, которую он почти всегда прятал за спиной. Привычка сохранилась почти сразу. Сэми. Он страдал молча. Он никогда не жаловался. Никогда не показывал, как ему больно. Но его хромота была заметна каждому, кто смотрел. На его ляжке осталась рана — та самая, от кинжала, который вонзил в него демон, когда Ади на секунду отвлёкся. Она не заживала уже месяц. Врачи делали перевязки, меняли мази, вливали лекарства. Но рана гноилась, болела, не хотела затягиваться. Сэми передвигался с трудом. Он хромал, опирался на трость, иногда пользовался креслом-каталкой, если день был особенно тяжёлым. Но он всё равно приходил в лазарет. Каждый день. Садился у постели Вики и читал ей. Голосом, который стал тише, но не потерял своей мягкости. Ади заботился о нем. Помогал вставать, подавал руку, носил его на руках, если надо. Иногда Сэми разрешал. Иногда — нет. «Я справлюсь», — говорил он. И Ади верил. А Сэми продолжал жить, несмотря на боль, которая не отпускала его ни на минуту. Люцифер. Люций весь месяц переживал смерть отца. Не потому, что любил его. Нет. Сатана был чудовищем. Он бил Люцифера, унижал его самыми изощренными способами, обращался с ним как с ненужной вещью. Он был плохим отцом. И, наверное, не заслуживал слёз. Но он был его отцом. Единственным. Люцифер не знал, как к этому относиться. Часть его чувствовала облегчение — наконец-то он свободен. Часть — ненависть к Мальбонте за то, что он забрал у него возможность самому решить. Часть — пустоту. Ему предлагали занять престол. Демоны хотели, чтобы он стал новым Сатаной. Люцифер отказался. Не сейчас. Не теперь. Может, потом. Может, никогда. Он тоже был ранен. Шрам над бровью — от удара рукояткой меча, который чуть не ослепил его. Он помнил, как Мими кричала, когда увидела кровь. Шрам на затылке — от камня, который упал на него, когда рушилось здание. Шрам на локте — от кинжала, который он не заметил в пылу схватки. Люций не говорил о своих ранах. Он вообще мало говорил. Но его молчание было громче любых слов. *** На двадцать пятый день с Вики была Мими. Демоница сидела у кровати непризнанной, как делала это каждый день, и говорила — обо всём, что приходило в голову, потому что молчать было страшнее всего. Держала подругу за руку и рассказывала о школе, о войне, об Ади, который снова пытался приготовить ужин и чуть не сжёг кухню. О Сэми, который вчера впервые прошёл без трости целых десять шагов. О Люцифере, который наконец-то начал есть нормально, а не через раз. А потом рассказала и о своих первых сдвигах с психологом. Она говорила, чтобы не слышать тишину. Чтобы не чувствовать, как внутри всё сжимается от страха в один мелкий ком, что Вики никогда не проснётся. Потом Мими заплела золотистые волосы, что уже успели прилично отрасти, в длинную толстую косу, натянула на непризнанную одеяло почти по самый нос и уже собиралась уходить. И вдруг — аппарат запищал. Не так, как пищал обычно. Быстро, вдвое, а то и втрое увеличив ритм. Пик-пик. Пик-пик-пик. Мими замерла. Пульсометр, который висел над кроватью, показывал сильную активность. Резкий скачок. Потом ещё один. Потом — ровная линия. Короткие пищалки превратились в один длинный звук. Пи-и-и-ик… Напоминающий длинный телефонный гудок. Вики продолжала лежать так, как и всегда. На спине, с руками вдоль тела. Продолжала дышать с помощью аппарата. Не реагировала, как и весь предыдущий месяц. — Вики? — прошептала Мими, пытаясь заметить хоть какие-то изменения в ней. И тогда она вдохнула. Глубоко, судорожно, как человек, который долго был под водой и наконец вынырнул на поверхность. Грудь поднялась, опустилась. Ещё раз. Ещё. Так, будто дышала сама, без аппарата. — Вики! — закричала Мими. — Вики, ты слышишь меня?! Голос демоницы эхом разлетелся по палате. Звонко, высоко. А потом настала тишина. Никакой реакции. Словно все это причудилось. Мими испугала, зажала кнопку вызова врача. Услышала, как в коридоре зазвенел звонок, но руки не убрала. Звон эхом разносился в её голове, стучал в ушах и сливался с пульсом. Услышала скорые шаги, мужские голоса, топот