Don't Look Back / Не оглядывайся

Он работает с педантичной точностью. Каждое движение ножа по разделочной доске — быстрое и точное; каждый ингредиент попадает в котёл с безупречной, отработанной дистанции. Локти не отклоняются от тщательно выверенного угла у корпуса, и ей кажется, что, отмеряя жидкости, он не моргает ни разу. Возможно, более точным словом было бы «одержимый», но, пожалуй, иначе с таким зельем и нельзя. Она молча сидит на одном из табуретов в классе зельеварения, не ближе чем на длину стола от него. Когда она только вошла следом, то попыталась занять место прямо слева от него, но взгляд, которым он её одарил, был резким, высокомерным и совершенно бескомпромиссным. Так что ей пришлось пересесть. Пусть и не без колебаний — и не без того, чтобы напоследок не одарить его своим самым выразительным взглядом. Возможно, она бы и отказалась вовсе, если бы не была до чёртиков любопытна. Если уж на то пошло, она вообще не понимает, почему он позволил ей войти. В тот момент, сразу после того как слова сорвались с её губ, она была почти уверена, что он усмехнётся. Скрючится в насмешке. Начнёт издеваться. А то и вовсе наложит заклятие. Она напряглась всем телом и смотрела ему прямо в глаза, готовясь к этому. И всё же — поразительным образом — произошло нечто иное. Его тёмно-русые брови на мгновение дрогнули, подпрыгивая вверх и вниз короткими, резкими движениями — растерянно, настороженно, даже слегка сбито. Она видела, как он сознательно борется со своей обычной реакцией на неё. Видела, как он буквально проглатывает что-то язвительное, что наверняка пришло ему в голову автоматически. И при этом сам будто не понимал, почему сопротивляется. Потом его взгляд потемнел ещё больше, утонув в замешательстве, и напряжённым, неуверенным голосом он сказал: — Делай что хочешь. Вся ситуация была необъяснимой. Захватывающей. И какова бы ни была причина, она твёрдо решила не делать ничего, что могло бы её испортить. Похоже, это касалось теперь даже дыхания. — Ты не могла бы так не выдыхать? Её подбородок соскальзывает с костяшек пальцев, она вздрагивает от его голоса. — Что? Он не поднимает взгляда от колбы с прокипячённой овечьей кровью, которую аккуратно выравнивает по уровню, даже когда сам выпускает высокий, нарочито преувеличенный вздох. — Вот так, — говорит он. — Каждый чёртов раз. — Я так не делаю, — возражает она, выпрямляясь чуть ровнее. — Разве? — Абсолютно. Но все дальнейшие возмущения и мысли сходят на нет, застревают где-то в горле, когда Малфой начинает высыпать аконит из небольшого обсидианового сосуда. Распределяет его медленно, с пугающей осторожностью, по разделочной доске. Вот здесь она и допустила ошибку. — О, — непроизвольно шепчет она, наблюдая, как он поочерёдно натягивает на пальцы чёрные перчатки из драконьей кожи. — Ты что, трогала его голыми руками? — спрашивает он покровительственным тоном. Она никогда не говорила ему, что уже пыталась варить это зелье. Но это и не тот вопрос, который он задаёт. И ей становится не по себе от того, насколько очевидно для него, что она плохо переносит неудачи. Прикусив внутреннюю сторону губы, она признаётся: — Я… возможно. Совсем немного. Я старалась быть осторожной. Малфой фыркает и закатывает глаза, принимаясь точить другой нож — поменьше и куда более опасный по изгибу лезвия. — Наверняка испортила всё. Он осторожно проводит пальцами в перчатках по ярко-фиолетовым цветкам, раскладывая их по поверхности. — Аконит очень капризен. Малейшее прикосновение человеческой кожи — и он портится. Он не растёт на солнце. Отравляет другие растения, если они находятся рядом. И не хранится. Его нужно собирать свежим для каждой варки. Она поднимает взгляд, почувствовав на себе его внимание, и лишь тогда замечает, что он жестикулирует ножом. — Он у тебя был свежий, Грейнджер? — продолжает Малфой. — Ты сама научилась его выращивать? Ухаживать за ним, заставлять приживаться — за растением, которое погибает, если температура отклонится хотя бы на полградуса от нужной? В его тоне это звучит как оскорбление. Она напрягается и вскидывает подбородок, но Малфой перебивает её, не давая заговорить. — Для девочки, столь самодовольной в вопросах учёбы, можно было бы ожидать большего усердия. — Я, по крайней мере, знала бы, что его нельзя пить с чаем. Он снова фыркает — презрительно — и возвращает внимание к разделочной доске. — Ты вообще ничего не знаешь. — Совершенно очевидно, что ты не имеешь ни малейшего понятия, о чём говоришь. И всё же её внимание приковано к его рукам — к тому, как он ведёт лезвие по стеблям: ровный, плавный срез, запястье свободное, расслабленное. Он скользит ножом, словно кистью по холсту. Цветки словно начинают кровоточить, рассечённые надвое. Гермиона заворожённо смотрит, как он берёт каждый лепесток и стебель в бережные руки, опускает их примерно на полтора сантиметра в зелье, задерживает на мгновение — и только потом позволяет им утонуть. — Почему ты делаешь именно так? — спрашивает она, не задумываясь. — Чтобы оно не скапливалось на дне, — отвечает он так, будто это очевидно. — Почему просто не размешать? Он бросает на неё резкий взгляд. — Мне интересно, сколько ты вообще изучала, прежде чем за это взялась. Она поднимает взгляд, всё ещё наполовину наклонившись, и смотрит на него из-под тени ресниц. — О, — говорит она так же, как и раньше, и в этот миг сама не понимает, ответ ли это или просто реакция. Подсознательный отклик на выражение его глаз — внезапно потемневших, потерянных. Она отчётливо видит, как его зрачки расширяются — совсем немного, едва заметно. Разобраться в этом она не успевает. Проходит всего несколько секунд — и он словно приходит в себя. Он резко отдёргивает колбу, и в тот же миг их импровизированный урок заканчивается.

