Пустыня моей души

Слёзы пришли не сразу. Сначала был шок. Острый, режущий, как осколок стекла под кожей. Потом — ледяное онемение, пока он шёл по бесконечным коридорам обратно к своему фонтану, ведомый безмолвным Сокджином. И только когда дверь его комнаты закрылась, оставив его одного с вечно поющим камнем и солнечными зайчиками на стене, оно прорвалось. Это не были слёзы обиды на Чонгука. Не на те слова, что резали, как нож. Это было глубже. Гораздо глубже. Это были слёзы по себе. По той жизни, что лежала за его спиной, разбитая вдребезги. И по той, в которую он попал, — сияющей, роскошной и такой же беспощадной. Он рухнул на колени у самого края фонтана, схватился за холодный мраморный бортик и зарыдал. Не тихо, не сдерживаясь, а всей грудью. Рыдания вырывались из глубины, сотрясая его истощённое тело, смешиваясь с плеском воды в истерическую, диссонирующую симфонию. «Зря я подобрал ничтожество» Слова крутились в голове, но боль от них была лишь верхушкой айсберга. Под ней лежал океан. Океан воспоминаний. Не о хорошем. О разбитом. Он вспомнил Сеул. Не тоскующе, а с горькой, пронзительной ясностью. Да, там было не лучше. Там были бесконечные репетиции до тошноты, жёсткая диета, строгий контроль над каждым шагом, над каждой улыбкой. Там была жуткая, давящая тень дебюта, которая не гарантировала ничего, кроме ещё большего напряжения. Там были менеджеры, смотревшие на него не как на человека, а как на инвестицию, которая вот-вот должна была начать приносить дивиденды. Но. Но. Там был смысл. Пусть извращённый, пусть навязанный, но смысл. Он работал. Он шёл к цели. У него была будущее, пусть и вычерченное чужими руками. У него была команда, такие же загнанные, но свои ребята, с которыми можно было разделить пачку рамена в четыре утра после тренировки и ругать тренера шёпотом. Там был запах дождя на асфальте и вкус нелегального сладкого батончика, купленного в тайне от стилиста. Там была свобода воли, пусть и в клетке расписания. Он мог отказаться (и его бы сломали, но выбор был). Он мог сбежать (и его бы нашли, но попытка была возможна). Здесь же… здесь не было ничего. Только золотая клетка с фонтаном. Только непроницаемая тень хозяина, который мог одним словом вознести на небеса нежности и одним же словом сбросить в ад ничтожества. Здесь не было будущего. Было только бесконечное, вымощенное мрамором сейчас, где он был игрушкой, вещью, «явлением» для изучения. Здесь его нежность, самая чистая и уязвимая часть, вывернутая наизнанку его же телом, была названа «отвратительной слабостью». Он плакал о предательстве собственных надежд. В самые тёмные минуты у Камаля он цеплялся за мысль: «Это временно. Дебют. Потом будет лучше». Потом, когда его привезли сюда, в этот райский ад, в нём теплился жалкий росток: «Может, здесь… по-другому. Может, он…». И этот росток только что вырвали с корнем и растоптали. Он плакал от тотального одиночества. Чимин и Сокджин были добры. Но они — часть системы. Они слуги другого порядка, но всё же слуги. Они не могли быть своими. Они не могли понять, каково это — помнить запах улиц своего города и знать, что ты никогда по ним больше не пройдёшь. И больше всего он плакал от стыда. Стыда за то, что вчера прижался к тому человеку. За то, что искал у него тепла. За то, что позволил себе эту слабость, которую теперь презирали. Он чувствовал себя грязным. Не от прикосновений Камаля, а от этой своей, выдавленной из него стрессом и гормонами, потребности в ласке. Слёзы текли бесконечно, смешиваясь с водой фонтана. Он выл, как раненый зверь, в этом прекрасном, бездушном пространстве. Он бил кулаками по камню, пока костяшки не содрались в кровь, но эта боль была слаще той, что бушевала внутри. Он был не в аду Камаля, где всё было просто: боль, голод, страх. Он был в чистилище. В месте, где всё было красиво, прохладно и безопасно, но где его душа медленно ржавела от бессмысленности и токсичной милости, которую в любой момент могли отозвать, назвав его ничтожеством. Он плакал не из-за Чонгука. Он плакал из-за прозрения. Что лучшая жизнь, которую ему могли предложить в этом новом мире, — это быть изящным, ухоженным недочеловеком в позолоченной конуре. И что даже эту конуру он, оказывается, заслуживал только до тех пор, пока не проявлял своих «отвратительных» человеческих чувств. Когда слёзы иссякли, осталась пустота. Глубокая, звонкая, как колодец. Он сидел, прижавшись спиной к мрамору, смотрел на переливы света на воде и чувствовал, как внутри что-то окостеневает. Не злоба. Не ненависть. Отрешённость. Если он ничтожество, то так тому и быть. Он перестанет ждать. Перестанет надеяться. Перестанет чувствовать. Он будет тем, чего от него хотят: красивой, молчаливой вещью. Безропотной. Без «слюнявых сантиментов». Он медленно поднялся, подошёл к зеркалу. Его лицо было опухшим от слёз, глаза — двумя тёмными провалами. Он умылся ледяной водой из фонтана, смывая слёзы и кровь с костяшек. Затем лёг на кровать, уставившись в потолок. Плеск воды теперь звучал не умиротворяюще, а как насмешка. Как звук капель в каменном мешке. Так закончился один день в раю. И начался первый день внутреннего изгнания. Тэхен больше не был пленником. Он стал призраком в собственном теле. А призракам не бывает больно.

