Бархат и пепел

Одним из условий возвращения было их первое совместное интервью. Небольшое, для преданного фан-издания, но — вдвоём. Журналистка, милая и на вид безобидная, задавала предсказуемые вопросы: о перерыве, о работе над синглом, о планах. А затем, улыбаясь, она спросила: — Вы так проникновенно спели о тишине после бури. Многим фанатам показалось, что в песне есть очень личная история. Вы черпали вдохновение в своих реальных переживаниях? Вопрос повис в воздухе. Феликс почувствовал, как ладони стали влажными. Старый инстинкт — солгать, уйти, прикрыться шуткой, сжал горло. Но Хёнджин ответил первым. Спокойно, глядя прямо на журналистку. — Всякое искусство рождается из личного опыта. Мы пережили период… крайнего непонимания. Не друг друга, а самих себя. Эта песня — не о событии. Она о том, как звучит голос, когда кричать уже нет сил. И как в этой тишине можно наконец услышать что-то важное. Это был красивый, уклончивый, но не лживый ответ. Журналистка удовлетворилась. Феликс выдохнул. Но когда камеры выключили, и они остались одни в гримерке, Хёнджин прислонился к стене и провел рукой по лицу. — Боже, как же это выматывает. — Но ты справился, — сказал Феликс. — Я не справился. Я просто… не сбежал. Есть разница. Феликс подошел ближе. Теперь дистанция между ними в моменты уединения сократилась сама собой. — А ты хотел сбежать? Хёнджин посмотрел на него. В его глазах была усталость, но не пустота. — Раньше — постоянно. Теперь… нет. Противно притворяться, но сбегать — ещё противнее. Потому что тогда вся эта боль и весь этот ужас действительно окажутся бессмысленными. А я не хочу, чтобы они были бессмысленными. Это было, пожалуй, самым важным признанием из всех. Феликс молча протянул ему бутылку с водой. Их пальцы снова соприкоснулись. На мгновение дольше, чем нужно.