дайана росс, девяносто девятый и сан-франциско

      Распахнутое окно несет с улиц разнородный гул: полицейские сирены, людской гомон, мотивы песен, слов которых в общем стрекоте совсем не разгадать. Майк уже чувствует, как потеет задница в плотных узких джинсах, подчеркивающих все его углы и сколы и «длинные ноги, Уилер! скрывать их — абсолютный грех»!       Макс нависает над ним, ее сиськи едва не вываливаются из короткого топа, откровенно неподходящего милой мамочке одного ангелочка. У самой шеи, не скрытая тонкими завязками-лентами и скрученными заколкой-крабиком волосами виднеется позеленевшая со временем татуировка. Одно только короткое «Беги», в которое вложено так много всего, — их общее прошлое, общие травмы и общее будущее, возможное только благодаря друг другу.       Она — с пятном солнцезащитного крема на носу, потому что калифорнийское солнце абсолютно не щадит бледную кожу, и у Майка было бы абсолютно симметричное, не сбеги он вчера с пляжа в прохладную темноту дома Синклеров.       — Не вертись, — ворчит Макс, старательно раскрашивая кисточкой его спасенное от солнечных ожогов лицо. Рыжие завитки волос липнут к шее, выбиваясь из пучка, и свешиваются на лоб. — Хуже Элли!       — Считаю это комплиментом, — фыркает Майк, и Макс тут же на него недовольно шикает.       — Сейчас отправишься к Уиллу в угол для наказаний! — Майк едва удерживается от закатывания глаз. Углом для наказаний в доме Синклеров условно называется половина комнаты Элли, в которой висят фотографии, рисунки и плакаты, а, собственно, в угол свалено кресло-мешок с плюшевыми игрушками.       Основным наказанием считается то, что в этот угол Макс усаживает дочку тогда, когда та никак не может угомониться, гиперактивная и шумная. Тут есть только одно правило — правило разговоров. Нужно сидеть, внимательно слушать другого, не перебивая, а потом также спокойно и тихо высказывать свое видение ситуации.       Майк сам не раз и не два прибегал к нему в этом доме, чтобы помочь Элли понять свои чувства и реакции на раздражители. Место для того, чтобы замедлиться и прислушаться к себе.       Впрочем, для него самого когда-то это действительно было бы наказанием.       Уилл же был «наказан» ни за что, просто чтобы не отвлекал и не сбивал с настроя. Происходящее ощущалось… странно.       Будто не с ним. Внутренняя буря скреблась и шипела газировкой, кожа буквально шла электрическим напряжением от предвкушения. А задница, да, потела.       Повезло хоть, что дизайнерский глаз Макс оставил в покое его яркий розовый кроп-топ. Теплый воздух непривычно лизал оголенную поясницу.       Макс возилась с ним уже минут пятнадцать, заверяла с художественным взглядом Уилла и идеей Майка то, что планировала намалевать на его лице, и вот наконец:       — Готово! И стрелки были бы куда ровнее, если бы ты не вертелся как уж! Я и забываю, что ты мой самый гиперактивный ребенок.       — Эй, Мэйфилд!       — Синклер! — привычно парирует Макс, выпрямляясь с тонким стоном наслаждения, хрустит позвонками, вытягиваясь руками к потолку. Майк с удовольствием разглядывает ее узкую талию, очертания пресса, сильные бедра, обтянутые короткими джинсовыми шортами. Не то, чтобы его могло — хоть когда-нибудь! — заинтересовать что-то в Мэйфилд, но видеть ее… просто видеть и просто живой — всегда радостно и приятно, пусть, например, в семнадцать он ни за что бы это не признал.       Сейчас, спустя десять с лишним лет, он без всякого алкоголя готов признаваться Макс в любви денно и нощно. И также часто мериться уровнем сарказма и едкости.       Это их язык любви, что уж.       — Смотри, как тебе, — Макс хватает со стола ручное зеркальце, впихивает ему в руки, в него врезается недовольное лицо, совсем ему незнакомое — тонкие черные стрелки, градиент от розового до синего — блестками на веках, отдельно на скуле прямо посреди анархии веснушек — уже полноценный флаг прямоугольником, совсем легко нанесенный тон под слой солнцезащитного крема, иначе в такую жару он просто растечется по асфальту. Волосы взлохмачены, подстриженные немного короче, чем обычно, из-за чего волны создают естественный объем, а не свешиваются на лоб.       Россыпью нежных поцелуев на лице разбросаны веснушки, набравшие силу и яркость в солнечном Сан-Франциско.       — Это… красиво выглядит? — поднимает он на Макс растерянный уязвимый взгляд. Это — совсем ничто по сравнению с разноцветной толпой за окном, рассыпавшейся по улицам города. Кожаные подвязки, оголенные торсы, короткие шорты, собачьи ошейники на сильных мужских шеях, стразы, перья, броскость и яркость. И, конечно, разноцветье флагов.       Люди, объединенные общей гордостью.       По сравнению с ними, он — совсем бледная моль.       Но вот Макс мягко и нежно ему улыбается, усаживается на его тонкие-ломкие колени, перекидывая через них ногу и:       — Конечно, Уилер. Ты выглядишь потрясающе. Но, — она обнимает его лицо ладонями, тянется большими пальцами к уголкам губ. — Последний штрих, — и растягивает их в улыбке, хватая его за руку, держащую зеркало, и вновь разворачивая к нему собственное отражение.       И в нем Майк Уилер сияет. Гордый за себя, свою ориентацию, свой длинный сложный путь. Встрепанный, с подведенными и подкрашенными глазами, одетый в короткий яркий кроп-топ, тесные жаркие джинсы, в которых потеет задница, и счастливую улыбку.       Не учитель в Парк-Слоуп, имеющий определенный строгий образ перед родителями учеников, не примерный сын своей окончательно развалившейся семьи, от которой жив один фасад, не странноватый квир, живущий к югу от Гринпойта с хипповатым художником, гик, фанат комиксов «Марвел» и «Ди-Си», фанат Человека-Паука и Дэдпула, в недалеком будущем — главный шиппер «Спайдипула» по мнению одноименного сообщества на «ЛивДжорнал». Ничто из этого и все одновременно.       Встрепанный и гордый.       — Спасибо, — он резко стискивает сидящую у него на коленях Макс, и та искристо смеется. Привлеченная шумом, выбегает Элли из своей комнаты, восторженно вопит:       — Время обнима-а-ашек, — и влетает в них с разбега, из-за чего Майк едва не валится со стула.       Когда он поднимает взгляд, замечает в дверях Уилла с уложенными назад волосами, радужным флагом на щеке и золотистыми блестками, растянувшимися по всем открытым участкам его загоревшей за время отпуска коже, — от век и скул до плеч и запястий.       Сквозь этот солнечный блеск проглядывают татуировки, где черные, а где совсем цветные. С его ключицы Майку подмигивает выученный наизусть щит с алым сердечком внутри.       Его собственным алым сердечком, отданным двадцать с лишним лет назад на качелях в детском саду.       Уилл смотрит на него с мягким, нежным восторгом, вдруг промаргивается резко-резко и запрокидывает голову, не давая слезам стечь и размыть флаг на щеке с россыпью блесток.       — Ух, извини…       — Настолько плохо? — криво шутит Майк, неловко замерший в клубке из Синклеров. Отдающие рыжиной в солнечном свете пушистые волосы Элли щекочут кожу.       — Ты точно хочешь в угол для наказаний, — мрачно констатирует Макс, давая ему подзатыльник. — Я старалась не для того, чтобы слушать твои обычные гадости, Уилер!       — Ай! — смеется он. — Ладно-ладно, я в восторге, Мэйфилд! Ты волшебница, убедила!       — То-то же, — фыркает Макс, слезая с его коленей и заодно подхватывая на руки Элли — а потом жалуется на больную спину и просит порекомендовать упражнения для растяжки! Малышке уже шесть, она, наверное, наверняка уже больше сорока фунтов, — да он до сих пор столько жмет в тренажерном зале после сложной сделки с совестью и самим собой!       Взгляд неизменно скользит обратно к Уиллу, требовательно — и что это было?       Тот снова нежно улыбается, придерживая слезы у правого уголка указательным пальцем, слева они уже неизбежно струятся, но там хотя бы нет ровного прямоугольника флага. Майку кажется, что вот уже идет резью и его слизистая, моргает раз, два, делает глубокий вдох.       Предвкушающее «много всего» внутри так и бурлит шипучей газировкой, жжет высоковольтным напряжением кожу, готовое вырваться наружу.       — Я просто… расчувствовался, — ярко улыбается Уилл, занимая место Макс на его коленях, и тут те уже чуть протестующе ноют, в отличие от самого Майка. Их носы — нежным столкновением, мягкий колкий поцелуй в губы. — Ты очень красивый. Дух захватывает. Как тебе самому?              — Не могу осознать, — Майк чуть качает головой.       — Что сейчас вот так возьмешь и выйдешь на улицу?       Майк дергает головой:       — Что всем будет на это плевать. В том числе мне.       — Ну как это плевать? — хмыкает весело Уилл, клюет еще одним коротким поцелуем. Какой же он потрясающий. Майка скручивает от нежности, глаза опять чуть жжет. — Я уверен, все вокруг будут в восторге от твоей красоты. Я вот уже. Такой смелый, — поцелуй. — Такой открытый, — еще один. — Такой красивый, — и еще.       Майк чувствует, как плавится алым жаром весь, расплывается в улыбке еще сильнее — хотя куда бы шире? Из-за плеча Уилла на него гордо смотрит Макс, Элли — с интересом. Майк подмигивает малышке.       — Я сфотографирую вас? Лукас ждет целый отчет на почте утром. И не меньше, чем фотоальбом к его возвращению.       — Конечно, — Уилл оглядывается на нее и мягко улыбается. — И мне пришлешь, когда проявишь? Повешу у него, — нежно вслепую треплет короткую челку Майка. — Над рабочим столом.       — Папа? — Элли переводит взгляд с Уилла на Макс.       — Папа нам позвонит завтра, малыш. Сегодня у него матч, помнишь?       — А у нас?..       — А у нас вечер кино с Лиз! — Макс чмокает дочку в лоб. — А сейчас мы проводим наших мальчишек на их праздник и сделаем парочку фотографий на память. Видишь, какие они красивые?       Майк жмется в объятия Уилла. Красивые.       И пусть задница потеет сколько угодно!       — Я тоже хочу на праздник! — закономерно ревностно хнычет Элли, всю поездку не отлипающая от них двоих. Майк уверен, среди обширного числа дядь они с Уиллом у нее любимчики. Тем более — пропустить праздник?       — О, прости, дорогая, — Уилл поднимается, подходит к Элли на руках Макс, включает этот свой теплый отцовский тон, от которого у Майка всякий раз подкашиваются коленки. Быть может, однажды… однажды их собственный ребенок будет засыпать под истории, рассказанные именно этим нежным тихим голосом. — Этот праздник не подходит детям. Очень много людей, шумно, жарко — помнишь, тебе становится не очень хорошо в таких обстоятельствах? Но мы обязательно поделимся впечатлениями, хорошо? А через пару лет ты сама для себя решишь, хочешь ли в таком участвовать и — отправишься с нами?       — Обещаешь? — Элли тянется кофейными тонкими ручками к Уиллу, хватает его за плечи, перебираясь уже в его объятия. Ему удивительно хорошо дается общение с детьми, какая-то особая магия — что Холлс в детстве, да и сейчас, что Бенни, его племянник, что Элли. С Майком та неизменно капризничает, прежде чем им удается договориться.       Уилл говорит, что это потому, что Майк сам тот еще капризный ребенок. Что за чушь!       — Конечно, милая, — Уилл прижимает Элли, поглаживая по спине. Они замирают так, пока Макс бегает по дому в поисках мыльницы «Кэнон», приобретенной в прошлогодней поездке в Сиэтл, наконец находит, заставляет дочь отлипнуть от Уилла, а его самого — прилипнуть.       Майк чувствует себя не иначе, как перед Снежным балом в средней школе.       Вот только сейчас он с удовольствием позирует, строя рожицы и кривляясь. Одну из фотографий они точно отправят Эл-Джейн в Нельсон, хотя та в прошлый телефонный разговор клятвенно обещала подсматривать за ними при помощи способностей. Уилл прижимается к его плечу, липнет блестками через расстегнутую рубашку.       Мимо по улице проезжает очередная платформа, и с минуту дом Синклеров сотрясает голосом Мадонны.       Майк рассыпается в ярких улыбках, позволяя себе раствориться в этом мгновении целиком.       Наконец Уилл подталкивает его к двери, трескучее напряжение внутри достигает пика, гудит, шипит, пенится. Майк загнанно дышит, оглядывает свои бледные руки — все в ремешках разнообразных браслетов, подаренных подростками из «Центра» с последнего собрания квир-книжного клуба.       Среди прочих красуется тонкая нить с парочкой деревянных бусин — от его сестры. Браслет поддерживающе подмигивает, он делает глубокий вдох на четыре счета и дергает дверную ручку.       Разнородный пестрый гул охватывает его целиком, и Майк делает шаг.       Он выходит.       — Хорошо вам провести время, мальчики! Без засосов, кучи фотографий и моря впечатлений не возвращаться! — кричит вслед Макс, впихивая Уиллу в руку мыльницу. Как же Майк обожает Мэйфилд.       Издалека несутся звучные рифмованные кричалки, смех, строчки песен. Уже не Мадонна, а Дайана Росс, иронично-символичная сейчас, обретшая вторую волну популярности после каминг-аута Эллен Дедженерес. Майк помнит, как тогда его и вдохновило, и разрушило это событие.       Но прошло уже два года, и его собственный путь тоже тернист и сложен, но здесь, сейчас, с Дайаной Росс в девяносто девятом году, в Сан-Франциско, в обнимку с Уиллом — он абсолютно всесилен.       