***

Утро пришло безжалостное, как всегда в этой стране. Солнце ворвалось в комнату сквозь прорехи в виноградной листве, расчертив пол и кровать золотыми клинками. Тэхен открыл глаза и несколько секунд просто смотрел в потолок, чувствуя странную, звенящую пустоту внутри. Не боль. Не обиду. Не страх. Просто… ничего. Он прислушался к себе, как врач прислушивается к биению сердца пациента после тяжёлой операции. Тот отсек, где жила его нежность, где теплилась надежда, где гнездилась потребность в привязанности, — молчал. Был запечатан, замурован, залит свинцом вчерашних слёз. Он медленно сел на кровати. Тело ломило, как после многочасовой тренировки, костяшки пальцев ныли под свежими повязками, которые Сокджин, должно быть, наложил ночью, когда он уже спал мёртвым сном истощения. Он посмотрел на свои руки. Белые бинты на фоне загорелой после здешнего солнца кожи выглядели чужеродно, как напоминание о вчерашней слабости. О том, что он бил кулаками по камню. Бил, потому что не мог вынести боли внутри. Он встал, подошёл к фонтану. Вода была прозрачной, чистой, холодной. Он умылся, глядя на своё отражение в танцующей глади. Лицо осунулось ещё сильнее, глаза ввалились, но во взгляде появилось нечто новое — твёрдость. Не та, что была у него в Сеуле, — молодая, амбициозная, дерзкая. Другая. Твёрдость стали, прошедшей через горнило. И в этот момент он принял решение. Не как вспышку озарения, а как медленное, неотвратимое смещение тектонических плит внутри собственного сознания. Чтобы выжить здесь, нужно играть по правилам Аз-Зиля. Это была не капитуляция. Это была стратегия. Чонгук сам показал ему правила игры вчера: нежность — слабость, слабость — ничтожество, ничтожество — отвратительно. Хорошо. Он будет сильным. Он будет холодным. Он будет играть в эту игру лучше самого Чонгука. Он запрёт свою уязвимость в самый дальний, самый тёмный угол души и выбросит ключ. Пусть видит, что его слова не ранили. Пусть видит, что «ничтожество» не пролило больше ни слезы. Пусть он почувствует себя ничтожеством в той реальности, где его просто… не существует. Тэхен оделся тщательнее, чем обычно. Выбрал не мягкие, обволакивающие ткани, в которых ходил последние дни, а что-то более строгое: простые льняные брюки цвета слоновой кости и свободную рубашку навыпуск, закатав рукава до локтей. Волосы зачесал назад, открыв лицо. Он посмотрел на себя в зеркало, встроенное в стену ванной. Из отражения на него смотрел не испуганный омега. Смотрел незнакомец с холодным, отстранённым взглядом. — Приступим, — одними губами произнёс он. Он вышел во внутренний дворик, где его уже ждал завтрак, накрытый на низком столике у фонтана. Сокджин, как всегда безупречный, стоял рядом с подносом в руках. Их взгляды встретились. В глазах Сокджина мелькнула тень вопроса, беспокойства. Тэхен ответил на него ровной, ничего не выражающей улыбкой. — Доброе утро, господин Ким, — сказал он, и его голос прозвучал чисто, без вчерашней хрипоты. — Сегодня чудесный день, не находите? Сокджин моргнул, на секунду замешкавшись, прежде чем ответить. — Доброе утро. Да, солнце сегодня мягче. Тэхен сел и принялся завтракать с аппетитом, которого не чувствовал. Он жевал, пил чай, смотрел на фонтан. Он делал всё медленно, спокойно, с достоинством. Со стороны — идеальная картина выздоравливающего омеги, наслаждающегося утром. Но Сокджин видел другое. Он видел стекло там, где вчера ещё была живая, пусть и израненная, плоть. Он видел стену, выстроенную за одну ночь. И сердце его сжалось от нехорошего предчувствия. — Чимин будет сегодня? — спросил Тэхен, не поднимая глаз от чашки. — Да, он планировал зайти после обеда. — Передайте, что я буду ждать. Мы можем послушать музыку. Ту, корейскую. Всё было правильно. Всё было вежливо. И всё было неживым. Час спустя, когда солнце поднялось выше и жара начала наливать воздух густотой, Тэхен вышел в сад. Он знал, что по утрам Чонгук иногда совершает прогулку по главной аллее, перед тем как уйти в кабинет на весь день. И он знал, что эта аллея пересекается с тропинкой, ведущей к озеру. Он нарочно выбрал это время. Нарочно пошёл по этой тропе. Их встреча была неизбежна. Чонгук