Don't Look Back / Не оглядывайся

Связь захлёбывается. Её до краев переполняет страх Малфоя. Для ярости, той самой, спасительной, не остаётся ни клочка, а ярость сейчас нужна. Если она права, если только гнев способен разорвать заслон и выпустить силу, спрятанную глубоко внутри. Но его ужас накрывает её волной. Руки дрожат. Когда он опускается на колени, ей стоит всего — всего — не рухнуть рядом. Ложная луна заливает столовую бледным, беспощадным светом. Это не просто обман зрения. Слишком плотная, слишком тяжёлая для иллюзии. Почти осязаемая. Настоящее лунное тело, вызванное взмахом палочки. — Великолепно, не так ли? Тонкий голос Волан-де-Морта режет тишину, как нож. Взгляд невольно тянется вниз. Она выдерживает его ядовитую улыбку столько, сколько хватает сил, и отворачивается — ищет Малфоя. Он лежит в дальнем углу клетки, скрюченный, будто брошенная кукла. — Трусливая псина, — шипит кто-то, почти беззвучно, из Пожирателей смерти. И всё равно — больно. Но Малфой не скорчился в покорности. Он прячется. Закрывает глаза от лунного света — как может. И одновременно пытается приковать себя к прутьям. Она чувствует, как вокруг него сгущается магия. Он снова и снова пытается создать цепи. Но каждое заклинание рассыпается прахом, едва родившись. И с каждым разом уходит сила. Та, что ему сейчас необходима. — Очень хорошо, мой мальчик, — вкрадчиво тянет Волан-де-Морт. — Старайся. Беспалочковая магия — редкое искусство. Надеюсь, ты упражнялся. Малфой… Она зовёт через связь — лишь бы заглушить этот голос. Малфой, ты слышишь меня? Возможно, слышит. Но ответ возвращается сломанный, потерянный. Бормотание, обращённое в пустоту. …оно держит меня… …держит… …я чувствую… …оно держит меня… Луна это или чудовище — она не знает. Да и важно ли? Он изменится. Без зелья. Без цепей. Малфой. Останься со мной. Слышишь? Останься. Ответа нет. Только острые уколы — он вцепился в волосы, ногти впиваются в кожу, почти до крови. Держится за эту боль, как за последнюю опору, как за якорь. Реальность уходит. Боль — следом. Она чувствует, как он соскальзывает. Отчаяние перехватывает дыхание. — Хватит! — крик рвётся из неё прежде, чем она успевает подумать. Она разворачивается к тем, кто смотрит. — Пожалуйста… остановите это! Прошу! Слова сыплются, неровные, беспорядочные. Она не выбирает их — она цепляется за любую возможность. — Это не то, чего вы добиваетесь. — Именно то. Волан-де-Морт неподвижно спокоен. Костлявые пальцы сложены перед ним, пока он наблюдает. — Мне не нужна сила на поводке, — мягко произносит он. — Ты сделала своё дело, слепила его. Довела до нынешней высоты. И это… лишь закалит его. Пауза,его узкие зрачки сжимаются. — Сильнее. И обязаны этим вы только мне. Мы сильнее вместе! — её голос гулко ударяется о своды, возвращается к ней же как эхо. Слёзы застилают ей глаза. — Если вы убьёте меня, вы разрушите это! Она не уверена. Ни в чём не уверена. — Мисс Грейнджер… — голос становится почти ласковым. — А ведь мне говорили, вы так начитаны. Неужели вы до сих пор не поняли истинного предназначения парамура? Он делает шаг, внезапно оказывается в нескольких сантиметрах, у самой решётки. — Его выращивают, — тихо продолжает он.— Вы — плод. Вас взращивают терпеливо, бережно, до созревания. Единственная пища, способная утолить настоящий голод. Парамур создан для того, чтобы быть поглощённым. Желудок сводит судорогой. Горло сжимается. Но он не останавливается. — Те, кто служит мне и обрел связь, все подчинились голоду. И каждый стал сильнее. Её мутит, но она заставляет себя говорить. — Вы не можете этого знать! — голос срывается. — Как вы можете знать, если ни разу не позволили связи жить? Мы сильнее вместе! Пожалуйста… прекратите это! Он поднимает ладонь, и слова обрываются. — Не бойся, дитя. — Он отступает от решётки, неторопливо.