Don't Look Back / Не оглядывайся

Их разлучают. Конечно разлучают. Позволить ей остаться рядом с ним — дать сразу же коснуться, убедиться, что он жив, выглядело бы почти как снисхождение. А их Лорд не допускает даже тени снисхождения. — Проследите, — произносит он ровно, без интонации. И к изуродованной клетке сходятся две тени. Одну она узнаёт — Эдриан. Вторая остаётся безымянной. Её отрывают от Малфоя, от его холодного, безжизненного тела, лежащего в темноте. Она бьётся, извивается, пинается, впиваясь ногтями в чужую кожу, рвет ткань. Хотя сил сопротивляться в ней почти не осталось. Слишком быстро — унизительно быстро — тело сдаётся, босые ступни волочатся по каменным плитам, когда её тащат прочь из столовой, за поворот, за следующий, и ещё дальше. Через лабиринт коридоров, который уводит всё глубже, погружаясь в самое чрево Малфой-мэнора. Куда вы меня ведёте? — мысль глухо стучит внутри, но голос не подчиняется. — Зачем? Разве она не выдержала испытание? Самое жестокое из возможных? Разве не доказала, что её стоит оставить в живых? Что их нельзя разлучать? Разве она не сыграла по его правилам? — Не… — вырывается едва слышный звук, почти воздух. — Не забирайте меня… от… — Тихо. И, возможно, победить невозможно, если ты даже не фигура на доске. Её швыряют на что-то жёсткое, кожу кресла. Сквозь спутанные волосы она выхватывает обрывки комнаты. Кабинет — тёмный, как весь этот дом и единственный источник света — почти погасший огонь в камине, красные угли под серым пеплом. — Держите её, — командует Эдриан непривычным голосом. Грубее и насторожённее. За её спиной вплотную встаёт безликий Пожиратель смерти. Рука резко перехватывает её поперёк груди и вжимает в спинку кресла. Чужое плечо давит в лопатку. Кожа кресла жёсткая, холодная. Позвоночник упирается в неё без возможности пошевелиться. Эдриан подходит ближе и перехватывает её левое запястье. — Что вы… — выдыхает она, но тело остаётся вялым, ни один мускул не откликается и не в состоянии противостоять. Он дёргает её руку вперёд, выворачивая локтем вниз, отдёргивает рукав той самой рубашки Малфоя. — Не сопротивляйся, — коротко предупреждает он. — Будет больнее. Кончик палочки вжимается в кожу. Давит так, что больно. Возможно, именно это давление и не даёт ей потерять сознание. Она едва успевает уловить заклинание. Шёпот. Шипящие, скользкие слоги. — Morsvinculus… Словно в плоть вонзают кусок льда, холод до ожога. Связки натягиваются. Сухожилия каменеют. Нервы, до этого приглушённые связью и чужим истощением, вспыхивают разом, будто в них влили огонь. Из горла сам вырывается испуганный, будто и неё крик. — Не двигайся, — снова рявкает Эдриан. Его пальцы сжимают её запястье так, что кровь в руке почти останавливается. Почти, но не настолько, чтобы притупить боль. Она чувствует, что он делает. Ещё не видит, но уже понимает. Под кожей начинает проступать очертание. Что-то чужое медленно ввинчивается в плоть, сворачивается кольцом. Пылающая восьмёрка змеи. Она резко, изо всех сил дёргает руку. На мгновение боль усиливается втрое, проходит по позвоночнику резким разрядом. Эдриан вынужден перехватить её запястье заново. — Не двигайся. Ещё одно жгучее движение палочки. Пожиратель за её спиной с силой вжимает её в спинку кресла. Волосы слетают с лица и она впервые видит результат. Бледный серый контур змеи, обвивающейся вокруг черепа, будто выползающей из его глазниц. Она успевает разглядеть лишь очертание, и ощущение накрывает её целиком. Глаза сами закрываются. Из груди вырывается короткий, рваный вдох. Точно такой же, какой она только что почувствовала через связь от Малфоя. Это перекрывает боль, хотя бы на мгновение. Он приходит в себя. И его голос в её сознании, уже не мутный, не потерянный, действует сильнее любого успокоительного, замедляя ее пульс. …Грейнджер? Сквозь собственный тяжёлый выдох она почти не различает другой звук. Далёкий. Где-то за