вышел из-за поворота живой изгороди, высокий, одетый во всё чёрное, с планшетом в руке. За ним, на почтительном расстоянии, шёл Намджун с ещё одним устройством. Идиллия утреннего обхода владений. Чонгук поднял глаза. Увидел Тэхена. В его взгляде на мгновение мелькнуло что-то — удивление, или проверка, или та самая, проклятая тяга, которую он так яростно подавлял. Он ждал. Ждал реакции. Ждал того самого «прилива нежности», сломленного взгляда, дрожи, — всего того, к чему привык за эти дни. Тэхен прошёл мимо. Он не остановился. Не замедлил шаг. Не поднял глаз. Его взгляд был устремлён прямо перед собой, на сверкающую гладь озера вдалеке. Он не видел Чонгука. Будто тот был частью пейзажа — красивой, но неодушевлённой деталью, вроде пальмы или декоративного куста. Будто воздуха. Чонгук замер на месте. Это была микроскопическая, едва уловимая заминка — всего на долю секунды. Но Намджун, шедший сзади, заметил, как напряглись плечи его босса. Как сжались пальцы на планшете. Тэхен прошёл. Удалился по тропинке к озеру, где сел на скамью в тени огромного эвкалипта и уставился на воду, неподвижный, как изваяние. Чонгук стоял и смотрел ему вслед. Внутри него поднималась буря — странная, непонятная смесь раздражения, потерянности и… пустоты. Он добился того, чего хотел вчера. Он оттолкнул это существо, уничтожил его нежность, восстановил дистанцию. Так почему же сейчас, когда это существо смотрело сквозь него, как сквозь пустое место, ему стало холодно посреди утренней жары? — Продолжим обход, — бросил он через плечо Намджуну, и голос его прозвучал ровно. Абсолютно. Идеально. Но внутри уже зияла та самая дыра, которую он сам и пробил. И заполнить её было нечем. До самого вечера Тэхен играл свою партию безупречно. Он обедал с Чимином, слушал музыку, даже улыбался на его шутки — стеклянной, отстранённой улыбкой, от которой Чимину тоже становилось не по себе. Он вышел к ужину в общую столовую. Он ел, пил, участвовал в разговоре, не проронив ни единого слова о том, что случилось. И когда в проёме двери показалась фигура Чонгука, зашедшего, кажется, за какими-то бумагами к Намджуну, Тэхен даже не повернул головы. Он продолжил намазывать мёд на тонкий хлебец, глядя в тарелку, и рассказывал Чимину какую-то историю из своей жизни в Сеуле, не сбиваясь и не повышая голоса. Чонгук вошёл. Его запах — кедр и ладан — заполнил помещение, властный и требовательный. Но Тэхен даже ноздрёй не повёл. Его собственный запах оставался чистым, ровным, никак не реагирующим на вторжение. Будто альфа в комнате был пустым местом. Чонгук взял папку из рук Намджуна и вышел, не проронив ни слова. Но в дверях он на секунду замер. Всего на секунду. Достаточную, чтобы бросить взгляд на профиль Тэхена, освещённый мягким светом настольной лампы. Профиль, который даже не дрогнул. Когда дверь закрылась, Чимин выдохнул, выпуская напряжение. — Ты… ты просто проигнорировал его. Как будто его нет. — Его и нет, — ровно ответил Тэхен, дожёвывая хлеб. — Есть только я, этот мёд и ты. И твои дурацкие истории про то, как ты пытался украсть верблюда в детстве. Продолжай. Чимин открыл рот, закрыл и послушно продолжил рассказ. Но внутри у него всё переворачивалось. Он видел, как Чонгук замер в дверях. Видел этот потерянный, почти растерянный взгляд. И видел перед собой новую версию Тэхена — холодную, непроницаемую, опасную своей отстранённостью. «Что же ты наделал, Аз-Зиль? — подумал он, глядя на улыбающегося стеклянной улыбкой омегу. — Ты сломал не нежность. Ты выковал оружие. И теперь оно направлено на тебя.» Ночь опустилась на «Аль-Манар». Тэхен вернулся в свою комнату, лёг на кровать и закрыл глаза. Он был пуст. И в этой пустоте была странная, болезненная свобода. Он больше не ждал. Не надеялся. Не чувствовал. Он просто существовал — идеально, безупречно, недосягаемо. А где-то в главном доме Чонгук сидел в своём кабинете, глядя на мониторы, и впервые за много лет не мог сосредоточиться ни на одном отчёте. Он видел только одно: его профиль, равнодушно намазывающий мёд на хлеб. И чувствовал, как внутри него самого, в его железной, выстроенной десятилетиями цитадели, что-то неумолимо ржавеет.

