Наследство лунного света

Возвращение в гостевой дом было похоже на бегство сквозь ледяной ад. Ливень хлестал Феликса с такой силой, что гравиевая дорожка превратилась в бурлящий ручей. Ветер выл, ломая тонкие ветви с деревьев и швыряя их под ноги. Гром гремел почти без перерыва, и при каждой вспышке молнии окружающий парк на миг являл себя в ослепительно-синем, застывшем ужасе. Омега не помнил, как добежал. Он ворвался внутрь, захлопнул дверь и прислонился к ней спиной, дрожа всем телом. Вода с него стекала ручьями, образуя лужу на полу. Но холод, пронизывавший его до костей, был не от дождя. Он шел изнутри. От того, что он видел. Портрет. 1873 год. Абсолютно идентичное лицо. И глаза Хёнджина, когда он нашел его в той потайной комнате. В них не было ни гнева, ни даже удивления. Только тяжелое, усталое знание. «Что вы?» — прошептал Феликс в темноту гостевого дома, и его голос прозвучал хрипло и разбито. Ответа не было. Только вой ветра. Он машинально скинул промокшую одежду, накинул сухой халат и подошел к окну. Сквозь завесу дождя было едва видно очертания особняка. В нескольких окнах горел свет, желтый и неестественно яркий в этой всепоглощающей тьме. Там был он. Тот, кто не старел. Тот, чей запах был холодным, как земля в склепе. Логика отчаянно пыталась найти объяснение. Двойник? Близнец, передавший имя по наследству? Но это не объясняло леденящего душу ощущения, исходившего от самого Хёнджина. Его неестественной тишины. Его силы. Того, как он появился в библиотеке бесшумно, как тень. Как будто он был частью этого дома, его камня и дерева. Феликс обхватил себя руками, пытаясь согреться, но дрожь не прекращалась. Он должен был уехать. Первым же утром, как только стихнет буря. Он соберет вещи, напишет формальное письмо о расторжении контракта по семейным обстоятельствам и уедет. Он забудет обо всем. О коллекции, о диссертации, о шансе всей жизни. Были вещи дороже карьеры. Например, его рассудок. Его безопасность. Мысль о бегстве принесла слабое, призрачное утешение. Он забрался в кровать, натянул одеяло до подбородка и зажмурился, стараясь не слушать, как буря бьется о стены маленького домика, словно пытаясь ворваться внутрь. Сон не шел. За закрытыми веками он снова видел тот портрет. Холодные янтарные глаза смотрели на него не с полотна, а из темноты. А потом эти глаза оживали, становились глазами Хёнджина, и он слышал его тихий, безжизненный голос: «Вы теперь часть этого дома». Феликс вскочил с кровати, сердце колотилось как бешеное. Ему нужно было отвлечься. Он спустился вниз, нашел в корзине оставленный чай, заварил кружку. Руки дрожали, когда он подносил ее к губам. Горький напиток не принес успокоения. Он попытался включить телевизор — не работало. Сеть вай фай, всегда такая шаткая здесь, сейчас и вовсе пропала. Буря выбила что-то. Он был отрезан. Совершенно один в этом проклятом парке, наедине с тем, что жило в особняке. Часы пробили полночь. Буря не утихала, а, казалось, набирала новую силу. Внезапно с оглушительным грохотом где-то совсем рядом, прямо над головой, ударила молния. Свет на миг погас, потом моргнул и зажегся снова, но уже тускло, ненадежно. И в этот же момент Феликс почувствовал это. Сначала легкое, едва уловимое тепло в низу живота. Пульсация. Знакомое, но совершенно неуместное здесь и сейчас чувство. Он замер, кружка застыла на полпути к столу. — Нет, — прошептал он. — Только не сейчас. Но тело не слушалось. Стресс. Чудовищный, выворачивающий наизнанку стресс последних часов подействовал как спусковой крючок. Волна жара прокатилась от живота к груди, покрасневшая кожа заныла, стала сверхчувствительной. Через тонкую ткань халата он почувствовал, как соски набухли и затвердели. Между ног стало влажно и тепло. Его тело, игнорируя смертельный ужас, готовилось к течке. — Нет, нет, нет! — Феликс застонал, поставил