— Ты должна быть благодарна. Столько лет твоя жалкая кровь искала смысл. И вот — он перед тобой. Стон Малфоя рвёт воздух. Она даже не думает, просто падает рядом с ним на колени. — Малфой… Она касается его. — Останься со мной. Слышишь? Останься. Едва её пальцы касаются его, он вздрагивает и резко отшатывается, словно прикосновение обожгло. И тут же съёживается ещё сильнее, замыкаясь в себе. — Пожалуйста… я здесь. Слышишь? Я рядом. Останься со мной. Он пытается уйти от её прикосновения, но она не позволяет. Ладонь упрямо ложится ему на колено, чтобы он чувствовал её вес. Чтобы помнил: он не один. Словно он может забыть. Он и так думает только об этом. Мысль не отпускает. Терзает. Тебя здесь быть не должно… Тебя здесь быть не должно… Нет. Пожалуйста… нет… Он повторяет это в уме, снова и снова. Не ей — куда-то в пустоту. — Но я здесь, — отвечает она тихо, как можно мягче. — Я рядом. Ты не один. Я с тобой. И я… Пальцы сами собой сжимаются на его колене. Я проведу тебя через это. Она всегда считала молитву уделом маглов, но ошибалась. Мысли Малфоя вдруг ускользают от неё. Как будто он отворачивается, даже внутри связи. Эти слова не для неё. Цирцея… помоги… …прошу… …помоги… …умоляю… …забери мою жизнь… Горло перехватывает. Малфой Цирцея, услышь… …забери мою жизнь… …прошу… …пожалуйста… …убей меня… — Нет! Она хватает его обеими руками. Пытается встряхнуть, будто мысль можно выбить из головы, вырвать силой. И в этот момент что-то вспыхивает, память накрывает резко, выбивая из колеи. Перед глазами — тонкий почерк, строки «Воля и Путь», будто выжженные изнутри. Воздух обрывается в груди. Она оседает на пятки, на долю секунды застыв он неуверенности. Страха ошибиться. Но болезненный стон Малфоя разрывает это оцепенение, и сомнений больше нет. Она резко подаётся вперёд и обхватывает его лицо ладонями. Он пытается отвернуться, вырваться, но она не даёт — входит в его пространство, ломает эту попытку отступления. — Тебе нельзя сдаваться, — шепчет она сквозь зубы, прижимаясь лбом к его лбу. — Я не сдаюсь. Её рука скользит по левой стороне его груди. Его сердце колотится часто, рвано, как птица, бьющаяся о прутья. Удары глухо отдаются ей в ладонь, проходят через кожу, в виски, в кровь. Перемена может случиться в любой миг. Она закрывает глаза. Отсекает всё — зал, свет, чужие взгляды. Остаётся только этот судорожный ритм, словно сердце пытается пробить рёбра изнутри молотком. Дыши. Ладонь плотнее прижимается к его груди. Через связь она тянется глубже — к самому источнику паники. В зале что-то меняется, она это чувствует. Внимание сгущается. Кто-то наблюдает с особенно пристальным любопытством. Со мной, — говорит она мысленно, ровно, упрямо. — Дыши со мной. Почувствуй мой пульс. Она переносит давление на кончики пальцев — пять точек опоры, пять якорей. Мой ритм — твой ритм. Дыши. Подстройся. Через связь она удерживает его сердце. Не давит — удерживает. Малфой резко втягивает воздух, дёргается под её руками. Вот так. Она не просит. Она ведёт. Сердце постепенно откликается. Не сразу. Это похоже на падение в огромную пропасть. Но панический трепет начинает сбиваться, удары становятся реже и глубже. Это уже не хлопанье крыльев — паническое трепетание сменяется размеренным движением, будто волна, разбиваются об скалы. Она будет держать его здесь, с собой. Столько, сколько потребуется. Вот ты где… Её голос в мыслях — едва слышный выдох. Хорошо. Останься со мной. Его грудь поднимается ровнее. Напряжение понемногу отпускает плечи, шею, руки. Я здесь. Ты меня слышишь? …слышу. Тихо и хрипло. Но это ответ. Она почти обмякает от облегчения, снова кладёт ладонь всей поверхностью ему на грудь и прячет лицо в изгиб его шеи. Вот так. Слушай меня. Останься. …я — Поразительно, — негромко произносит Волан-де-Морт. И этого