***

Солнце стояло уже высоко, но жара ещё не достигла своего полуденного пика. Воздух был наполнен стрекотом цикад и сладким запахом цветущего жасмина, который вился по стенам главного здания. Тэхен нашёл это место случайно — укромную лужайку прямо под окнами кабинета Чонгука, скрытую от посторонних глаз густыми кустами роз и раскидистым фикусом. Трава здесь была невероятно мягкой, бархатистой, выращенной специально для того, чтобы на неё смотрели, но чтобы никто не смел на неё ступать. Тэхен смел. Он лежал на спине, раскинув руки, в одних лишь лёгких бежевых шортах, почти обнажённый. Солнце золотило его бледную кожу, играло бликами на рёбрах, которые уже не так сильно выступали, как неделю назад, но всё ещё напоминали о пережитом голоде. В руках он держал книгу — сборник арабской поэзии, который нашёл в библиотеке, подаренной Чонгуком. Он не понимал и половины, но ему нравилось ощущение тяжёлых страниц и замысловатой вязи, похожей на танец змей. Он читал. Вернее, делал вид, что читает. На самом деле он просто наслаждался теплом на коже, тишиной и той странной, вызывающей свободой, которую давало ему знание, что там, наверху, за этими огромными стёклами, сидит тот, кто вчера смотрел на него с потерянным, растерянным взглядом. Пусть видит. Пусть смотрит. Ему всё равно. — Ну и ну, — раздался насмешливый голос совсем рядом. — А я думал, у нас тут заповедник для особо ценных газонов. А тут, оказывается, пикник в стиле «ню» под окнами самого Аз-Зиля. Тэхен вздрогнул и приподнялся на локтях. Над ним, загораживая солнце, стоял Чон Хосок. На нём были свободные шёлковые шаровары и расстёгнутая рубашка, открывающая загорелую грудь. В зубах — травинка. В глазах — озорное, чуть опасное веселье. Тэхен замер. Он не ожидал увидеть здесь никого, кроме садовников, которые всегда были невидимы. Хосок — это был совсем другой уровень. Брат Чонгука. Хищник помельче, но всё же хищник. — Господин Чон, — сказал Тэхен, садясь и инстинктивно прикрываясь книгой, хотя в его позе не было ничего неприличного. Только внезапная уязвимость. — Простите, я не думал, что здесь кто-то… — Ой, да брось ты это «господин Чон», — Хосок картинно закатил глаза и без приглашения плюхнулся на траву рядом с ним, скрестив ноги. — Мы не на совете директоров. И даже не на официальном приёме. Зови меня Хосок. Или хён, если хочешь проявить уважение. Но «господин Чон» у нас один, и он, — Хосок многозначительно ткнул пальцем вверх, в сторону окон, — сейчас там, переваривает вчерашние отчёты и свой фирменный ледяной гнев. Так что расслабься. Тэхен смотрел на него с недоумением. Этот человек был полной противоположностью своему брату. Где Чонгук был сдержан, Хосок — расслаблен. Где Чонгук молчал, Хосок говорил без умолку. Где Чонгук внушал страх, Хосок внушал… любопытство. — Ты чего разлёгся, Ан-Наим? — Хосок с интересом оглядел его. — Загораешь? Или решил устроить демонстрацию протеста? Если хочешь, могу принести плакат. «Свободу узнику гарема»? Хотя нет, узник тут не ты. — Я… просто читал, — Тэхен показал книгу, чувствуя себя глупо под этим откровенно изучающим, но не опасным взглядом. — О, поэзия! — Хосок выхватил книгу из его рук и пролистал. — Древние арабские любовные стихи. О страданиях, разлуке и вечной тоске по недоступной красавице. Классика. Ты специально выбрал? Иронизируешь над своим положением? Тэхен не знал, что ответить. Он вообще перестал понимать, что происходит. Хосок захохотал, увидев его растерянное лицо. — Ладно, не парься. Я просто шучу. Это у меня профессиональное — бесить людей шутками. Хён говорит, что я достал его ещё в утробе, и с тех пор не останавливаюсь. — Он откинулся назад, опираясь на локти, и подставил лицо солнцу. — А ты ничего так устроился. Трава мягкая, вид отсюда, кстати, открывается… интересный. Он снова глянул вверх, на окна. Тэхен проследил за его взглядом и похолодел. Из-за тонированного стекла за ними действительно мог кто-то наблюдать. Чонгук. — Не дёргайся, — лениво сказал Хосок, заметив его напряжение. — Пусть смотрит. Может, хоть что-то увидит, кроме своих графиков и биржевых сводок. А то совсем окаменел. Наступила пауза. Хосок, казалось, никуда не спешил. Он просто лежал рядом, жуя травинку, и