кружку и схватился за край стола. Он всегда чувствовал приближение течки заранее, за день или два, успевал подготовиться, уединиться, принять подавители. Но на этот раз все накатило внезапно, лавиной, спровоцированное адреналином и паникой. Он глубоко, судорожно вдохнул, пытаясь взять себя в руки. Воздух в комнате был спертым, пахнущим озоном от грозы и… и чем-то еще. Феликс замер, ноздри расширились. Сквозь собственный начинающий пылать сладковатый аромат морского бриза, который становился гуще, прянее, с нотками дикого меда, он уловил другой запах. Он был слабым, принесенным, должно быть, сквозняком, пробивавшимся в щели. Но он был тут. В гостевом доме. Запах холодной земли. Старого пергамента. Очищенной стали. Запах Хёнджина. Альфы не было здесь, он не мог быть здесь. Но его феромоны, мощные и древние, казалось, пропитали сам воздух поместья, и теперь буря, гуляющая вокруг, заносила их сюда, в его убежище. И для тела омеги, входящего в течку, этот запах был как искра в пороховую бочку. Жар сменился лихорадочной дрожью. Ломота в пояснице усилилась, став глубокой, ноющей. Внутренние мышцы сокращались впустую, требуя заполнения. Изменившийся запах Феликса, густой и манящий, начал заполнять маленькое пространство гостевого дома. Ему стало нечем дышать. Он не может оставаться здесь. Он не может пережить течку здесь, один, в этом состоянии, с этим… этим запахом повсюду, напоминающим о том, кто скрывается в особняке. Нужны подавители. Они в его аптечке в главном доме, в кабинете. Он бросил ее там вчера в спешке. Мысль была безумной. Идти обратно в особняк? Сейчас? Ночью, в бурю, когда там… он? Но альтернатива была еще ужаснее. Переждать течку здесь, без препаратов, без помощи, с каждым часом погружаясь все глубже в инстинктивный хаос, пока его собственный запах не станет невыносимым даже для него самого. А что, если… что, если Хёнджин почувствует его? Что, если он уже чувствует? Инстинкт самосохранения, искаженный гормональным штормом, кричал одно: спрятаться. Найти самое безопасное, самое закрытое место. И таким местом в его воспаленном сознании почему-то виделся не этот маленький домик с его тонкими стенами, а огромный, каменный, крепкий особняк. Там были толстые стены. Там были замки. Там можно запереться в кабинете, найти таблетки и переждать самое острое. Это была самая глупая идея в его жизни. Но разум уже тонул в урагане инстинктов. Феликс, почти не отдавая себе отчета в действиях, натянул поверх халата промокшую, холодную куртку, нашел фонарик, который лежал на полке у двери. Его руки тряслись, пальцы с трудом нажимали на кнопку. Луч света дрожал. Он распахнул дверь, и буря ворвалась внутрь, едва не сбив его с ног. Дождь хлестал теперь почти горизонтально. Феликс низко пригнулся и побежал. Дорога к особняку, казалось, растянулась в бесконечность. Ветер выл в ушах, гром заглушал все другие звуки. Он падал, спотыкаясь о невидимые в темноте корни и ветки, поднимался и бежал дальше. Промокшая куртка тянула вниз, халат налип на тело. Он чувствовал каждое прикосновение мокрой ткани к сверхчувствительной коже как удар тока. Наконец, черный силуэт особняка вырос перед ним. Окна были темными. Ни одного огонька. Хёнджин, должно быть, в своих покоях в восточном крыле. Или… или он не спал. Ждал. Феликс, задыхаясь, подбежал к массивной входной двери. Она была заперта. Он отчаянно дернул ручку — ничего. Паника, уже готовая перерасти в истерику, сдавила горло. Он стал бить кулаком в дерево. — Откройте! Пожалуйста! — его крик потонул в реве бури. Никто не ответил. Он попытался обойти вокруг, отыскав служебный вход, но в темноте и под проливным дождем это было невозможно. Тогда он вспомнил. Библиотека. Одно из высоких стрельчатых окон в библиотеке. Он проверял его в первый день — задвижка была сломана, оно неплотно прикрывалось. Если