стенами, сначала едва слышный, но потом нарастающий. Глухие удары. Крики. Давление палочки на её запястье ослабевает на долю секунды. Тот, кто держит её сзади, замирает. — Он очнулся, — шепчет Пожиратель смерти. В голосе слышится напряжённое удивление. — Я знаю, — сквозь зубы отвечает Эдриан. И в тот же миг голос Малфоя снова наполняет её сознание. Чёткий. Собранный. Жёсткий. Где ты? Не знаю, — отвечает она честно. И заставляет себя не провалиться в связь. Не раствориться в ней — подальше от комнаты, от боли, от чужих рук. Она цепляется за реальность. За тупую, ноющую боль в руке — там, где только что вжимался кончик палочки. Что они с тобой делают? По коридорам прокатывается ещё один крик, на этот раз более резкий. — Вы должны остановиться, — говорит Пожиратель за её спиной. В голосе — тревога. — Он очнулся. Он придёт за... — Всё кончено. Жгучая боль гаснет, оседает в глубине мышцы тупым жаром. Палочка отрывается от её кожи. Эдриан делает широкий шаг назад. Теперь она видит его согнувшегося, с бледным и влажным от пота лицом. Он отбрасывает волосы со лба. — Уведите её наверх. Всё сделано. Её рывком ставят на ноги. Безликий тащит к двери, почти волоком. И уже у самого порога Эдриан, будто вспомнив о роли, добавляет: — Тебе следует гордиться… грязнокровка. Голос безжизненный, глаза пустые. Он продолжает играть, как и она. Она плюёт ему в ноги. И больше не понимает, где заканчивается притворство и начинается правда. Она снова оказывается в позолоченной тюрьме детской спальни Малфоя. Но теперь — впервые — её запирают одну. Одну. В странном оцепенении. Опять расстояние. Опять надрыв — после прошедшего часа, после истощения, после голода. Связь ослабла. Сузилась. Гермиона больше не чувствует жгучей ярости Малфоя. Не чувствует того, что породило те крики, те глухие взрывы заклинаний, обрывки которых доносились до неё, пока её волокли вверх по бесконечной лестнице. Конечно, думала она тогда, сжимая левую руку в кулак, где пульсировала свежая Метка. Конечно, их разделят. Они не могли решиться на это при Малфое. В сознании он или нет не имеет значения. Хотя крики, что продолжали звучать внизу, говорили об обратном: её, возможно, увели недостаточно далеко. Теперь между ними дверь. И несколько этажей. Она не знает, что происходит внизу. Справились ли с ним. Пришлось ли усмирять чудовище, если оно вновь вырвалось наружу. Или усмирять нужно было только… его самого. В её голове это звучало как он. Но в этой внезапной, одинокой тишине остаётся лишь холодное гнетущее предчувствие, оседающие внутри. Его не вернут к ней. Их будут держать порознь. Разлучёнными. Голодными. Слабая и опустошённая, она бесцельно ходит по комнате туда и обратно, пока ноги не начинают дрожать и тело не сдаётся. Тогда она медленно опускается на пол, прислоняясь спиной к зеркальному комоду у двери в ванную комнату. Откидывает голову на холодное стекло, рука лежит на коленях. Взгляд останавливается на свежем рубце — на том месте, где кожа до сих пор оставалась почти нетронутой. Змея ещё не завершена. Контур неясный. Линии бледные. Незаконченный знак, будто набросок, оставленный на живой плоти. Гарри однажды описывал Метку Питера Петтигрю именно так, той ночью на кладбище. Метка того, кто ещё не принят до конца, но уже почти принадлежит им. Значит, теперь это она? Почти принятая? — Тебе следует гордиться… Слова Эдриана всплывают в памяти. …Грязнокровка. С её губ срывается горький, сухой смешок. Она дважды ударяется затылком о стекло — глухо, без размаха. На мгновение её накрывает абсурдность происходящего. И в этот момент одна из ручек ящика вырывается из крепления. Металл стукается о пол. Крутится. Останавливается так, что острый латунный стержень оказывается направленным прямо к ней, как будто божественное вмешательство свыше. Тонкий намёк на присутствие некой тёмной высшей силы. Потому что как можно держать их порознь, если нельзя удержать под