Его размазывает этим взрывом красок — плакаты, яркие безумные наряды, самодельные платформы с оглушающей музыкой из колонок, за ними — другие, спонсорские, поаккуратнее и подороже. Они прыгают в такт музыке, вливаются в шумную толпу, подхватывающую их в общий поток.       Его трясет и скручивает, на глаза наворачиваются слезы, мозг кричит и воет сиреной. Это пестрое настоящее кажется абсолютно нереалистичным.       Майк, с макияжем, встрепанный, яркий, распластанный по Маркет-стрит, весь растворившийся в запахе пота, травки, солнцезащитного крема, дыма от барбекю с балконов, разнообразных парфюмов вперемешку. Уилл крепко держит его ладонь, переплетает пальцы и послушно тянет ее наверх, как только он находит в себе на это силы и решимость.       Майка вдруг берет особенно остро осознанием: это его мир, он — его часть. Политики, тусовщики, культурные группки — сотни тысяч путей. Среди них есть и его маршрут.       Необязательно правильный, но, что самое главное, его собственный.       Под руку с Уиллом.       Они слипаются друг с другом, жмутся крепко, чтобы не потеряться в толпе, а потому, когда Уилла вдруг вытягивают на проезжающую мимо платформу, Майка, неизбежно, — с ним.       Музыка из колонки оглушает, его обнимают перья, блестки и пестрые откровенные наряды, он подхватывает восторженные возгласы, совершенно не разбирая слов, — одной только этой общности достаточно.       С одного из балконов на них сейчас с гордостью смотрят Макс с Элли. Его семья.       Общее будущее — неизбежная участь каждого из Партии. Сейчас, именно сейчас Дастин, может быть, пытается отыскать их в рябых точках прямой трансляции по телевидению, какими-то окольными путями подключившийся к местным телеканалам — хвастался вчера в разговоре. Жмется к плечу своей Клэр и вопит — вот, вот, это мои парни! — перекрикивая грязную противную чушь, транслируемую устами ведущих новостей.       Может, их сейчас ищет в чернильном пространстве Эл-Джейн, чтобы подглядеть и написать в следующем письме, как она им гордится.       И Майк тоже собой гордится, вот прямо сейчас. Дайана Росс, девяносто девятый и Сан-Франциско.       Ему двадцать восемь, и это его первый гей-парад. Его руку крепко сжимает Уилл, нос щекочет перьями, блестками и пестрым смешением ароматов, задница неизбежно потеет в узких джинсах, а топ липнет к спине. Пестрая музыка — слева Шер, справа — хип-хоп, сквозь все прорезаются лающие выкрики активистов в мегафоны. Столь же пестрая толпа, и в ней есть место и для него.       Его маршрут. Необязательно правильный, но, что самое главное, его собственный.       Майк наконец выпускает этот сумбур эмоций, искрится, рассыпается смехом — немного нервным, но совершенно точно восторженным.       Воздух почти жидкий, текучий — весь из конфетти и блесток, сквозь него осколками бьется свет, он хватает его пальцами, твердо держится — на платформе и в своей жизни. С восторгом замечает в толпе множество разных лиц — женщины, мужчины, трансы разного возраста и внешности, яркие, открытые, живые.       Бесстрашные.       Эмоции льются через край, пенятся шипучей газировкой. Вьются флаги, объятия, поцелуи.       Через пару часов они примкнут к тихим вечеринкам в Кастро, где множество открытых баров, шумные толпы, упадут на прохладные ступеньки, растворяясь в музыке и горьковатом золотистом пиве. Придется вспомнить о куртке, втиснутой в сумку Уилла, потому что к вечеру Сан-Франциско станет липко-влажным, туманным, холодным.       Но это все равно будет греть.       Майк подпевает, смаргивает острые слезы, прыгает на пружинящей вибрирующей басами платформе, целует-целует-целует Уилла. Снова и снова. Прямо на улице.       Смело и открыто.       Где-то на улицах Сиэтла Робин им вторит, и Майк обязательно наберет ее завтра, делясь впечатлениями.       Это его жизнь, вот прямо сейчас. Счастливые люди, абсолютная гордость, кипучая радость, Уилл — Уилл, который крепко обнимает его, зарывается пальцами в волосы, стряхивая пестрое конфетти, и кричит:       — Я люблю тебя, Майк! Я горжусь, так горжусь тобой! — и губы находят губы, солоновато-горькие от пота, улыбка к улыбке, торс к торсу, симметрично, рука об руку.       Сейчас и — всегда.       Это его жизнь, вот прямо сейчас.       И Майк больше не боится.       Он гордится собой.