повезет… Обойдя дом, он нашел нужное окно. Каменный выступ под ним был скользким от дождя. Феликс изо всех сил подтянулся, ухватившись за резной каменный подоконник. Мокрые пальцы скользили. Он с трудом отжал раму, она с скрипом поддалась, открыв достаточно широкую щель. Собрав последние силы, он втянул себя внутрь и грузно рухнул на пол библиотеки, в темноту. Он лежал на холодном паркете, судорожно глотая воздух. Вода с него стекала, образуя темное пятно. Он был внутри. Теперь нужно было добраться до кабинета на втором этаже, найти таблетки и запереться. Быстрее. Феликс встал, шатаясь. Фонарик выпал у него во время падения и погас. В библиотеке царил непроглядный мрак, нарушаемый лишь редкими вспышками молний, которые на миг выхватывали из тьмы очертания стеллажей, похожих на надгробия. И запах. Здесь он был густым, насыщенным. Запах книг, пыли и… его. Альфы. Он висел в воздухе тяжелым, властным шлейфом, смешиваясь с его собственным бушующим ароматом омеги, создавая дурманящую, опасную смесь. Феликс зажмурился, пытаясь не вдыхать, и пополз на ощупь к двери. Каждый мускул в его теле горел и ныл. Жар становился нестерпимым. Он сбросил с себя мокрую куртку, она с глухим стуком упала на пол. Халат расстегнулся, обнажив горячую кожу груди. Холодный воздух библиотеки обжег ее, заставив вздрогнуть. Он нашел дверную ручку, потянул. Дверь в коридор поддалась. Коридор был чуть светлее благодаря высоким окнам, но и здесь царил полумрак. Феликс попытался двигаться быстрее, опираясь на стену. Его ноги подкашивались. Волна сладостной, размягчающей мускулы истомы накрыла его с головой. Он споткнулся и упал на колени, тяжело дыша. Сдерживать стоны становилось все труднее. Тело требовало, требовало того, чего он боялся больше всего на свете. Именно в этот момент он понял, что не один. Он не услышал шагов. Не увидел движения в темноте. Он почувствовал. Давление в воздухе изменилось. Тишина в коридоре, и без того глубокая, стала абсолютной, густой, как смола. И запах… запах альфы не просто витал в воздухе. Он сгустился. Стал острее, мощнее, целенаправленнее. Как будто невидимый хищник вышел на охоту и уловил запах добычи. Феликс медленно, с трудом поднял голову. В дальнем конце коридора, у подножия массивной лестницы, стояла тень. Высокая, недвижимая. Ее не освещал никакой свет, но в кромешной тьме она казалась еще чернее, плотнее окружающего мрака. И из этой тени на Феликса смотрели два светящихся глаза. Не глаза в привычном смысле. Скорее, слабое сияние, как у глубоководных существ или у хищника, поймавшего лунный свет. Янтарное, холодное. Хван Хёнджин. Омега издал тихий, бессильный звук, попытался отползти назад, к двери библиотеки, но его тело не слушалось. Оно реагировало на присутствие доминирующего альфы в разгаре течки с ужасающей, предательской готовностью. Низ живота сжало судорогой сладострастного ожидания, из него вытекло еще больше смазки, пропитавшей тонкую ткань халата. Его собственный запах, густой и манящий, взметнулся вверх, отчаянный призыв, который невозможно было скрыть. Тень сдвинулась с места. Нет, она не шла. Она плыла по коридору, бесшумно, с той леденящей душу грацией большого хищника. С каждым его приближением давление альфа-феромонов нарастало, сминая волю Феликса, заполняя его легкие, его мозг. Запах холодной земли теперь пахнул грозой, сталь — свежей кровью, пергамент — древней магией. Хёнджин остановился в нескольких шагах от него. Теперь Феликс мог разглядеть его в полосе серого света от окна. Альфа был без верхней одежды, только в темных брюках и простой белой рубашке, расстегнутой на груди. Его черные волосы были распущены и спадали тяжелыми прядями на плечи. Лицо… лицо было маской нечеловеческого самообладания, но под этой маской бушевало что-то дикое. Его глаза горели тем самым странным внутренним светом, зрачки были