наслаждался солнцем, как будто это было самое естественное в мире — валяться на траве с полуголым пленником своего брата. — Знаешь, — вдруг сказал Хосок, не открывая глаз. — Ты невероятно красивый. Тэхен напрягся. — Что? — Я говорю, Ан-Наим, ты словно не отсюда. — Хосок повернул голову и посмотрел на него в упор. В его глазах не было похоти или насмешки. Было что-то вроде… задумчивого восхищения. — Смотришь на тебя и думаешь: как такое вообще могло родиться в этом мире? Такая чистота. Такая… прозрачность. Ты как мираж в пустыне. Хочется потрогать, а боишься — рассыплется. Тэхен не знал, куда деваться от такого прямого, почти поэтичного комплимента. Он опустил глаза. — Вы смеётесь надо мной. — Ни капли, — Хосок приподнялся на локте, приблизившись. Его запах — сандал, табак и что-то терпкое, восточное — окутал Тэхена. — Я серьёзно. Мой брат — гений. Он построил империю из пепла. Он видит то, что не видят другие. Но иногда мне кажется, что он слеп к самому главному. — К чему? — выдохнул Тэхен. — К красоте, — Хосок усмехнулся, но в усмешке была горечь. — К настоящей красоте. Не в цифрах, не в сделках, не в идеально выверенных архитектурных формах его небоскрёбов. А в том, что нельзя купить, нельзя просчитать, нельзя поставить под контроль. В тебе, Ан-Наим. Ты — живое доказательство того, что мир состоит не только из балансовых отчётов. Он помолчал, потом добавил тише: — И он слеп настолько, что обращается с тобой, как с досадной помехой. Это… обидно. За тебя обидно. Тэхен сглотнул. Комок подкатил к горлу, но он сдержал его, как научился за последние дни. — Он не обязан ко мне хорошо относиться. Я… вещь. Актив. Так он сказал. — Чушь, — отрезал Хосок. — Он так говорит, потому что боится. Боится того, что ты в нём пробуждаешь. Человека. А для него быть человеком — значит быть уязвимым. А уязвимость он не переносит с детства. С тех пор, как… Он резко замолчал, будто проговорившись. — С тех пор, как? — переспросил Тэхен. Хосок посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. — Расскажу как-нибудь. Если заслужишь. — Он вдруг широко, по-мальчишески улыбнулся и ткнул Тэхена в плечо. — А пока просто знай: ты ему не безразличен. Иначе бы он тебя давно вышвырнул обратно к Камалю или того хуже. А он, — Хосок снова кивнул на окна, — он тебя удерживает. Не как актив. Как… дыхание. Которое ему самому жизненно необходимо, но он боится в этом признаться. Тэхен молчал, переваривая. Слова Хосока ломали ту ледяную стену, которую он выстроил вокруг себя за эти два дня. Но он не мог позволить им это сделать. Не мог снова стать уязвимым. — Спасибо, — тихо сказал он. — За… добрые слова. Но я не хочу об этом думать. Мне легче, когда я просто… не чувствую. Хосок понимающе кивнул. — Знакомая песня. Брат тоже так живёт. Не чувствует. Или делает вид. — Он встал, отряхнул брюки. — Ладно, пойду я. А то он сейчас спустится и устроит нам обоим разнос за нарушение газонного режима. — Он уже собрался уходить, но обернулся. — Знаешь, Ан-Наим? — Что? — Ты очень смешно краснеешь, когда я говорю комплименты. И когда шучу — тоже. Это мило. Не теряй эту способность, ладно? Даже если здесь все вокруг ходят с каменными лицами. Улыбка на тебе смотрится лучше. Он подмигнул и исчез за кустами так же внезапно, как и появился. Тэхен остался один. Он снова лёг на траву, уставившись в бездонное, синее небо. Солнце грело, птицы пели, где-то стрекотали цикады. И где-то там, наверху, за тонированным стеклом, возможно, стоял человек, чья тень накрывала весь этот мир. Человек, который боялся его, Тэхена, больше, чем тот боялся его. Впервые за долгое время уголки его губ дрогнули в лёгкой, почти незаметной улыбке. Не стеклянной. Настоящей. Он перевернул страницу книги и продолжил читать, но теперь строчки казались менее чужими. А солнце — более тёплым. Чонгук стоял у окна своего кабинета уже полчаса. Неподвижный, как изваяние, высеченное из чёрного гранита. Его пальцы сжимали чашку с остывшим кофе, который он так и не пригубил. Взгляд был прикован к одному месту в саду — к той самой лужайке, скрытой кустами роз, которую он сам когда-то велел разбить, потому что ему нравилось смотреть на зелень, когда уставали глаза от цифр. Теперь он смотрел