контролем? Правая рука тянется к ручке. Пальцы обхватывают холодный металл. Большой палец медленно скользит по острому концу, проверяя остроту. Ещё один короткий, надломленный смешок срывается с её губ. Взгляд снова падает на поблекшие витки змеи. Что такое ещё немного боли теперь? Может быть, если её станет достаточно, она просто перестанет её чувствовать, онемеет. Вот это было бы облегчение. Пока же ей достаточно другого — простого, упрямого удовольствия разрушения. Осквернения. Того тихого торжества, которое приходит, когда уродуешь самый священный знак их Тёмного Лорда. — Г — Первый разрез оказывается глубже, чем она ожидала. Жжение вспыхивает резко. Тёмная кровь выступает сразу, заливая неровную линию быстрее, чем она успевает её довести. Ноги напрягаются. Пальцы крепче сжимают латунный штырь. Зубы впиваются в нижнюю губу. — Р — Короткий вдох через нос. Глаза на мгновение закрываются. Долгий выдох. — Я — К третьей букве решимость начинает колебаться. В голову мелькает мысль: а вдруг в самой Метке скрыто проклятие — для тех, кто осмелится её тронуть? Она бы не удивилась. — З — К четвёртой появляется другое чувство. Надежда. Где-то внизу раздаётся глухой удар. Что-то разбивается. Возможно, заклинание врезалось в стену. Или тело — в камень. — Н — К пятой её держит уже не упрямство. Его голос. Сквозь нарастающий шум, сквозь крики и треск. Грейнджер… я иду. Я найду тебя. Держись. — О — Она прикусывает язык, чтобы не ответить. Не сбить его ярость, не ослабить ту силу, что ведёт его вперёд. Смотрит, как кровь постепенно заливает змеиную пасть, размывает её очертания. Рука дрожит. Каждая новая буква выходит резче предыдущей. — К — Я иду. Держись. Парамур… держись. — Р — Боль пульсирует в руке, но теперь она почти не обращает на неё внимания. — О — Кровь стекает по ладони. — В — Внизу — новый удар. — К — Пальцы немеют. — А — Последняя линия даётся тяжело. Металл скользит по коже. Слово завершено. Г Р Я З Н О К Р О В К А. Кровь перекрывает змею. Стирает её череп. Искажает знак. Пусть смотрят. Сквозь стиснутые зубы вырывается выдох облегчения. Латунная ручка, вся в крови, выскальзывает из её пальцев и со звоном падает на пол. Она оседает спиной к комоду, продолжая дрожать. Пытается сжимать и разжимать кулак, будто этим можно отвлечь нервы от свежей, пульсирующей боли. Каждая вырезанная буква блестит в тусклом свете свечей и всё равно кажется ей менее отвратительной, чем знак под ними. Змея словно корчится под кровью, будто понимает, каким словом её с осквернением перечеркнули. Тёмные струйки стекают по предплечью, сходятся у запястья и наполняют ладонь. Ещё мгновение и первая капля сорвётся вниз. Но прежде чем это происходит, защитные чары вспыхивают голубым, дверь распахивается. Малфой вырывается внутрь, стряхивая с себя хватку Эндриана. Врывается, как шторм в гавань — одним сплошным порывом чистой ярости. Одежда на нём разорвана, пропитана свежей кровью. Она чувствует её запах, и связь мгновенно подсказывает: это не его кровь. — …как я и говорил, — рычит Эдриан. Мантия перекошена, волосы растрёпаны, лицо покрыто свежими синяками. — Жива и невредима. Мерлинова борода… — он зажимает палочку зубами и пытается стянуть края раны на руке свободной ладонью. — Дожить бы до восемнадцати лет в этом чёртовом балагане… Она почти не слышит его. Связь ярко гудит в напряжении, будто по нервам проходит ток, Малфой смотрит на неё. Глаза его тёмные, как бездна. — Грейнджер… — выдыхает он шёпотом. Почти рыком. — Парамур, — отвечает она. Это выходит само. Единственное возможное слово. И только спустя секунду она осознаёт, что произносит ещё одно: — Чья это кровь? Его плечи тяжело поднимаются и опускаются. Пульс колотится так быстро, что отдаётся у неё в груди. Кулаки сжаты, пальцы дрожат так же, как недавно дрожали её. Но его ответ невозмутим. Решительный голос, от которого бежит холодок по спине. — Того, кто встал у меня на пути.