ног. И тогда Вики открыла глаза. Не сразу, чуть-чуть, только начиная. Ресницы её задрожали, пульсометр снова запищал. Главный врач подбежал к кровати, спешно отодвинул Мими, начал проверять показатели. Зрачки, пульс, давление. Дыхание. Всё — в норме. Всё — стабильно. — Виктория, — позвал он. — Вы меня слышите? Она медленно закрыла глаза, снова открыла. Губы её шевельнулись, но звука не было. Палец едва заметно дрогнул. — Не спешите, — сказал врач. — Говорить пока трудно. Это нормально. Просто моргните, если понимаете. Она моргнула. Медленно, не торопясь. И в глазах её промелькнул испуг. Странный, ей не присущий. Мими стояла в стороне, зажав рот рукой, чтобы не закричать от радости. Слёзы текли по её щекам, но она широко улыбалась и смотрела на непризнанную во все глаза. Не могла поверить, что это правда происходит здесь, сейчас. Врач задавал вопросы. Поочередно, чтобы проверить состояние. Как её зовут. Какое сейчас время года. Кто перед ней сидит. Вики отвечала тихо, медленно, боясь напрягать голос. Переводила взгляд от доктора к демонице и обратно. — Вики... Уокер, — прошептала она. Голос был хриплым, слабым, едва слышным. Каждое слово давалось с усилием, словно язык и мысли ещё не привыкли работать вместе. — Лето... Мими. Мими всхлипнула. Тихо, шмыгнув носом. Глаза её испуганно распахнулись, брови поднялись. Руки повисли вдоль тела. Лето. Как это лето? — А что ты помнишь? — вдруг спросила она, не обращая внимания на врача. Вырвалось громко, чуть истерично и так, что сразу привлекло внимание Вики. — Что было перед тем, как ты... ну... потеряла сознание? Вики нахмурилась. Перевела глаза на Мими и стала вспоминать. Её лицо напряглось, она пыталась вспомнить самые последние события. — Я... — неуверенно начала она, не спуская глаз с взволнованной демоницы. — Я... Я была в школе. Мы с тобой... мы сидели на подоконнике. Пили глифт. Смеялись. Не помню что, но что-то точно обсуждали. А потом... потом... — Она замолчала. Её глаза расширились. — Там была драка? Макар... Там был Макар. Он напал на меня? — руки схватились за края одеяла и чуть сжали его, стараясь урвать последние частицы воспоминаний. Демоница сжала губы в тонкую полоску. Прикрыла глаза всего на секунду, оценивая ситуацию. Все, что только что описала непризнанная, происходило в совершенно разные периоды. Школа… Посиделки с глифтом… И Макар. — Вики, — мягко позвала Мими, пытаясь унять волнение в голосе, — Ты помнишь только это? Врач обернулся на неё через плечо, неодобрительно помотал головой, мол «Не стоит сейчас». Демоница не среагировала, только следила за мимикой на лице девушки. — А что ещё должно быть? — непонимающе спросила Вики, разглядывая растерянную подругу. Мими и врач переглянулись. Помолчали несколько секунд, прежде чем демоница не выдержала: — Ты не помнишь Мальбонте? — рискнула спросить. Вики посмотрела на неё с недоумением. В глазах промелькнуло непонимание, удивление. И тогда стало все понятно. — Кто? — спросила она. И Мими почувствовала, как земля уходит из-под ног. Как она отлипает от стены, чтобы не съехать прямо по ней, как сжимает губы в тонкую полосу и как напрягаются кулаки. А потом нос пробивает яркий, слишком знакомый аромат. Чертова река. И древесина. — А где Макар? — вдруг спросила Вики, выдергивая подругу из оцепенения. — Он в порядке? Он ведь мой парень, я должна... Мими открыла рот, но не смогла произнести ни слова. Закрыла обратно и отвела глаза. Повисла гнетущая пауза. — Вики, — сказал врач, — вам нужно отдохнуть. Разговоры подождут. — Нет! — Вики попыталась приподняться на локтях, но сил не хватило. — Скажите мне, что с Макаром? Почему вы все молчите? Мими подбежала к койке, взяла её за руку. Разгладила напряженную кожу. — Макар... он жив, — сказала она. — Но он не твой парень. Уже давно. Вы расстались. Непризнанная вытаращила глаза. Открыла рот, не зная, с чего начать… — Расстались? — Вики смотрела на неё с ужасом, животным и диким. — Почему? Я его... он меня... Как, блять?! — Это долгая история, — сказала Мими. — И сейчас не