не на зелень. Он смотрел на Тэхена. Это было невыносимо. Физически, химически, животно невыносимо. Полуобнажённое тело, разметавшееся на изумрудной траве, было словно создано, чтобы мучить его. Солнце золотило кожу, делая её похожей на топлёное молоко с медовым отливом. Каждая линия — изгиб шеи, плавная впадина талии, длинные, расслабленные ноги — всё это читалось с пугающей ясностью даже с высоты третьего этажа. Тэхен лежал на спине, раскинув руки, открытый, беззащитный, дышащий. Его запах. Даже через стекло, даже сквозь системы фильтрации, Чонгук чувствовал его. Мускус чистый, горьковатый, сводящие с ума своей недоступностью. И где-то глубоко, на самой границе восприятия, мерещился призрак мёда — тот самый, что три дня назад едва не уничтожил весь его выстроенный мир. В груди разрастался жар. Не гнев. Не раздражение. Жажда. Первобытная, неконтролируемая, от которой сводило челюсти и немели пальцы. Альфа внутри него выл, рвался к этому телу, требовал утолить голод, который не имел ничего общего с едой. Он хотел спуститься туда. Хотел накрыть это тело своим, вдохнуть этот запах без остатка, вжать в траву, заставить смотреть на себя, признать свою власть, свою нужду. Но он стоял. Стоял, сжимая остывший кофе, и смотрел. Потому что боялся. Он, Аз-Зиль, Тень, перед которой трепетала вся финансовая элита Ближнего Востока, боялся. Боялся признаться себе в том, что это существо, этот сломанный, истощённый омега, которого он «подобрал из грязи», стал центром его вселенной. Что все графики, сделки, империи — всё это вдруг стало декорацией. А главное действие происходило здесь, на этой проклятой лужайке, где под солнцем лежало то, чего он не мог ни купить, ни контролировать, ни присвоить до конца. Зачем я забрал его? — этот вопрос бился в голове, как птица о стекло. Ответов было много, и все лживые. Для престижа. Для коллекции. Чтобы наказать тех, кто осмелился испортить моё. Для изучения феномена. Потому что он пахнет тем, чего у меня никогда не было. Последнее было ближе всего к истине, и именно его Чонгук отказывался принимать. Он видел, как Хосок вышел в сад. Как остановился над Тэхеном. Как они заговорили. Как его брат, этот беспечный, вечно шутящий повеса, сел рядом с ним на траву, коснулся его пространства, рассмешил его. Чонгук видел, как лицо Тэхена, до этого застывшее маской отчуждения, ожило. Как дрогнули губы в ответ на шутку. Как появилась та самая, настоящая улыбка, которую он сам видел лишь однажды — у камина, перед тем как всё разрушил своей жестокостью. Ревность ударила под дых. Острая, унизительная, невозможная для того, кто привык быть единственным источником любых эмоций в своей вселенной. Его пальцы до побелевших костяшек сжали чашку. Фарфор жалобно хрустнул. — Чёрт, — выдохнул он сквозь зубы, глядя, как Тэхен улыбается его брату. Он хотел быть там. Хотел, чтобы эта улыбка предназначалась ему. Хотел касаться этой кожи, чувствовать этот смех под своими пальцами. Но он сам, своими руками, разрушил мост между ними. Своими словами, своей трусостью, своим страхом перед собственной человечностью. «Зря я подобрал ничтожество». Слова эхом отдались в голове, и теперь они жгли не Тэхена. Они жгли его самого. Потому что он понял: ничтожество здесь не тот, кто ищет нежности. Ничтожество — тот, кто боится её дать. Хосок ушёл. Тэхен остался один. Он снова лёг на траву, и в какой-то момент его губы снова тронула улыбка — лёгкая, задумчивая. Он смотрел в небо, и Чонгук готов был поклясться, что видит, как шевелятся его губы — то ли он напевает, то ли шепчет слова той самой арабской поэзии, которую читал. Чонгук не выдержал. Он отставил чашку и отошёл от окна. Он сел в кресло, запустил пальцы в волосы и уставился в одну точку на стене. Сердце колотилось, как после марафона. Что со мной происходит? Он никогда не терял контроль. Никогда не позволял эмоциям диктовать решения. Его мозг был идеальным механизмом, просчитывающим риски и выгоды. Но сейчас риск был равен бесконечности, а выгода не поддавалась исчислению. Потому что речь шла не о деньгах и власти. Речь шла о нём. О том, что это существо каким-то непостижимым образом стало для него важнее, чем дыхание. И это было самое страшное открытие в