одного слова достаточно. Подобно попаданию камня в стекло, и тонкая, едва удерживаемая связь разлетается на осколки. Пульс Малфоя срывается. Сердце в её невидимой хватке вспыхивает — обжигает так, что она вынуждена разжать «пальцы» в самой глубине связи. И в ту же секунду он отталкивает её уже по-настоящему — резко, грубо. — Нет! Малфой! Пожалуйста! Из него вырывается яростный крик боли, не человеческий, рвущий. Он падает вперёд, упирается ладонями в пол, сгибается пополам. Эту боль она не чувствует. Боль превращения. И вдруг — странное, почти невыносимое ощущение. Она словно видит их связь. Как нечто живое. Не нить — разумное существо. Магию с лицом. И это лицо смотрит на них сверху без гнева, глядя на их участь с жалостью. Качает головой. Не справились. Их поражение. — Малфой… — выдыхает она, снова тянется к нему. Но он резко откидывается назад, ударяясь о прутья. Ладони сползают с побелевшего лица. Глаза распахиваются — стеклянные, налитые кровью. Он не смотрит на неё, смотрит сквозь. Мимо. Цирцея не ответила. Значит, остаётся один человек, последняя надежда. — Отец… — выдыхает он. Глаза широко раскрыты, в них почти детское отчаяние. — Пожалуйста. От этого выражения у неё перехватывает дыхание. Он вдруг совсем юный. Такой, каким она увидела его впервые — надменным, но всё ещё мальчиком. — Отец. Гермиона оборачивается, прослеживая его взгляд сквозь решётку. В глубине зала, позади остальных, в тени стоит фигура, почти скрытая за плечом жены. — Отец! — голос Малфоя, надорванный, хриплый, режет её изнутри. — Помоги мне! На лице Люциуса Малфоя не дрогнуло ничего, никакого проблеска жизни, та же мёртвая, выточенная маска. Нарцисса рядом едва заметно подаётся вперёд, будто собирается шагнуть. Его бледная, почти прозрачная рука резко перехватывает её за предплечье. Останавливает. Он позволит этому случиться. — ОТЕЦ! — крик Малфоя врезается в неё так, что перехватывает дыхание. И она уже не может молчать. — Сделайте что-нибудь… — сначала почти неслышно, потом поднимается и подходит к решётке. Люциус даже не смотрит на неё. Слова возвращаются, но уже иначе. Проходят сквозь неё как землетрясение. — Вы его отец! — кулак с глухим звоном ударяет по прутьям. — Сделайте что-нибудь! По залу эхом разносится низкий, ядовитый смех Волан-де-Морта. А взгляд Люциуса остаётся прежним. Глаза совсем не похожи на глаза сына. Ни глубины, ни огня — лишь гладкая, бесцветная поверхность. — Вы трус, — выдыхает она, чувствую себя побежденной. Возможно, это её последние слова. Крики Малфоя обрываются. За спиной остаётся только глухой, тяжёлый треск. Тошнотворный, медленный хруст. Кости смещаются, ломаются, встают заново. Прищурив глаза, она смахивает злые, горячие слёзы и бросает на Люциуса последний, полный ненависти взгляд, прежде чем снова повернутся. Если Бог существует, какой угодно, в каком угодно облике, — пусть сделает так, чтобы эти слова не дали ему покоя до самой смерти. Но, возможно, она и сама трусиха. Потому что не может смотреть. Не может увидеть, кто поднимется вместо него. Последним в её памяти останется не зверь. В наступившей мёртвой тишине она не молится. Не плачет. Даже мыслей себе не позволяет. Просто опускается на колени. Склоняет голову, открывая затылок. Поднимает руки и вытягивает запястья вперёд. Горло. Вены. Всё, где пульсирует жизнь, — без защиты. Однажды она уже стояла перед ним так. Тогда на её ладонях была кровь и надежда в сердце. Тогда это было подношение. Теперь — полное отречение от борьбы. Когда пол под ней вздрагивает — чудовище делает первый шаг, она стискивает зубы и замирает, изо всех сил оставаясь неподвижной. Лишь бы не выдать, как сильно она дрожит. Ещё шаг. И ещё. Его горячее, влажное дыхание касается кожи. От него тянет теплом и чем-то звериным. Тень накрывает её целиком, тяжёлая, как