время. Вики… пожалуйста. Вики закрыла глаза. Её дыхание участилось, аппарат запищал громче. — Хватит, — сказал врач, отстраняя Мими подальше от кушетки. — Ей нужен покой. Мими кивнула, вытерла непрошенные слёзы и вышла из палаты, больше не взглянув на растерянную девушку. В коридоре она столкнулась с Мальбонте. Совсем рядом с кабинетом. Это было не удивительно, его аромат уже заполнил легкие, застрял в носу. Он стоял у стены, совсем бледный, с красными глазами, и смотрел на неё с надеждой и страхом одновременно. Сжал челюсть так, что зубы едва не скрипели. Убрал руки в карманы, чтобы скрыть напряженные кулаки. — Она... — начал он, но был сразу перебит демоницей. — Она не помнит тебя. Тишина. Мальбонте отшатнулся, сильно ударился затылком об стену. В глазах его на секунду промелькнул импульсивный страх, но тут же был скрыт за суровой хладнокровностью. Никаких эмоций. Таким было его кредо. — Она не помнит тебя вообще, — повторила Мими, отвечая на все его вопросы. — Она спросила про Макара. Она думает, что он её парень. А тебя... она даже имени твоего не знает. Мальбонте закрыл глаза. Он знал, что так может быть. Врач предупреждал. Но знать и столкнуться с этим лицом к лицу — разные вещи. — Я сказала о том, что они расстались. Не думаю, что сейчас ей нужна твоя компания. — буркнула Мими, копошась в сумке. Взяла оттуда духи, нервно пшикнулась. Знала, что момент не подходящий, но просто не могла никак успокоить трясущиеся руки. — Спасибо, — сказал он тихо, уперев глаза в пол. — За что? — поинтересовалась она, поправляя одежду. — Что сказала правду. Он развернулся и ушёл. Мими осталась стоять в коридоре, глядя ему вслед. И чувствовала, как внутри неё что-то ломается. Она слышала, как он всхлипнул. Тихо, словно шмыгнул носом. Как занес руку к лицу. И как завернул за поворот в другую от выхода сторону. *** Дверь в мужской туалет закрылась почти бесшумно, мягко щёлкнув замком, словно даже она боялась нарушить ту хрупкую границу между прошлым и настоящим, которая теперь лежала по ту сторону этой тонкой перегородки. Мальбонте, глядя себе под ноги, подошел к одной из раковин. Упер руки в стерильный светлый кафель, сжал. Прислонился лбом к холодному зеркалу, глубоко вдохнул. В нос ударил аромат чистоты, антисептика и каких-то пахучих лекарств. Типичный запах больницы. Слова Мими продолжали звучать в его голове с пугающей ясностью, не теряя силы, не притупляясь, а наоборот — врезаясь глубже с каждой секундой. Напоминали осколки разбившегося зеркала, что так яро и глубоко впивались в кожу, оставаясь торчать там навсегда. «Она не помнит тебя.» Он медленно разжал пальцы, словно это требовало усилия, и опустил руки. Странное ощущение накрыло его — тихое, но разрушительное. Он пережил войну, видел, как рушатся здания и судьбы, принимал решения, от которых зависели жизни сотен, если не тысяч существ, и каждый раз находил в себе силы идти дальше, не оглядываясь. Но сейчас, стоя в этом узком, полутёмном пугающем туалете, он впервые за долгое время почувствовал настоящий страх — не тот, что рождается на поле боя, а тот, что приходит изнутри, медленно разъедая всё, что ты считал прочным. Он боялся не за мир, который держался на грани. Не за равновесие, которое могло рухнуть в любой момент. Он боялся за неё. И, что было ещё страшнее, — за себя рядом с ней. Метис не выдержал объема собственных мыслей. Хлопнул себя по карманам, нащупывая коробку знакомых Marlboro “Black Menthol”, которые нашел ещё очень давно под собственной кроватью. Вики забыла. А потом выудил и антикварную зажигалку, которую совсем недавно приобрел в специальном ларьке. Просто для «пусть будет». Пригодилась. Чиркнул колёсиком, открыл пачку и закинул кончик пахучей сигареты в рот, зажал меж губами. Поднес огонь к другому кончику, подпаляя табак. Искусно, словно занимался этим всю жизнь. Глубоко затянулся, чувствуя, как табак расходится по дыхательным путям к самим легким, как становится внутри прохладно. Он расслабленно выдохнул, позволяя этому холоду хоть немного притупить то, что