Грань реальности

Они вышли из машины. Холодный, влажный воздух окутал их. Огни госпиталя казались чужими и резкими. Костенко шёл впереди, его походка была твёрдой, но Алки чувствовал напряжение в его спине, не боевое, а личное. Марк, как всегда, держался чуть позади, его системы сканировали периметр. Они прошли через пост охраны, Костенко показал удостоверение, и все вопросы отпали. Длинные, безликие коридоры больницы, пропахшие хлоркой и лекарствами, вели к реанимационному блоку. Палата Ксюши была изолирована. У двери стоял боец из группы Костенко, внимательный и молчаливый. Он кивнул генералу, подтверждая, что всё тихо. Сергей первым толкнул дверь и вошел. Лена стояла у кровати, изучая мониторы и записывая что-то в планшет. Она была одета в хирургический костюм, на лице была маска, спущенная на подбородок. Увидев входящего Костенко, она не вздрогнула, не удивилась. Она лишь подняла голову и посмотрела на него. В этом взгляде не было ни симпатии, ни узнавания, ни даже намёка на родственную связь. Только профессиональная отстранённость и, возможно, лёгкое раздражение от того, что кто-то нарушил её работу. Они смотрели друг на друга как на два незнакомых полюса, между которыми нет ничего общего. В её глазах не читалось ни «папа», ни «Сергей», только «генерал» или «высокопоставленный чиновник». — Зачем вы здесь, Сергей? — спросила она ровным, рабочим голосом. Костенко сглотнул. Он был готов к холоду, но не к такой абсолютной пустоте в её глазах. — Я должен был убедиться, что всё под контролем. И... В этот момент в палату вошли Марк и Алки. Биоробот сразу направился к оборудованию, чтобы подключить свои системы к мониторингу Ксюши. Лена перевела взгляд на Алки. Впервые за долгое время она оторвалась от планшета. Алки потрёпанный, с синяком на скуле, но в его глазах горело то самое беспокойство, что отличало его от солдата. — Алки, — произнесла Лена, слегка кивнув. — Хорошо, что ты здесь. Я Елена. Она протянула ему руку, как совершенно новому коллеге. Алки, ошеломлённый холодом, исходящим от неё по отношению к Костенко, пожал её руку. — Алки, — ответил он, его голос был глухим. — Марк предоставил мне твои данные, — продолжила Лена, полностью игнорируя Костенко. — Понимаю, ты беспокоишься. Но она будет жить. Мы стабилизировали самые опасные проявления. Алки подошел к кровати. Ксюша была бледна, но мониторы показывали ровный ритм. На лице наёмника появилась лёгкая улыбка. Костенко стоял у двери, чувствуя себя лишним. Разговор Лены и Алки был доверительным, рабочим, исключающим его присутствие. Он хотел сказать: «Я твой отец», но слова застряли в горле. Слишком много лет молчания, слишком много ошибок, чтобы произнести это так легко. Наконец он заговорил, обращаясь к Лене, но его голос был сухим: — Лена...Мы должны обсудить дальнейший план действий. Куратор не отступит. Его след ведет в Подольск. Лена повернулась к нему. — Сергей, сейчас мы не отступим от Ксюши. Её стабильность — наш единственный приоритет. Мы не можем рисковать. У нас есть 72 часа, чтобы начать терапию. А Куратор подождёт. Он никуда не денется. Алки согласно кивнул. Для него теперь приоритет был очевиден: Ксюша. Костенко понял, что у него нет выбора. Он должен был подчиниться авторитету дочери, которую публично не признавал. Это была новая, болезненная форма его долга. — Хорошо, — сказал генерал, сдаваясь. — Марк останется с тобой. Он поможет с анализом. Мы с Алки организуем внешний периметр. И готовимся к Подольску. Он повернулся и вышел из палаты, оставив Лену, Алки и Марка втроём. Офицер ждал, пока Алки с Марком выйдут, чтобы поговорить с Леной лично.