расширены, почти поглотившими радужку. Он смотрел на Феликса, смотрел так, будто видел не его испуг, не его слезы, а самую суть — омегу в течке, беспомощного, доступного. — Ты… — начал Феликс, но голос сорвался в шепот. — Пожалуйста… мои таблетки… в кабинете… — Слишком поздно для таблеток, — произнес Хёнджин. Его голос был низким, густым, как мед, и в нем вибрировала неприкрытая, первобытная сила. Голос альфы, чей инстинкт проснулся и вышел на первый план. — Твой запах пронизывает весь дом. Ты думал, я не почувствую? Он сделал шаг ближе. Феликс отпрянул, ударившись спиной о стену. — Держись от меня подальше! — выкрикнул он, и это прозвучало жалко и беспомощно. — Я не могу, — честно ответил Хёнджин. Он, казалось, боролся с собой, каждое слово давалось ему с трудом. Его собственные феромоны, теперь абсолютно доминирующие, были коктейлем из темного желания и какой-то мучительной необходимости. — Ты вошел в мой дом. Ты пришел сюда, в таком состоянии… Ты в ловушке, омега. Как и я. — Я уйду! Как только буря стихнет… — слезы потекли по щекам Феликса, смешиваясь с дождевой водой. — Буря не стихнет до утра. А до утра ты не доживешь, если оставить тебя так. Течка убьет тебя. Ослабит, доведет до лихорадки и бреда. Ты умрешь в муках в моих стенах. — Хёнджин сказал это без эмоций, просто констатируя факт. — А я… я не могу допустить смерти в моем доме. Он закрыл глаза на мгновение, и его лицо исказила гримаса настоящей боли. Когда он открыл их снова, в них бушевала война — древняя жажда против долга, инстинкт против разума. — Что… что ты собираешься делать? — прошептал Феликс, уже догадываясь по тому, как его собственное тело откликалось на близость альфы, по тому голоду, что читался в горящем взгляде. — То, что должен, — глухо сказал Хёнджин. — Единственное, что может спасти тебя сейчас. И, возможно, погубить нас обоих потом. Он резко наклонился, и прежде чем Феликс успел вскрикнуть, сильные, холодные руки обхватили его. Одна рука легла под колени, другая — под спину. Его подняли с пола как ребенка. Феликс забился, но его движения были слабыми, размягченными течкой. Он упирался ладонями в твердую грудную клетку альфы, чувствуя под тонкой тканью рубашки нечеловеческую силу и холод кожи. — Нет! Отпусти! — он кричал, но это были лишь жалкие вопли. Хёнджин не отвечал. Он понес его обратно в библиотеку. Не к потайной комнате, а к центру, к пространству между стеллажами, где на полу лежали толстые, мягкие ковры. Там, в самой сердцевине этого храма знаний, пахнущего теперь только ими двоими, он осторожно, бережно опустил Феликса на пол. Омега попытался отползти, но Хёнджин опустился на колени рядом, одним движением остановив его. Его руки, державшие Феликса за плечи, были железными. — Слушай меня, — проговорил альфа, и его голос, несмотря на всю силу, звучал надтреснуто. — Я не причиню тебе вреда. Не так. Я дам тебе то, что требуется. Я остановлю течку. Это… это будет близость. Но я не буду кусать тебя, пить твою кровь. Понимаешь? Я не совершу сцепку. Это должно остаться только этим. Феликс смотрел на него расширенными от страха и желания глазами. Его разум кричал «нет», но все тело, каждая клетка, горела «да». Жажда быть заполненным причиняла физическую боль, а решение и «обезболивающее» сидело прямо перед ним. Запах альфы был теперь единственным, что он мог чувствовать, он кружил голову, лишал остатков воли. Он слабо кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Хёнджин вздохнул, и в этом вздохе была вся тяжесть веков. Он медленно, давая омеге время отпрянуть, наклонился. Его губы нашли губы Феликса. Поцелуй был холодным. Но не нежным. Он был властным, требовательным, полным той же древней силы, что и его феромоны. Феликс ахнул в его губы, и его тело мгновенно ответило, выгнувшись навстречу. Остатки сопротивления рассыпались в прах. Его