Бархат и пепел

Гул уходящей со стадиона толпы ещё висел в воздухе, смешиваясь с запахом пота, лака для волос и металла. Феликс стоял под ледяными струями душа, пытаясь смыть с себя восьмичасовой марафон под названием «концерт». Вода стекала по натруженным мышцам, унося в слив блёстки грима и адреналин. Его тело просило только одного — рухнуть на кровать и провалиться в пустоту. Но где-то под рёбрами, в самой глубине грудной клетки, уже несколько часов копошилось странное ощущение — щекотливое, назойливое, будто там зацепилось перо. Он глубже вдохнул, и его скривило от нового приступа кашля — сухого, дерущего. Феликс наклонился, упёршись руками в холодную кафельную стену. Горло свело спазмом. В глазах потемнело. И когда приступ наконец отпустил, в его ладонь, подставленную инстинктивно ко рту, упало что-то мягкое и влажное. Феликс медленно разжал пальцы. На белой коже лежал идеальный, бархатистый лепесток. Глубокого, винного оттенка, будто вымоченный в гранатовом соке. По краю шла тончайшая алая кайма. Он был жив, этот лепесток. Теплый от его дыхания и слегка липкий от... чего? Феликс в ужасе поднёс его к свету. На тонкой ткани проступали алые прожилки. Это была кровь. Его кровь. Он поднял глаза и в запотевшем зеркале увидел за своей спиной силуэт в дверном проёме. Высокий, неподвижный. Хёнджин. Сердце Феликса упало куда-то в пятки, а потом выпрыгнуло в горло. Он сжал ладонь в кулак, пряча улику, но было поздно. Их взгляды встретились в отражении. Хёнджин не улыбался. Его обычно мягкие, добрые глаза были холодны и пусты, как два куска янтаря, вмёрзших в лёд. Он смотрел не на Феликса, а на его сжатый кулак. Потом медленно, почти театрально, провёл взглядом от кулака к его лицу. Тишину в душевой разрезал его голос. Тихий, ровный, без единой эмоциональной ноты. — Опять аллергия на пыльцу со сцены, Ликс? — спросил Хёнджин. — Или, может, на искусственный дым? Феликс попытался рассмеяться, но получился лишь хриплый выдох. — На... наверное. Горло першит. — Горло, — повторил Хёнджин, словно пробуя это слово на вкус. Он сделал шаг вперёд. Его босые ноги не издали ни звука на мокром кафеле. — Странно. Пахнет не больным горлом. Он остановился в полуметре. Феликс почувствовал исходящий от него холод, будто Хёнджин принёс с собой зимний воздух с улицы. — Пахнет цветами, — продолжил Хёнджин, и в его голосе впервые проскользнуло что-то острое, как лезвие. — Сладкими. Предательскими. Ты знаешь, Ликс, какие цветы пахнут так, когда их рвут с корнем? Феликс молчал. Он не мог пошевелиться. — Нет? — Хёнджин наклонился чуть ближе, и его шёпот обжёг Феликса ухом. — Тебе рассказать? Или ты уже сам почувствовал их корни у себя в груди? Он выпрямился, и его лицо снова стало гладкой, непроницаемой маской. Взгляд скользнул по Феликсу с ног до головы — оценивающий, отстранённый. — Возьми завтра таблетки от аллергии, — бросил он через плечо, уже отворачиваясь. — И проветри гримёрку. Этот запах... он въедается в одежду. И привлекает ненужное внимание. Он ушёл, не оглянувшись. Феликс услышал, как щёлкнула дверь в коридор. Только тогда он разжал закостеневшие пальцы. Лепесток, смятый в его ладони, оставил на коже алый, похожий на поцелуй, отпечаток. А где-то в кармане покинутой на вешалке кожаной куртки Хёнджина лежал, свёрнутый в трубочку, сухой, чёрный, как пепел, лепесток. Его собственный секрет. Его собственное проклятие, которое он носил с собой годами, думая, что контролирует его. До сегодняшнего дня