Don't Look Back / Не оглядывайся

То, что должно было стать очевидным уже в первый учебный день — с того момента, как Драко Малфой опоздал к праздничному ужину и появился в Большом зале заметно растрёпанным, — на самом деле дошло до неё лишь больше чем через месяц. В тот вечер, когда он сел за стол, в его взгляде была какая-то дикость — она вспыхнула при виде Гарри Поттера и свежепереломанного носа, который Малфой ему сломал. Возможно, Гермиона заметила бы это сразу, если бы вообще привыкла обращать на него внимание. Но она не привыкла. И только упрямая зацикленность Гарри на Малфое в последующие недели заставила её наконец остановиться и посмотреть на него внимательнее. Что-то было не так. — Не так то, что он Пожиратель смерти, — говорил Гарри не раз, жёстко и без колебаний. — Он один из них. Но дело было не только в этом. В этом Гермиона была уверена. Да, он стал более замкнутым. Почти всегда уходил с завтраков и ужинов раньше остальных. Пропускал занятия — раз или два в неделю. Но у Гарри не было никаких доказательств, кроме того, что они видели в «Боргине и Бёрксе». Ни Тёмной метки, которая могла бы подтвердить его подозрения. Малфой никогда не закатывал рукава. Зато его запястья выдавали куда больше. Гермиона заметила это однажды утром на зельях. Они варили Живую смерть. Точнее, пытались. Малфой всегда резал ингредиенты аккуратнее, чем она, хотя вслух она бы этого ни за что не признала. Она бросила взгляд в его сторону, чтобы посмотреть, как он нарезает веточки валерианы, — и вместо этого её внимание притянули синяки. Тёмные, пёстрые пятна фиолетово-синего цвета, будто он окунул запястья в прокисшее вино. Они резко обрывались чуть выше линии пульса — слишком ровно, чтобы быть случайностью. Ей хватило одного взгляда, чтобы подумать: Люциус. Когда она поделилась этим предположением с Гарри, он слушал вполуха: он и Рон были слишком заняты его трофеем — Зельем удачи. Как ему удалось выбраться из нижней трети списка по зельям и внезапно стать любимцем профессора Слизнорта, Гермиона не имела ни малейшего представления. Впрочем, это перестало иметь значение меньше чем через две недели. На одном из уроков Малфой поднял руку, и синяки были свежими, насыщенного, сливового цвета. Учёба шла уже больше месяца. Люциус не мог этого сделать. На короткое время Гермиона допустила мысль о самоповреждении. Но Малфою это не подходило. И в конце концов ответ нашёлся сам — по чистой случайности, в одну октябрьскую пятницу. Всё дело было в запахе. Химический. Горький. Резкий, как свежий срез металла. Она уловила его лишь на мгновение, проходя мимо него за завтраком, но этого оказалось достаточно, чтобы она замерла на месте, не сделав следующего шага. В его чае был аконит. Гермиона изо всех сил старалась как можно быстрее прийти в себя; шарканье её туфель по каменным плитам, к счастью, не привлекло ничьего внимания. Ей удалось добраться до стола Гриффиндора и устроиться рядом с Невиллом, но взгляд у неё оставался рассеянным, пока она машинально размазывала мармелад по тосту. Запах аконита слишком характерный — она была уверена, что не могла ошибиться. Но пить его с чаем? О таком она никогда не слышала, и даже для Малфоя это выглядело чрезмерно дерзким выбором. Как он собирается скрыть это от остальных слизеринцев? Кто-нибудь из них обязательно заметит… Она слегка встряхнула головой, осознав, что слишком долго скребёт сухим ножом по уже истёртому ломтику хлеба. Почему она вообще об этом думает? Почему именно это её занимает — при всём том, что значит добавлять аконит в чашку эрл-грея, словно сливки? Малфой — оборотень. Вот в чём дело. Сжалившись над тостом, она отложила его к краю тарелки и прочистила горло, проводя рукой по кудрям, как можно незаметнее, надеясь хоть немного расчистить себе обзор. Если