его жизни. Зачем я забрал его? Он закрыл глаза и вдруг, с пугающей ясностью, увидел ответ. Не тот, что прятал за цифрами и логикой. А настоящий. Он забрал его, потому что впервые за жизнь почувствовал. Потому что среди выжженной пустыни своей души увидел зелёный росток и захотел сохранить его любой ценой. Потому что запах мускуса и мёда стал для него кислородом. Потому что, когда это существо прижалось к его груди лбом, он ожил. И теперь он сам же это убивал. Своими руками. Своим чёртовым страхом. Чонгук резко встал, подошёл к бару и налил себе виски. Залпом опрокинул, не чувствуя вкуса. Потом подошёл к панорамному окну, но не стал смотреть вниз. Он смотрел на горизонт, на бескрайнюю пустыню, такую же выжженную и безжизненную, какой была его душа до появления Тэхена. — Что мне с тобой делать? — прошептал он в пустоту. — Как мне быть с тобой? Ответа не было. Только солнце, поднимающееся всё выше, и тихий, невыносимый звон в ушах. И где-то там, внизу, на траве, лежал мальчишка, улыбающийся его брату. Мальчишка, который одним своим существованием перевернул всё, во что Чонгук верил. Аз-Зиль боялся. Впервые в жизни. Не врагов, не конкурентов, не смерти. Он боялся своего собственного сердца, которое вдруг, после стольких лет молчания, начало биться в ритме, названном одним именем. Тэхен. Имя, которое он никогда не произносил вслух. Но которое теперь вырезано на каждой клетке его существа.

***

Вечер опускался на «Аль-Манар» мягко, как шёлковый платок. Солнце клонилось к западу, окрашивая пустыню за стенами виллы в цвета расплавленного золота и запёкшейся крови. Воздух, наконец, потерял свою дневную жестокость, наполнившись прохладой и ароматами цветущего сада. Сокджин вышел в сад, чтобы подышать. День был тяжёлым. Сначала Тэхен с его ледяной отстранённостью, потом бесконечные отчёты, потом срочный звонок из офиса по поводу каких-то накладных в европейском филиале. Его голова гудела, плечи ныли от напряжения. Ему нужно было пять минут тишины, чтобы просто… быть. Он выбрал дальнюю скамью у самой стены, откуда открывался вид на бескрайнюю пустыню. Место, где редко кто бывал. Сел, откинул голову назад, закрыл глаза. Вечерний ветерок играл с его волосами, донося запах роз из ближайшего куста. Сладкий, глубокий, чуть терпкий. Его собственный запах, который он так тщательно контролировал, сейчас, в минуту расслабленности, чуть усилился, смешиваясь с ароматом цветов. Он не слышал шагов. Только почувствовал чьё-то присутствие за секунду до того, как тихий голос произнёс: — Здесь занято? Сокджин открыл глаза. Рядом стоял Намджун. В руках — неизменный планшет, на лице — привычная маска невозмутимости. Но в глазах, скрытых за стёклами очков, мелькнуло что-то, чего Сокджин не видел прежде. Что-то похожее на усталость. Или… одиночество? — Садитесь, — Сокджин чуть подвинулся, освобождая место на скамье. — Вы тоже сбежали от цифр? Намджун усмехнулся одними уголками губ и сел рядом. Не близко, но и не на том почтительном расстоянии, которое полагалось между сотрудниками. Просто… рядом. — Цифры никуда не денутся. А пустыня на закате — зрелище, которое стоит того, чтобы его увидеть. Хотя бы раз в день. Они замолчали, глядя на уходящее солнце. Тишина была не напряжённой, а какой-то… уютной. Будто два уставших путника встретились у одного костра. И в этой тишине их запахи начали свой собственный, безмолвный диалог. Сокджин пах розами. Не теми приторными, парфюмерными, а живыми, садовыми — с лёгкой горчинкой увядания, с нотой влажной земли после полива, с едва уловимым оттенком зелёных листьев. Это был запах утончённости, терпения и скрытой, глубокой чувственности. Намджун пах палисандром. Редкое, благородное дерево с тёмной, маслянистой текстурой. Его аромат был сложным: сначала — сухая, пряная древесина с оттенком старой библиотеки и дорогого табака. Потом, когда приглядываешься, проявлялись ноты ванили и тёмных ягод — сладкие, но приглушённые, спрятанные глубоко внутри. Это был запах интеллекта, сдержанной страсти и абсолютной надёжности. Вместе — роза и палисандр — они звучали как идеально подобранный аккорд. Роза смягчала сухость дерева, а палисандр придавал розе глубину и серьёзность, не давая ей стать слишком