крышка гроба. Она была уверена, что не забудет этот голос. Думала, помнит каждую исковерканную ноту. Нет. Память оказалась милосерднее действительности. Этот голос проходит сквозь плоть, вгрызается в кость, в самую сердцевину. Снимает с неё всё — гордость, решимость, остатки тепла. Оставляет только холод. И в этом уродливом, разорванном звучании — странное любопытство. Почти забава. И что это у нас? Из её груди вырывается неровный выдох. Она не произносит не слова и не шевелится ни на милиметр. Даже пальцы не дрожат — она заставляет их замереть. Пока не вынуждена. Тень смещается. Она вздрагивает, не может не вздрогнуть, когда острые, как лезвия, когти касаются её спины. Медленно скользят вверх вдоль позвоночника. При касании давления почти нет. Кожа остаётся целой. Настоящая жестокость приходит позже. Когда когти достигают затылка, они резко впиваются в кудри, сжимают волосы в грубый кулак и дёргают её голову назад. Шея выгибается. Её заставляют смотреть. Она открывает глаза. Иного выхода нет. Эти глаза… Ей казалось, она запомнила их наизусть, видя слишком часто в своих кошмарах. Их мёртвое свечение. Их безжалостность. Но память — лишь тень, вживую всё иначе, без защиты воспоминания. Без расстояния. Свежий, острый ужас, такой же, как в первый раз. Но чем дольше она смотрит и всё ещё дышит, тем яснее понимает: за холодным звериным блеском скрывается не только ярость, там есть другое, интерес. Опасный, едва уловимый. Любопытство хищника, который ещё не решил, рвать или наблюдать. И ей остаётся только рискнуть. Какая теперь разница? Она может погибнуть в любом случае. Она сглатывает. Горло саднит, будто по нему прошлись лезвием. Пальцы в её волосах сжимаются крепче, боль тянет кожу, но она всё равно произносит: — Загнанная добыча слаще. Серебристая шерсть отливает в лунном свете. Он слушает в ожидании, едва склонив голову набок Она не отводит взгляда. Не моргает. — Я не побегу. Не в этот раз. Чёрный язык медленно скользит по клыкам. Он рассматривает её внимательно, почти задумчиво. Ты будешь все равно сладка на вкус, малышка, — шипит он через связь. Губа приподнимается, обнажая клыки в подобии улыбки. Не сомневайся. Кожу головы жжёт, глаза слезятся, но она не сопротивляется. Не вырывается. Заставляет себя расслабиться в его хватке. Стать податливой. Безжизненной. — Возможно, — хрипло отвечает она. — Но я не закричу. В его взгляде что-то почти незаметно меняется. Как будто он делает шаг назад. Она цепляется за это. — Только не для тебя. Я не побегу и не закричу. И ты потеряешь свой единственный шанс. Потеряю? — рычание глухое, с вопросительной ноткой. — Убить своего парамура. Другого случая у тебя не будет. Короткая пауза. И внезапно пальцы в её волосах разжимаются. Когти скользят вниз по её щекам, оставляя жгучие царапины, и сжимают подбородок, притягивая её ближе к влажным клыкам. Ты закричишь, сладкая, — теперь он зло улыбается во всю пасть. — Обещаю. Горячее дыхание обжигает лицо. Она делает медленный вдох и говорит почти спокойно: — Не давай обещаний, которые не сможешь выполнить, Малфой. По ледяной белизне его глаз проходит тень, едва заметная, но не отличимая от настоящей. Темнота поднимается из глубины взгляда. Как первая кровь, проступающая на разрезе. Тогда она идёт до конца. Проворачивает нож — внутри, по самой ране. Даёт ему разойтись шире. Другого способа она не знает. Наконец, она закрывает глаза. И обращается внутрь себя, ищет ту самую мелодию. Хрипловатый голос, словно звучащий со старой, потрескивающей пластинки. …You cry out in your sleep… all my failings exposed… Медленный выдох. И она отпускает это воспоминание по связи, гадая, встретит ли она стену по ту сторону. …There’s a taste in my mouth… as desperation takes hold… Когти впиваются в её челюсть, на мгновение возникает