происходило внутри. Его глаза закрылись сами собой, и вместе с этим потоком пришли воспоминания — яркие, живые, болезненно чёткие. Её смех — лёгкий, настоящий, не омрачённый страхом или сомнениями. Особенно ярко он звучал на балу, во время очередной музыкальной композиции под вальс. Лился рекой, заполнял собой все и оставлял после себя непривычное тепло в груди. Её голос, в котором всегда звучала жизнь, даже в самые тяжёлые моменты. Особенно тот, когда она что-то выкрикивала, рассказывала, и отвечала. И то её счастливое «да» в Париже, за которым последовал мягкий первый поцелуй. То, как она называла его Бонтом — мягко, почти шёпотом, будто это имя принадлежало не тому, кем он стал, а тому, кем он мог бы быть. Когда впервые она назвала его так, шел снег. И они обнимались. И тогда он чувствовал себя самым счастливым среди всех-всех-всех. То, как она смотрела на него… не как на чудовище, не как на угрозу, не как на того, кого нужно бояться или уничтожить, а как на человека. Когда ее прелестные аквамарины встречались с его темными глазами, что-то внутри всегда начинало трепетать, подрагивать и раскрываться. Как она выбрала его, несмотря ни на что. Несмотря на то, что он метис. Несмотря на то, что он готов убить каждого, положить к её ногам мир, не боясь последствий. Несмотря на те его слова на поле боя. Несмотря на то его «между нами все кончено». И как он сам, своими словами, своими решениями, разрушил это. — Так даже лучше, — тихо сказал он в пустоту, и его голос прозвучал чужим даже для него самого. Он знал, что это ложь. Чистая, очевидная, почти жалкая попытка убедить себя в том, во что он сам не верил. Но эта ложь была единственным, за что он мог зацепиться, чтобы не развалиться окончательно. Если она не помнит — ей не больно. Если она не помнит — она не ненавидит его. Если она не помнит… значит, у неё есть шанс жить дальше, не оглядываясь назад. Без него. Сигарета в его пальцах алела, горела и была скурена почти до фильтра. Легкие насыщены свежим табаком, в голове — туман. Он оттолкнулся от прохладного зеркала и выпрямился, заставляя себя снова надеть ту маску, к которой уже привыкли все вокруг. Его лицо стало холодным, собранным, лишённым эмоций — лицом Хранителя равновесия, а не бессмертного, который только что потерял нечто куда более важное, чем власть или контроль. «Нужно будет навестить её. Не сейчас. Но когда-нибудь обязательно» — подумал про себя, оттолкнулся от раковины и вышел из туалета в сторону выхода из больницы. *** Вики лежала с закрытыми глазами, но сон к ней так и не пришёл — вместо этого её сознание медленно блуждало между обрывками воспоминаний и странным ощущением пустоты, которое не отпускало ни на секунду. Слова Мими застряли где-то внутри, не давая покоя, не позволяя просто отмахнуться от них, как от чего-то незначительного. «Вы расстались.» Это не складывалось. В её памяти всё выглядело иначе — чётко, логично, почти идеально выстроено, как последовательность событий, в которой не было места таким резким и болезненным разрывам. Макар. Его лицо, его голос, его прикосновения — всё это было настолько живым, что казалось, стоит только протянуть руку, и она снова окажется рядом с ним. Только вот… Она помнила, как они разговаривали, как смеялись, как строили какие-то планы, которые сейчас уже не имели формы, но оставляли после себя ощущение завершённости. Это было реальным. Это было настоящим. И всё же… Почему тогда внутри — пусто? Она осторожно положила руку на грудь, словно пытаясь нащупать то, что должно было быть там. Любовь. Тоску. Боль. Хоть что-то. Но вместо этого — ничего. Только странное, глухое ощущение, будто из неё что-то вырезали, аккуратно и без остатка, оставив после себя лишь холодную, безжизненную пустоту. Она нахмурилась, пытаясь понять, что именно не так, но ответ ускользал, как сон, который забывается сразу после пробуждения. — Я не чувствую… — тихо сказала она позже, уже глядя на врача, который стоял у её кровати, что-то черкая в своем блокноте. Он остановился, внимательно посмотрел