сладкой. — Красиво, — тихо сказал Намджун, глядя на горизонт. Но Сокджин почему-то почувствовал, что эти слова относятся не только к закату. — Да, — так же тихо ответил он. — Здесь вообще красиво. Иногда забываешь, что за этими стенами — пустыня. Мир, где ничего не растёт. — Пустыня — это честно, — Намджун чуть повернул голову, и их взгляды встретились. — Она не притворяется. Она просто есть. Жаркая днём, ледяная ночью. Без иллюзий. — Как работа у господина Чона, — усмехнулся Сокджин. — Тоже без иллюзий. — Как наша жизнь, — поправил Намджун, и в его голосе прозвучала та редкая, почти незаметная нотка, которую Сокджин ловил иногда в их рабочих разговорах. Нотка, означавшая, что за маской идеального помощника скрывается человек. Они снова замолчали. Солнце почти коснулось горизонта, окрашивая облака в лиловый и пурпурный. — Как дела у маленького господина? — спросил Намджун, нарушая тишину. — Вы сегодня с утра с ним. Я видел, он… изменился. — Он защищается, — Сокджин вздохнул. — Выстроил стену. После того, что вчера сказал господин Чон… это было неизбежно. Он решил, что единственный способ выжить здесь — ничего не чувствовать. — Разумно, — Намджун кивнул. — Чувства здесь — роскошь, которую мало кто может себе позволить. — Вы позволяете? — вопрос вырвался у Сокджина раньше, чем он успел подумать. Намджун повернулся к нему. В его глазах, обычно аналитических и холодных, сейчас плескалась та самая «роскошь», о которой он говорил. Тёплая, опасная, живая. — Иногда, — сказал он очень тихо. — Позволяю. Думать о том, что… могло бы быть. Если бы обстоятельства были другими. Сердце Сокджина пропустило удар. Он знал этот взгляд. Сам ловил себя на том же, когда Намджун проходил мимо его стола, когда их пальцы случайно касались, передавая документы, когда в переполненном кабинете их взгляды встречались на секунду дольше положенного. — Другие обстоятельства — это иллюзия, — сказал он, и голос его чуть дрогнул. — Мы оба это знаем. Здесь есть только работа. Только долг. Только… правила. — Я знаю, — кивнул Намджун. — Поэтому я просто смотрю на закат. И радуюсь, что сегодня он особенно красивый. Он снова посмотрел на горизонт, но Сокджин чувствовал — краем глаза, кожей, своим розовым ароматом, тянущимся к палисандру, — что Намджун всё ещё видит не закат. Видит его. И это было мучительно. Потому что между ними действительно была искра. Было притяжение, которое невозможно отрицать. Была тихая, глубокая симпатия, выросшая из годов совместной работы, из понимания без слов, из того, как легко им было молчать вдвоём. Но они оба знали правила. Работа у Чонгука не прощает слабостей. Личные отношения между ключевыми сотрудниками? Это риск. Это уязвимость. Это то, что Аз-Зиль мог использовать или сломать, если бы посчитал угрозой своей империи. — Намджун-сси, — тихо сказал Сокджин, не глядя на него. — Спасибо за компанию. Мне… было приятно. — Мне тоже, Сокджин-сси, — так же тихо ответил Намджун. — Очень приятно. Они посидели ещё минуту в полной тишине, слушая, как стрекочут цикады и где-то вдалеке плещется вода в фонтане. А потом Намджун встал. — Мне пора. Документы ждут. Спокойной ночи. — Спокойной ночи. Он ушёл, бесшумно растворившись в сумерках. Сокджин остался один, глядя на последние отблески заката. В воздухе ещё витал лёгкий след палисандра, смешанный с его розами. Идеальный, невозможный аккорд. Он закрыл глаза и позволил себе одну минуту слабости. Одну минуту помечтать о том, что было бы, если бы они были просто людьми, встретившимися в парке. Если бы не было Чонгука, империи, долга, страха. Но минута прошла. Он открыл глаза, поправил идеально сидящий пиджак и встал. Его лицо снова стало бесстрастной маской идеального помощника. — Завтра будет новый день, — прошептал он ветру. — И новая порция правил. И ушёл в сторону главного здания, унося с собой запах роз и память о вечере, который ничего не значил, но значил всё. Где-то в своём кабинете Намджун смотрел в монитор, но не видел цифр. Он вдыхал воздух, надеясь уловить хоть отголосок роз. И улыбался — едва заметно, одними уголками губ — той улыбкой, которую никто никогда не видел. Которая принадлежала только ему и закату. И мужчине с запахом роз, сидевшим рядом.