раньше она ещё сомневалась, то теперь — точно нет. Она видела это, когда он пил. Эрл-грей обычно не заставляет так морщиться. Малфой выглядел так, будто глотал растворитель: резкие скулы подчёркивали каждое движение челюсти, словно ему приходилось прилагать усилие, чтобы проглотить очередной глоток. Как давно это с ним происходит? Она думала, что не больше нескольких месяцев — ей хотелось верить, что иначе она бы непременно заметила. Ликантропия изматывает тело, отражается на коже и костях, часто вполне заметно. Люпин, например. Его состояние могло быть не сразу различимо на первый взгляд, но в нём всегда чувствовалась хрупкость. Болезненная усталость. Малфой явно ещё не зашёл так далеко, чтобы… Перед её лицом мелькнула рука. Это был Рон. Гермиона резко откинулась назад и перевела взгляд на кубок с водой. — Что? — Я сказал: мы после уроков идём к Хагриду. Ты с нами или… — Мне нужно написать работу. Рон кивнул так, будто услышал этот ответ ещё до того, как она его произнесла, и Гермиона сдержала вспышку раздражения, потому что вслед за этим он улыбнулся — той самой тёплой, обезоруживающей улыбкой. — Клянусь, Гермиона, однажды эти книги тебя просто проглотят целиком. — По крайней мере, тогда я буду окружена большими словами. Симус расхохотался, толкнув Рона локтем в бок, и Гермиона улыбнулась ему в ответ, заметив, как у него вспыхнул румянец. На самом деле никакой работы у неё не было — она закончила её ещё прошлой ночью. Она и сама не понимала, зачем это сказала, и лишь к концу дня, после нескольких уроков, проведённых вполглаза, до неё дошло, для чего она таким образом освобождала время. А потом, когда урок чар закончился, Малфой поднялся со своего обычного места перед ней, и она поймала себя на том, что следит за каждым его движением — замечает, как он едва заметно переносит вес тела у двери, решая, повернуть налево или направо. Она сама нарочно тянула время, дожидаясь, пока Гарри и Рон уйдут, неторопливо убирая книги в сумку. А затем — убедившись, что никто не смотрит, — пошла за ним.

***

Так проходят две недели. Гермионе удаётся держать себя в руках и следовать за ним лишь в определённые дни — только когда у них последний общий урок. Она почти ничего не делает, кроме как наблюдает, — почти как Гарри, но по совсем другой причине. Она отмечает, куда он идёт, и чаще всего обнаруживает, что он уединяется где-нибудь в нише, чтобы почитать. Ей любопытно, что именно он читает. Ей любопытно и то, почему Крэбб и Гойл больше не ходят за ним по пятам. Прежде всего она убеждает себя, что просто следит за изменениями в его поведении. Она отмечает фазы луны, замечая, как по мере её роста его кожа кажется всё бледнее, а глаза — глубже посаженными, затенёнными. По мере приближения полнолуния его походка становится напряжённой, замедленной, почти настороженной. Волосы — всё более растрёпанными. Она наблюдает, фиксирует всё это, сама не до конца понимая, зачем, и всё это время уверяет себя, что не зацикливается. Ей даже кажется, что она справляется. Она всегда успевает юркнуть за ближайшую колонну, когда ей мерещится, что он вот-вот посмотрит в её сторону. Но есть одна вещь, которую она не учитывает. Одна вещь, о которой стоило подумать с самого начала. И вот в вечер накануне полнолуния ,в четверг, когда она следует за ним, как ей кажется, на вполне разумном расстоянии по дороге в подземелья, он заворачивает за угол, и она теряет его из виду на долю секунды. Почти беззаботно она поворачивает следом — и внезапно упирается взглядом в кончик волшебной палочки у самого лица. — Грейнджер, — выплёвывает Малфой; в его голосе сочится злоба. — Во что ты играешь? Она делает выверенный шаг назад, пытаясь унять бешено колотящееся сердце и собраться с мыслями, выиграть ещё несколько сантиметров между