резкий спазм. Она невольно дёргается — кожа, кажется, всё-таки рассечена. …Just that something so good… just can’t function… no more… И вдруг — странное. На краткий миг ей чудится, что мелодия возвращается обратно. С другой стороны связи. Чуть изменённая, сбитая по ритму. То же воспоминание, но услышанная и прожитая иным. …But love… love will tear us apart… again… Боль вспыхивает ярче, и в ту же секунду исчезает. Когти соскальзывают. Голова резко падает вперёд — её больше ничто не удерживает. Она едва успевает опереться на ладони, когда тело начинает оседать следом. Глаза открываются. Вокруг — густая тень. Тень чудовища, которое выпрямляется во весь рост и делает шаг мимо неё. Нет — переступая через неё. Она будто наполовину онемела. Может лишь слегка повернуть голову — настолько, чтобы видеть происходящее сбоку. Выпрямившись во весь рост, чудовище замирает у самой решётки, всего в нескольких сантиметрах от прутьев, за которыми выстроилась стена тёмных мантий. Оно стоит неподвижно. Смотрит. Слюна тянется с клыков; тяжёлые капли блестят в лунном свете и падают на каменный пол. Затем медленно поднимается длинная, неестественно вытянутая рука. Коготь неторопливо скользит вдоль ближайшего прута. — Пьюси, — шипит Волан-де-Морт. В этом слове — приказ и требование объяснений. И когда Эдриан отвечает, в его голосе слышится странный оттенок. Почти заворожённость. Почти не признанное, но уже близкое восхищение. — Оно отвергает ваше подношение. Теперь шипение Волан-де-Морта становится глубже, гуще — как вода, попавшая на раскалённое железо. — Как это возможно? Пауза перед ответом тянется мучительно долго. — Это невозможно, — наконец произносит Эдриан. И, спустя мгновение, уточняет: — Этого не должно быть. Чудовище обхватывает прут кулаком. Металл жалобно скрипит под его хваткой. — Милорд… Один из Пожирателей смерти не выдерживает. — Молчать, — цедит Волан-де-Морт. — Эти чары наложил я сам. При этих словах Чудовище глухо смеётся. Она не знает, слышит ли этот смех кто-нибудь ещё, да и теперь это не имеет значения. Вторая рука сжимает соседний прут, металл начинает поддаваться без видимого усилия. Будто это не закалённое железо, а мягкая проволока. Гермиона снова поднимается на колени, заставляя тело выйти из оцепенения. Медленно поворачивает голову через плечо. И в этом есть почти мрачное удовлетворение — увидеть, как в глазах Волан-де-Морта мелькает тень удивления, когда прутья расходятся и в зачарованной клетке появляется разрыв. Единственная преграда между чудовищем и стоящими по ту сторону оказывается тонкой хрупкой вещью. Когда со всех сторон вспыхивают испуганные крики, Волан-де-Морт поднимает палочку. Одно широкое движение — и бледный свет ложной луны гаснет. Заклинание рушится. Темнота падает резко, как занавес. Первые секунды — слишком резкий перепад. Гермиона ослеплена и теряет ориентацию. Но слух остаётся. Рычание рвётся, ломается, постепенно превращается в искажённый крик, потом в хрип — в надорванные стоны боли теперь знакомого голоса. Она тянется вперёд наугад. Пальцы скользят по холодному камню, по разорванной ткани, и наконец находят кожу. Она не понимает, к чему прикасается — к груди или к спине, но чувствует под ладонью тяжёлые, судорожные вдохи. Тело вздрагивает. Дышит. — Как я и говорил, милорд… — голос Эдриана прорезает темноту. Звучит так, будто он стоит далеко, за стеной. — Их связь отличается. Ей хочется убедить себя, что следующая реплика лишь плод воображения. Что в голосе Волан-де-Морта нет этого холодного удовлетворения. Что это просто отзвук страха. — Необыкновенно. Но как притвориться, будто она не слышит его шагов? Как поверить в собственную иллюзию, когда он подходит ближе? Когда последние слова обращены к ней, без сомнения? — Как я и говорил… вы ещё можете оказаться полезной.