***

Кто? Этот вопрос неделями кружит где-то на мелководье её мыслей после варки зелья. Кто его укусил? Преображение должно было случиться летом. На пятом курсе Малфой таким не был. Ей хочется верить, что она бы заметила это сразу. Возможно, когда Люциуса заперли, он оказался более уязвим для неподходящей компании. Хотя, если честно, Малфой всегда был окружён неподходящими людьми. В дни после полнолуния она наблюдает за ним особенно внимательно — теперь это проще, потому что ей больше не нужно скрывать этого от него. Он видит её взгляд, и складка между его бровями говорит о том, что это его раздражает. Но сделать с этим он ничего не может. Они оба это знают. Дамблдор, должно быть, дал ему доступ к Визжащей хижине — так же, как когда-то Люпину. Гермиона считает, что иначе его сокурсники по Слизерину давно бы заметили. Хотя что-то они всё же, вероятно, замечают. Наверное, думают, что он болен. Или в депрессии — с таким бескровным лицом и стеклянным взглядом. Как бы то ни было, судя по всему, никого из них это особенно не волнует. После того как она его прижала, он стал внимательнее застёгивать рукава на запястьях, но Гермиона почти уверена: синяки снова свежие. Странное знание — понимать, что раз в месяц надменному, утончённому чистокровному мальчику, который сидит перед ней на чарах, приходится где-то приковывать себя к стене. По крайней мере, она предполагает, что всё происходит именно так. И всё же её любопытство далеко не удовлетворено. Ей мало. Она хочет знать больше. Узнать. Увидеть. Услышать. Снять слой за слоем. И она делает это не раз. Когда во время уроков выпадает возможность — если ей нужно встать рядом с ним, пройти мимо за ингредиентами или ждать за его спиной в очереди к выполнению заклинаний, она не в силах удержаться. — Это больно? — спрашивает она в первый раз, и её странным образом радует, как он тут же каменеет. Долгое время он позволяет ей думать, что не ответит — он делает эту паузу каждый раз, — но в конце концов тихо говорит: — Да. Губы при этом почти не двигаются. Потом всё идёт дальше. При любой возможности. — Ты всегда превращаешься? — Нет. — Ты помнишь, что происходит? — Иногда. — Ты когда-нибудь что-нибудь убивал? — Да. — Кого-нибудь? — Нет. — Твоя семья знает? — Нет. Этот ответ удивляет её особенно сильно — он прозвучал, когда она проходила мимо него в коридоре, — но прежде чем она успевает задать следующий вопрос, Малфой исчезает. — Зелье всегда срабатывает? — Нет. — Ты когда-нибудь получаешь травмы? — Да. — Кто тебя укусил? Этот вопрос — именно он — из всех остальных оказывается первым, на который он не отвечает. Тем, из-за которого он разворачивается на своём месте и смотрит прямо на неё посреди урока, прищурив глаза. Ни слова. Ни злости. Только взгляд. — Что? — тихо спрашивает она, растерянная яростью в его глазах и надеясь, что сидящий рядом Дин ничего не заметил. Малфой лишь разворачивается обратно к доске, и после этого перестаёт отвечать на вопросы вовсе. Тогда она перестаёт их задавать. Но вместо того чтобы отпустить ситуацию, когда она понимает, что следовало бы, она ловит себя на том, что начинает говорить ему другое. Странные, тревожные, совершенно немыслимые вещи. — Я могу поговорить с профессором Люпином. — Я могу варить для тебя аконитовое зелье. — Я могу тебе помочь. На эти слова он, кажется, не столько отказывается отвечать, сколько просто не знает, как это сделать.