руки сами поднялись и вцепились в плечи альфы, в шелковистые черные волосы. Он отвечал на поцелуй с отчаянной жадностью, открываясь, впуская язык, который пах металлом и чем-то электрическим. Хёнджин зарычал прямо ему в рот — низкий, животный, довольный звук. Его руки скользнули вниз, раздвинули полы халата. Холодные пальцы коснулись горячей кожи живота, скользнули выше, к соскам. Феликс вскрикнул, когда альфа сжал их, боль смешалась с таким острым наслаждением, что в глазах потемнело. Он был так чувствителен, что каждое прикосновение было как удар током. — Хёнджин… — простонал он, не в силах выговорить больше. — Тише, — прошептал альфа в ответ, его губы скользнули по челюсти к шее, к тому месту, где пульсировала жилка, где пахло особенно сильно, особенно сладко. Он вдохнул этот аромат, и его тело вздрогнуло. — О, Боги… какой ты… Он не закончил. Его губы и язык принялись исследовать шею омеги, и Феликс закинул голову назад, подставляя ее, отдаваясь. Руки альфы были повсюду — они сжимали бедра, ягодицы, скользили между ног, нащупывая влажную, горячую плоть через ткань халата. — Пожалуйста… — бормотал Феликс, уже не зная, чего он просит — остановиться или продолжить. Хёнджин, кажется, понял. Он отстранился на мгновение, и в его глазах бушевала настоящая буря. Затем он взялся за пояс халата и одним резким движением разорвал тонкую ткань. Феликс оказался полностью обнаженным на ковре, его тело, окрашенное румянцем возбуждения, подрагивало в прохладном воздухе. Он инстинктивно попытался прикрыться, но альфа схватил его запястья и мягко, но неоспоримо прижал их к полу над головой. — Не прячься, — сказал он, и его голос не оставлял места для неповиновения. — Я хочу видеть. Он опустил взгляд, медленно, с голодным вниманием осматривая каждую линию, каждый изгиб. Его взгляд, тяжелый и физический, заставил Феликса сгорать от стыда и желания одновременно. Особенно когда он задержался на его члене, небольшом, твердом и уже мокром, и на том месте между ягодиц, которое пульсировало и было насквозь влажным от его собственной смазки. Хёнджин наклонился снова. На этот раз его губы коснулись соска, и он взял его в рот. Феликс взвыл, выгнувшись дугой. Холодный язык, острые клыки, которые лишь слегка касались нежной кожи, — это было невыносимо и божественно. Альфа перешел ко второму соску, затем его поцелуи и легкие укусы поползли вниз, по животу, к бедрам. — Что ты делаешь… — бессвязно прошептал Феликс. — Успокаиваю тебя, — ответил Хёнджин, и его дыхание обожгло внутреннюю поверхность бедра. — И себя. Насколько это возможно. И затем он опустил голову ниже. Феликс вскрикнул, когда холодный, влажный язык коснулся его отверстия, уже готового, размягченного и изобилующего смазкой. Он рванулся, но руки альфы крепко держали его бедра. Язык был настойчивым, упрямым. Он ласкал, проникал внутрь, заставляя омегу стонать и извиваться на ковре. Казалось, этот один только язык знал каждое чувствительное место, каждую точку, которая заставляла Феликса терять рассудок. Он лизал, толкался внутрь, и с каждым движением жар в теле омеги становился все более управляемым, концентрированным, переходя из мучительной истомы в острое, яркое желание. — Хватит… я не могу… — рыдал Феликс, слезы катились по его вискам. Хёнджин поднял голову. Его губы и подбородок блестели. Он выглядел почти так же опьяненным, как и омега. — Ты можешь, — сказал он хрипло. — И ты хочешь. Он отпустил его бедра и встал на колени. Его руки потянулись к пряжке собственных брюк. Феликс, освободившись, не убежал. Он лежал, тяжело дыша, и смотрел, как альфа освобождает себя. То, что он увидел, заставил его задохнуться. Хёнджин был огромен. Точно больше обычного альфы. Он был… пугающе велик, длинный и толстый, с явно выраженным утолщением у основания — узлом. И все это было бледным, почти мраморным, если не