на неё, словно пытаясь понять, насколько глубоко это ощущение. Склонил голову, с интересом рассматривая Вики. — Что именно? — спросил он спокойно. Она замялась, подбирая слова, потому что объяснить это было сложнее, чем казалось. Пальцами помяла одеяло, опустила глаза на секунду. — Я думаю о людях, о прошлом… — медленно начала непризнанная. — Я знаю, что должна что-то чувствовать. Но внутри… ничего не происходит. Врач кивнул, будто ожидал услышать именно это. Отложил блокнот в передний карман врачебного халата, сложил руки за спиной. — Память и эмоции тесно связаны, — объяснил он, чуть мягче. — Иногда при повреждениях страдает не только способность вспоминать, но и способность переживать эти воспоминания. — Это пройдёт? — спросила она, не отрывая от него заинтересованного взгляда. Он не ответил сразу, и эта пауза сказала куда больше, чем любые слова. Пульсометр жалобно пропищал, заполняя напряженную тишину. — Мы будем работать над этим, — наконец произнёс он. Но это не было обещанием. И Вики это почувствовала. *** Ночь в лазарете была особенной — не такой, как в обычном мире, где темнота приносит покой. Здесь она становилась плотной, почти осязаемой, наполняя пространство тишиной, в которой каждый звук казался громче, чем должен был быть. Писк аппаратуры разрывал эту тишину острыми иглами, заставляя сердце биться в такт с механическими импульсами. Воздух был тяжёлым, пропитанным запахом лекарств, стерильности и чего-то ещё — чего-то, чему нет названия, что витало в этой палате с того самого момента, как она открыла глаза. Вики лежала с открытыми глазами, всматриваясь в потолок, который едва различался в полумраке. Сон не приходил, словно её сознание отказывалось отпускать контроль, боясь снова потеряться в этой странной, непонятной пустоте, которая поселилась внутри неё после пробуждения. Писк аппаратуры, ровный и монотонный, резал слух, напоминая о том, что её жизнь сейчас держится не только на ней самой. Где-то в коридоре раздавались шаги — тихие, осторожные, как будто даже они боялись нарушить эту хрупкую тишину. Она медленно повернула голову к двери. И в этот момент ей показалось, что там кто-то есть. Не просто тень. Не игра света. А настоящее присутствие. Кто-то стоял по ту сторону, не двигаясь, не заходя, но и не уходя. Смотрел. Ждал. Дышал. Вики прищурилась, пытаясь рассмотреть хоть что-то, но коридор оставался пустым. И всё же ощущение не исчезло. Оно было слишком реальным, слишком настойчивым, чтобы просто списать его на воображение. Как будто кто-то важный находился совсем рядом… но не мог сделать шаг вперёд. — Кто ты?.. — едва слышно прошептала она, сама не понимая, зачем спрашивает. Ответа не было. Но её сердце вдруг забилось быстрее, сильнее, чем раньше, будто реагируя не на мысль, а на что-то более глубокое, скрытое за пределами сознания. Как будто оно помнило. То, что разум уже потерял. Непризнанная не выдержала. Приподняла грузное тело на локтях так, что прикреплённые к ней трубки дёрнулись, а пульсометр запищал громче, выдавая скачок давления. В нос ударил странный запах леса, которого здесь быть не должно. Хвоя. Смола. Что-то дикое, первозданное, живое. Среди стерильной белизны лазарета этот запах казался невозможным, как цветок, проросший сквозь бетон. — Что за хрень? — тихо прошептала она в самую темноту, не спуская настороженного взгляда с плотно закрытой двери. Палата была точно такой же, как и днём, как и в прошлые дни и ночи. Чистая, стерильная, освещённая только лунным светом из окна. Белые стены, белый потолок, белые простыни. Аппаратура жалобно пищала где-то сбоку от девушки, там, где она только что и уловила дыхание. Не своё. Чужое. Глубокое, медленное. Пугающее. Она вцепилась пальцами в мягкое одеяло, отвела глаза от двери и только хотела прилечь обратно, как взгляд её зацепился за громадную фигуру сбоку. Чёрную-пречерную, большую, напоминающую скалу, которая выросла посреди белой пустыни. Лица не видно, как и одежды, зато в тёмном силуэте хорошо угадывались крупные крылья, сложенные за спиной — огромные, мощные, с переливающимися в лунном свете перьями. — Блять, — тихо выругалась она почти себе под нос и инстинктивно отползла к самому краю кровати. Трубки натянулись, пульсометр запищал громче, но она не обращала внимания. Уперлась больной спиной в пластмассовый белый бортик, не спуская глаз с тёмной фигуры. Он сидел на стуле. Крупный, страшный на первый взгляд — но только на первый. Лицо, волосы, тело… Всё это было ей так знакомо, словно она видела его в тысячный раз, словно он снился ей каждую ночь, словно он был частью её, которую она потеряла, но не могла вспомнить. Парень был в тёмной мешковатой куртке, чёрной одежде, с взъерошенными волосами и чёрными глазами. Смотрел прямо на неё и не двигался. Только дышал. — Кто ты? — спросила она снова, и голос её дрожал. Он молчал. Смотрел, смотрел, смотрел. А потом шевельнулся. Потянулся руками к замочку на куртке, потянул вниз, расстёгиваясь. Звук металла заполнил напряжённую тишину, разогнал частицы страха. Аппаратура запищала, пульсометр выдал странную активность. Тем временем незнакомец одним движением повесил грузную вещь на спинку стула, отвернулся на пару секунд от девушки. Его плечи были широкими, напряжёнными, как будто он сдерживал себя из последних сил. — Не бойся, — тихо прошептал он, и голос его разрезал тишину, отозвался в девушке не липким страхом где-то внизу живота, а странным теплом в груди. Он не сказал больше ничего. Вместо этого наклонился прямо к ней, перекрывая все возможности побега. Коснулся тёплыми пальцами её холодной кожи на руке. Мягко погладил, успокаивая. Его ладонь была шершавой, сильной — и такой знакомой, что у Вики перехватило дыхание. Пульсометр пищал, увеличив ритм в несколько раз. Пип-пип-пип. Пип-пип-пип. Пип-пип-пип. — Кто ты? — вновь прошептала она, беспомощно глядя в тёмные глаза напротив. Он молчал, прожигая её жёстким взглядом. Переместил руку с холодных пальцев на горячую шею. Пальцы его дрогнули, нащупали артерию, бешено пульсирующую где-то под кожей. Другую руку аккуратно положил на щёку. Очертил её, мягко погладил большим пальцем скулу, провёл по губе. — Ничего не бойся, Вики, — прошептал он и притянул к себе. Завёл руку назад, бегло прошёлся по выступающим косточкам позвоночника, впутался в пшеничные волосы. Дышал сильно, часто, прямо в губы. Но глаз упрямо не сводил, продолжая прожигать пугливые аквамарины. Его дыхание касалось её губ, тёплое, живое, пахнущее лесом и чем-то ещё — чем-то, что она не могла определить, но что стало для неё самым родным в мире. Она чувствовала его страх. Не свой. Его. Он боялся. Боялся её реакции, боялся, что она оттолкнёт, боялся, что она снова спросит: «Кто вы?» А непризнанная задрожала в его руках, дрожащими пальцами схватилась за горлышко его кофты — тёплой, мягкой, подаренной когда-то… кем-то… ей? Она не помнила. Но пальцы помнили. Они сжались, прижали ближе, давая разрешение. И Мальбонте послушался. Притянул её в ответ, осторожно, будто она была хрупкой, как стекло, как первое дыхание весны, как что-то, что можно разбить одним неверным движением. Он поцеловал её. Не в лоб. Не в щёку. В губы. Медленно, нежно, почти благоговейно. Как будто в этом поцелуе он хотел сказать всё, что не успел, что не смог, что не посмел. Как будто это был первый и последний раз. Вики замерла. Её сердце пропустило удар. Пульсометр запищал громче, но она не слышала. Она чувствовала только его губы — тёплые, мягкие, живые. Чувствовала его дыхание, смешанное с её. Чувствовала, как что-то внутри неё откликается, просыпается, тянется к нему. Он отстранился. Посмотрел на неё. В его глазах не было холода. Только она. Только он. Только этот момент. — Запомни, — прошептал он. — Запомни меня. Пожалуйста. И исчез. Вики осталась одна. Она лежала, прижимая пальцы к губам, и не могла дышать. Сердце колотилось где-то в горле, мешая думать, мешая жить, мешая существовать. В комнате пахло лесом. Аппаратура пищала ровно, монотонно, как всегда. Дверь была закрыта. Стул пуст. — Это было видение, — прошептала она. Но губы горели.