тёмным кончиком палочки и кожей на горле. — Малфой, — отвечает она, когда наконец может говорить, изо всех сил стараясь звучать растерянно и даже слегка оскорблённо. — Тебе бы стоило опустить палочку. Он и не думает этого делать. Напротив — сокращает расстояние, которое она только что создала, и вдавливает кончик палочки ей в кожу. — Почему ты крутишься рядом со мной? — Я понятия не имею, о чём ты… — Не прикидывайся дурой, — шипит он, смещаясь так, что она вынуждена прижаться спиной к стене. — Ты прекрасно знаешь, что делаешь. — Малфой, я не… — Я тебя чую, — рычит он, и это мгновенно лишает её дара речи. Потому что, конечно, чует. Именно по той причине, по которой она так пристально его изучала. И теперь она понимает, насколько глупо было не учесть этого. Они смотрят друг на друга в жёсткой тишине; его взгляд сверлит её. Какая-то странная, почти клиническая часть её сознания испытывает острое возбуждение от возможности рассмотреть его так близко, несмотря на всю опасность ситуации. Края его радужек потемнели и были испещрены чёрными вкраплениями, будто по выцветшему серому плеснули чернила. Зрачки — огромные, настолько расширенные, что почти полностью поглощают радужку. Впадины под глазами залиты тёмной краснотой, словно от крайнего истощения. Но больше всего — сам взгляд. Смертельно опасный. Это и заставляет её заговорить. — Что ты и… Он снова обрывает её: — Ты всё ещё прикидываешься. Тебе это не идёт. Он нажимает палочкой сильнее — для наглядности. — Я знаю, что ты знаешь. Ей стоит огромных усилий не выплюнуть слово «что?». Жестокость в его взгляде ясно даёт понять — не стоит. Поэтому она спрашивает другое: — Как? Он усмехается, приподнимая верхнюю губу. — Поттер тебя, что ли, обучал тонкости, Грейнджер? У тебя это выходит паршиво. У вас обоих. Это было очевидно уже несколько недель. Было бы очевидно, даже если бы ты не следила за мной… — Я не слежу за тобой! — вырывается у неё. Разум наконец возвращается, и она набирается смелости оттолкнуть его обеими руками. Горло ноет там, где была палочка, и она машинально трёт его, отступая в сторону, чтобы увеличить расстояние между ними. — Нет? И как ты это тогда называешь? — он приподнимает брови. — Следуешь за мной после уроков? Дышишь в спину? Лезешь в мои дела, как… — Дамблдор знает? — выпаливает она, лишь бы остановить то слово, которое уже готово сорваться с его языка. Малфой запинается, и во взгляде мелькает что-то — удивление. — Конечно, знает, — отвечает он спустя мгновение, отмахиваясь. Усмешка снова возвращается на его лицо. — А тебе-то что? Она начинает наматывать ремень сумки на пальцы — просто чтобы занять руки. Почти не замечает, как пережимает себе кровь. — Наверное, мне просто любопытно. Малфой смотрит на неё долгую секунду, взгляд пустой. — Не стоит, — бросает он тихо, почти на выдохе. Она качает головой, и слова вырываются сами: — Любопытство так не работает. Малфой отступает на шаг, фыркает и перехватывает сумку на плече. — Я тебе не чёртова книга, Грейнджер. Он убирает палочку обратно в карман, и только тогда, когда его плечи наконец опускаются, она понимает, насколько была напряжена при одном её виде. — А теперь, если позволишь, — добавляет он, — мне нужно сварить кое-что важное. Она знает, что это не фигура речи. Так же как знает и то, что именно он имеет в виду. Ей никогда не доводилось видеть, чтобы это зелье удалось сварить успешно. Рецепт она знает наизусть — выучила его вместе с ингредиентами, перечитывая снова и снова. Однажды она даже пыталась приготовить его сама — с катастрофическим результатом. Аконитовое зелье — невероятно сложное. И слова срываются с губ прежде, чем она успевает их остановить, заставляя Малфоя замереть на полпути вниз по лестнице в подземелья. — Можно я… ты бы… ты позволил мне посмотреть?