считать темно-багрового, налитого кровью кончика. Вид был одновременно отталкивающим и невероятно возбуждающим для тела омеги, жаждущего быть заполненным. Хёнджин заметил его взгляд. На его губе дрогнуло что-то вроде улыбки, но без веселья. — Не бойся, — сказал он. — Я буду осторожен. Он наклонился снова, одной рукой направляя себя, другой раздвигая ягодицы Феликса. Твердая плоть уперлась в горячее, податливое кольцо мышц. — Расслабься, — прошептал альфа, и его голос был теперь нежным, ласковым, что контрастировало с дикой силой, исходившей от него. — Доверься мне. Феликс зажмурился и попытался расслабиться. Он чувствовал, как кончик входит медленно, с невероятным, растягивающим давлением. Было больно. Даже с обилием смазки его тело не было готово к такому размеру. Он вскрикнул. Хёнджин замер, его тело напряглось от усилия сдержаться. — Глубоко вдохни, — скомандовал он, и сам сделал глубокий, дрожащий вдох. — Выдохни и отпусти. Феликс послушался. На выдохе он расслабил внутренние мышцы. И альфа вошел глубже. Боль смешалась с непривычным, всепоглощающим чувством заполненности. Он чувствовал каждый сантиметр, каждый прожилок на плоти внутри себя. Это было слишком. Это было именно то, чего он жаждал. — Еще… — выдохнул он, не узнавая собственный голос. Хёнджин рыкнул и вошел до конца, одним длинным, медленным толчком, который заставил Феликса взвыть от переполняющих ощущений. Он был заполнен полностью, до предела. Голова альфы легла ему на плечо, холодный лоб прижался к его горячей коже. Оба тяжело дышали. — Боже… ты так горяч внутри… — прошептал Хёнджин, и его голос дрожал от едва сдерживаемой страсти. — Так туго… Он начал двигаться. Сначала медленно, осторожно, вытягиваясь почти полностью и снова вгоняя себя вглубь. Каждое движение будило в Феликсе шквал ощущений. Боль утихала, превращаясь в глубокое, разлитое по всему телу удовольствие. Каждый толчок бил точно в какую-то невероятно чувствительную точку внутри, заставляя его член подрагивать и выделять новые капли предэякулята. Феликс обвил ногами спину альфы, впился пальцами в его плечи, цепляясь за него как за якорь в море наслаждения. Он отвечал на движения, поднимая бедра навстречу, его стоны становились громче, переходя в крики, которые эхом разносились под высокими сводами библиотеки. Хёнджин потерял остатки осторожности. Его толчки стали быстрее, сильнее, точнее. Он держал Феликса за бедра, почти приподнимая его, вгоняя в него с такой силой, что омега елозил по ковру. Его холодное тело теперь тоже казалось горячим, покрытым испариной. Его рычание стало постоянным, низким гудением в груди, которое Феликс чувствовал каждой клеткой своего тела. — Так хорошо… ты… такой… — бормотал альфа, целуя его шею, ключицы, грудь. Его зубы снова скользнули по коже, так близко к месту укуса, так опасно близко. Феликс был на грани. Казалось, все его существо сжалось в тугой, горячий узел в низу живота. Волны удовольствия накатывали одна за другой, смывая последние остатки страха и стыда. — Я… я сейчас… — успел он выдохнуть. — Да, — хрипло произнес Хёнджин. — Кончай. Позволь мне почувствовать. И это было все, что было нужно. Оргазм накрыл Феликса с такой силой, что у него потемнело в глазах. Он закричал, выгибаясь, чувствуя, как его член пульсирует, разряжаясь между их тел горячими струями. Внутренние мышцы сжались вокруг альфы в серии сильных, ритмичных спазмов. Это стало последней каплей для Хёнджина. Он издал резкий, оборванный крик, больше похожий на рык раненого зверя, и вонзил в Феликса в последний, самый глубокий толчок. Феликс почувствовал, как у основания члена альфы начало набухать что-то большое, твердеющее — узел. Паника на миг вернулась. Сцепка. Он сказал, что не будет! Но было уже поздно. Узел разбухал стремительно, намертво блокируя альфу внутри него, соединяя их в одну, неразрывную