Бархат и пепел

Казалось, они нашли шаткий, но рабочий баланс. Пока однажды ночью Феликсу не приснился сон. Настолько яркий и физически ощутимый, что он проснулся с криком, зажатым в горле. Во сне он снова стоял в душевой. В его ладони расцветал не пион, а огромный, чёрный, обугленный цветок, похожий на те, что кашлял когда-то Хёнджин. И он понимал, что это не его боль. Это боль Хёнджина вернулась, переродившись, и теперь она здесь, внутри него. А снаружи, за стеклом душа, стоял Хёнджин и смотрел на него абсолютно пустыми, мёртвыми глазами, какими смотрел в самом начале. Феликс вскочил с кровати, едва не падая от головокружения. Он схватился за грудь. Дышал. Всё было чисто. Никакой щекотки, никакого сладковатого привкуса. Это был просто сон. Но чувство ужаса, холодного и липкого, не отпускало. Он не думал. Он набрал номер. — Алло? — голос Хёнджина на том конце был сиплым от сна. — Мне приснилось, что я заболел твоей болезнью, — выпалил Феликс, не здороваясь. На том конце повисло молчание. — И? — И это было так реально. Я проснулся и… проверил. — И? — Ничего. Чисто. — Ну и отлично, — Хёнджин вздохнул. — Это не предзнаменование, Феликс. Это следствия стресса. Мозг переигрывает прошлое, пытаясь его переварить. У меня тоже бывает. Я просыпаюсь и кашляю, хотя давно уже нечего кашлять. Феликс слушал его ровный, спокойный голос, и паника начала медленно отступать. — Прости, что разбудил. — Ничего. Я всё равно не спал. — Почему? Опять пауза. — Потому что мне приснилось, что ты исчез. Просто растворился в воздухе. И я остался один в этой тишине, и она снова стала громкой. — Хёнджин произнес это быстро, почти сердито, словно стыдясь своей слабости. — Видишь? Мы оба идиоты. Теперь ложись спать. Завтра у нас съёмки в пять утра. Они не сказали «пока». Просто положили трубки, каждый на своём конце ночи, связанные теперь не проклятием, а общей, бессонной тревогой. И в этом, как ни странно, было утешение.