Бархат и пепел

Неделя превратилась в кошмар наяву. Проклятие развивалось со скоростью вирусной инфекции. Уже через два дня Феликс кашлял не лепестками, а целыми, почти сформированными бутонами маленьких, незнакомых ему алых цветов. Они выходили болезненно, царапая горло, оставляя послевкусие меди и горькой зелени. Он научился чувствовать приближение приступа по странному сладковатому привкусу во рту и искал уединения: пустые лифты, кладовка со световым оборудованием, дальний угол парковки у фан-встречи. Он начал коллекционировать их. Иррациональное, детское желание — не дать этой красоте, рождённой из его боли, просто сгинуть в мусорном баке. Маленькая тёмно-синяя коробка из-под наушников в его тумбочке в общежитии постепенно наполнялась засушенными сокровищами. Каждый лепесток он аккуратно промокал салфеткой, расправлял и клал между страницами старого, ненужного словаря по вокалу, который ему подарили на первый день тренировок. Прессом служили тяжёлые тома учебников по хореографии. Днём он был всё тем же солнечным Феликсом — улыбался фанатам, смешил мембров на перерывах, выкладывал в сторис смешные гримасы. Но ночами он лежал без сна, прислушиваясь к странному шевелению внутри, будто под рёбрами действительно прорастал живой, дышащий сад. А Хёнджин... Хёнджин стал тенью. Холодной, неумолимой, преследующей. Он не говорил с Феликсом лишних слов. На тренировках по хореографии, когда их ставили в пару, его прикосновения были жёсткими, техничными, без намёка на привычную поддержку. Он поправлял стойку Феликса резким движением, его пальцы впивались в его запястье так, что оставались синяки. — Сосредоточься, — шипел он ему на ухо, когда Феликс на мгновение терял ритм от внезапной боли в груди. — Ты тащишь всю группу. Твоя рассеянность всем портит цифры. Как-то раз после изматывающей репетиции вокального педагога, когда Феликс, обессиленный, сидел на полу, прислонившись к зеркалу, Хёнджин бросил ему бутылку с водой. Та пролетела мимо и с грохотом покатилась по полу. — Пей больше, — сказал Хёнджин, не глядя на него. — Может, голосовые связки прочистишь. А то звучишь хрипло. Как будто горло забито мусором. Бан-Чан, их лидер, нахмурился. — Хёнджин, что с тобой? Ликс и так выложился. — Я за дело группы переживаю, — парировал Хёнджин, натягивая наушники. — Мы не можем себе позволить слабые звенья. Феликс опустил голову. Слова жгли сильнее, чем царапины от цветов. Он понимал, что Хёнджин всё знает. И его стратегия была ясна: заставить Феликса возненавидеть его. Убить в себе это чувство. Увянуть. Это не работало. От жестокости Хёнджина цветы внутри лишь расцветали пышнее, будто политые горькой водой. Любовь Феликса оказалась странным, упрямым сорняком, который рос вопреки всему. Переломный момент наступил через десять дней. На съёмках варьете-шоу, во время оживлённой командной игры, Феликс засмеялся над шуткой Хана. Смех оборвался, перейдя в сдавленный, булькающий кашель. Он отшатнулся от камер, закрыв рот ладонью, но было поздно. На глазах у всех, на ладони с дорогим маникюром, приготовленной для рекламы спонсора, осталась алая, влажная капля и прилипший к ней смятый лепесток. В студии на секунду воцарилась мёртвая тишина. Потом все засуетились: стилист с салфетками, продюсер с вопросами, мембры с беспокойством в глазах. И только Хёнджин оставался неподвижным. Он стоял в стороне, скрестив руки на груди. И в его глазах, которые Феликс поймал на мгновение, был не ужас, не сострадание. Там была ледяная, всесокрушающая ярость. Вечером того дня Феликс вернулся в комнату общежития, которую делил с Сынмином. Комната была пуста. На его кровати, сверху на одеяле, лежал знакомый словарь по вокалу. Он был открыт. На странице, где должен был лежать его первый, самый первый лепесток, была пустота. Кто-то его забрал. Сердце Феликса бешено заколотилось. Он рванулся к своей тумбочке, выдвинул ящик. Коробка из-под наушников была на месте. Но когда он открыл её, внутри, поверх его засушенной коллекции, лежал один-единственный предмет. Сухой, ломкий, чернее ночи. Лепесток, но будто выжженный огнём. От него исходил едва уловимый запах гари и горечи. Феликс осторожно взял его. Он был лёгким, как пепел, и грозился рассыпаться от прикосновения. И тогда он понял. Это был не просто знак. Это было послание. Ответ. Это был лепесток Хёнджина.