на время плоть. Феликс чувствовал, как пульсирует внутри него, как что-то горячее и жидкое заполняет его, заливая глубоко. Это было семя, и узел, раздуваясь, запечатывал его внутри, не давая ни капле вытечь. Хёнджин обмяк всем телом, всей своей тяжестью навалившись на омегу. Они лежали, сцепленные, тяжело дыша. В комнате пахло сексом, потом, их смешанными феромонами — сладким медом и морским штормом, смешавшимися с холодной землей и грозовой сталью. Постепенно дыхание Феликса начало выравниваться. Жар спадал, мучительная истома уходила, сменяясь глубокой, приятной усталостью и… странным чувством покоя. Его тело было удовлетворено, насыщено в самой своей основе. И оно было все еще полно альфой, чей узел не позволял им разъединиться. Хёнджин лежал неподвижно, его лицо было упрятано в изгибе шеи омеги. Он тоже, казалось, пришел в себя. Его феромоны, все еще мощные, уже не несли той хищной агрессии. В них была… усталость. И сожаление. — Я сказал, что не буду кусать, — наконец проговорил он, и его голос был глухим, полным самоотвращения. — Я сдержал слово. Клыки не коснулись тебя. Но узел… это было вне моего контроля. Он разбухает на пике, когда альфа… Слишком хорошо чувствует себя с омегой. Это инстинкт. Древний и глупый инстинкт, который должен был гарантировать зачатие. Он сделал паузу, и его губы, прижатые к коже Феликса, скривились в горькой усмешке. — Но в моем случае это бесполезно. Мое семя… оно мертво для жизни. Не способно ее дать. Так что этот инстинкт теперь — просто пытка. Для нас обоих. Феликс молчал. Он чувствовал пульсацию узла внутри себя. Это было странно, интимно до боли. Он не был отмечен, но был… взят. Присвоен на физиологическом уровне. И теперь в нем, глубоко, осталось семя альфы, которое, по его словам, ни к чему не приведет. Мысль почему-то вызвала не облегчение, а смутную, непонятную грусть. — Течка? — тихо спросил он. — Отступит, — так же тихо ответил Хёнджин. — Сейчас, на время. Пока твое тело… пока оно думает, что его функция выполнена. Пока узел не спадёт и ты не опустеешь. Потом, через несколько часов, может, сутки, она вернется. Но уже не так болезненно. Волнами. Такова природа. Узел дает передышку, обманывает организм. Он замолчал. Тишина, настоящая, глубокая тишина, снова воцарилась в библиотеке. Буря за окнами, казалось, немного поутихла, превратившись в ровный, убаюкивающий шум дождя. — А теперь? — прошептал Феликс. Он боялся ответа. — А теперь мы ждем, — сказал Хёнджин, и в его голосе снова появилась та самая, ледяная отстраненность, но теперь она была прикрыта слоем физической близости и усталости. — Пока узел не спадёт. Час, может, больше. Он уже уменьшается. А потом… потом мы поговорим. Обо всем. Ты заслуживаешь правды. Больше, чем кто-либо за долгое время. Он осторожно, стараясь не причинять боли, перевернул их на бок, чтобы не давить на омегу всем весом. Они лежали лицом к лицу, все еще соединенные. В полумраке Феликс видел его лицо так близко. Теперь, после всего, это лицо не казалось просто красивым. Оно было прекрасным и ужасным одновременно. И бесконечно старым. В глубине этих янтарных глаз лежала тяжесть не лет, а столетий. Феликс закрыл глаза. Он не хотел видеть эту тяжесть. Не хотел думать о том, что будет «потом». Сейчас он был просто омегой, чье тело получило то, в чем оно отчаянно нуждалось. Сейчас он был в тепле, в безопасности, в сильных руках того, кто спас его от мучений, даже если и поставил под угрозу все остальное. И даже странное, распирающее чувство узла внутри начало казаться не пыткой, а… завершенностью. И, к своему ужасу и облегчению, прямо сейчас Феликсу этого было достаточно. Он прислушался к ровному, теперь уже почти человеческому дыханию альфы и позволил усталости унести себя в забытье, пока за окном буря постепенно затихала, оставляя после себя только шепот дождя.