***

Дверь за Марком и Алки тихо закрылась. В палате остался только мерный, механический писк кардиографа и шипение кислородного концентратора. Этот звук, монотонный и бездушный, подчеркивал пропасть, разверзшуюся между двумя людьми. Сергей стоял у порога, не решаясь подойти. Его плечи, обычно расправленные по уставу, сейчас потяжелели. Он стащил с головы фуражку — жест, который для него был равносилен разоружению, — и медленно прошел вглубь комнаты. Лена не обернулась. Она продолжала поправлять капельницу Ксюши, ее тонкие пальцы работали с пугающей точностью. — Лена, — негромко позвал он. Его голос, привыкший отдавать приказы, которыми ломали судьбы, сейчас звучал хрипло и неуверенно. — Посмотри на меня. Пожалуйста. Она замерла. Плечи едва заметно вздрогнули, но когда она повернулась, лицо ее было чистым листом. Ни гнева, ни обиды, только ледяная, профессиональная пустота. — Я слушаю вас, Сергей Александрович, — ответила она. — Если у вас есть уточнения по безопасности объекта, я готова их отметить. Костенко поморщился, как от физической боли. — К черту безопасность. К черту устав. Ты же знаешь… там, под Куполом, когда время вывернулось наизнанку… я видел всё. Я видел, кем я был. И ты видела. Он сделал шаг вперед, вторгаясь в ее личное пространство. Лена не отступила, но ее взгляд стал еще холоднее. — Ты моя дочь, Лена. Это не файлы Марка и не ошибка в ДНК. Это… это правда, которую я слишком долго прятал даже от самого себя. Лена вдруг коротко, зло усмехнулась. Этот звук был страшнее крика. — Дочь? — переспросила она, и в ее глазах на мгновение вспыхнуло что-то живое, темное. — Вы путаете биологию с жизнью, генерал. Знаете, в чем разница? Дочь — это та, кого качают на руках, когда ей снится кошмар. Дочь — это та, кому читают сказки, а не тухлые отчеты из Чернобыля. А я для вас — просто «последствие». — Это не так… — Сергей попытался протянуть руку, чтобы коснуться ее плеча, но она отошла, и его рука повисла в воздухе, пустая и нелепая. — Вы убили Настю, — голос Лены стал тихим, как шелест скальпеля по коже. — В том, другом времени. Вы были мясником. Вы шли по головам ради идеи, которой больше нет. А теперь вы хотите, чтобы я стерла всё это из памяти только потому, что у нас одинаковая группа крови? — Я другой, Лена! — Сергей почти сорвался на крик, но вовремя приглушил голос, глядя на спящую Ксюшу. — Тот Костенко сгорел в разломе. Я живу каждый день с этой гнилью внутри. Я пытаюсь всё исправить. Ксюша, Алки, ты… я охраняю вас не по приказу! Я охраняю вас, потому что это единственный способ для меня остаться человеком! Лена посмотрела на него в упор. В ее глазах не было жалости. Только бесконечная усталость. — Знаете, что самое смешное? — прошептала она. — Когда я смотрю на вас, я не вижу отца. Я вижу врага, который так сильно хочет искупить вину, что готов задушить своей заботой. Вы не любите меня, Сергей. Вы любите свою возможность прощения. А я не хочу быть вашим отпущением грехов. Сергей почувствовал, как внутри него что-то рушится. Весь его опыт, вся его власть, все его медали — всё это было мусором перед этой хрупкой девушкой в белом халате. — Что мне сделать? — его голос надломился. — Скажи мне, что мне сделать, чтобы ты просто… назвала меня отцом? Хотя бы раз. Не ради меня. Ради нас. Лена подошла к нему вплотную. Он почувствовал запах антисептика и ее едва уловимых духов. Она посмотрела ему в глаза так глубоко, что ему захотелось зажмуриться. — Уходите, Сергей Александрович, — сказала она абсолютно ровно. — Ваше присутствие мешает мониторингу пациента. У вас есть работа в Подольске. Занимайтесь ею. Это единственное, что у вас получается по-настоящему хорошо. Она отвернулась к мониторам, всем своим видом показывая, что разговор окончен. Костенко стоял посреди палаты, раздавленный этим спокойным, безжалостным отказом. Он медленно надел фуражку, поправил ее по привычке, но руки его заметно дрожали. Он вышел из палаты, не оборачиваясь. В коридоре он увидел Алки и Марка, возвращавшихся с кофе. Алки взглянул на генерала и замер — он никогда не видел Костенко таким. Генерал выглядел так, будто в этой стерильной комнате его только что расстреляли в упор, но забыли добить. Костенко прошел мимо них, глядя перед собой остекленевшим взором. — Идем, — бросил он Алки, не останавливаясь. — В Подольск. Немедленно. Алки, глядя на закрытую дверь палаты, понял: самая страшная битва генерала Костенко была проиграна только что, без единого выстрела.