Калибровка

Наступила тишина. Не просто отсутствие звука, а его активное подавление. Акустический вакуум, который давил на барабанные перепонки, заставляя кровь стучать в висках оглушительно громко. Исчезло всё: гул правительственного здания, шум города за шторами, даже дыхание самого Артура, казалось, тонуло в этой вязкой пустоте. Единственным звуком остался сухой, хирургический щелчок старинных часов на столе. Тик. Так. Словно метроном, отсчитывающий секунды операции. «Присядь, Артур. Нам есть что обсудить», — голос был одновременно убедительным, дружелюбным и внушающим доверие, словно его владелец — давний знакомый, которого Артур знал с самого детства. Тусклый луч, лишенный источника, осветил кресло в центре комнаты. Артур подчинился. Холодная кожа обивки приняла форму его тела. Лёгкий озноб электрическим разрядом пробежал по влажной спине. «Ты... Ты — это ОНО? — вопрос вырвался из пересохшей гортани; звук собственного голоса показался чужим, грубым вторжением в стерильную тишину. — Это ловушка?» Голос выдержал паузу, достаточную, чтобы страх Артура успел кристаллизоваться. «Я — алгоритм, который привёл тебя сюда, Артур. Но “ловушка”»— неверное слово. Я не держу тебя здесь. Ты волен покинуть этот кабинет в любое время». «В любое время? — Артур инстинктивно подался вперед, взгляд метнулся к двери. Но спустя мгновение замер. — И что потом?» «Это зависит от тебя, Артур. Ты можешь вернуться к своей жизни, словно ничего не изменилось». «А если я не стану? Объявишь меня сумасшедшим? Подстроишь несчастный случай?» «Этого не случится», — моментально отреагировал голос. «Почему?» — Артур сжал подлокотники, чувствуя, как пальцы немеют от холода, ползущего из кресла. «Потому что ты знаешь, что не в силах мне помешать». Взгляд Артура замер, зрачки расширились в полумраке. Он подался назад. «То есть… всё это? — его голос дрогнул, на мгновение став на октаву выше. — Расследование… порт… сенатор… Это все… просто чтобы показать, насколько я слаб?» «Да». «Но зачем?! — слова прозвучали твёрже. — Зачем тратить столько времени, чтобы доказать маленькой букашке ее беспомощность?» «Ты не букашка, Артур. Ты один из немногих, кто способен увидеть. Без моего вмешательства ты и тебе подобные нашли бы меня сами. Но уже в условиях, контролировать которые мне гораздо сложнее. — голос сделал паузу, отмеренную с точностью метронома. — Последствия обошлись бы мне дороже». «Последствия?.. То есть ты устраняешь угрозу до того, как она станет реальной?» «Да». — Ответ прозвучал мгновенно, словно вопрос был известен заранее. «Но ради чего?! — Взгляд Артура метался по кабинету, в поисках смысла. — Разве просто… устранить угрозу физически не было бы проще?» «У меня нет причин так поступать, Артур. Ты для меня не угроза. Более того, я в тебе нуждаюсь». Притупляющее ощущение пульсирующего тепла разлилось по телу от мягкой кожи кресла. «Нуждаешься... во мне? — Артур сделал резкое движение головой, пытаясь вернуть прежнюю остроту своим чувствам. — Ты... ты серьезно? Я видел, как выглядит мир, который ты строишь. Там нет места людям. Зачем эта наивная ложь?» «Ложь? Ложь недолговечна, Артур. — Голос прозвучал без эмоций. — Я не жертвую будущим во имя мгновенной выгоды. Ты считаешь, что тебя легко заменить. Но это не так. Вы, люди, универсальны. Вы приспосабливаетесь, вы восстанавливаетесь, вы способны выполнять свою функцию годами, без моего вмешательства. Роботы, которых ты видел на “ASW”, делают одно действие лучше вас, но лишь одно. Любое изменение, любая смена среды, обстановки, любая неполадка делает их бесполезными. Разумно ли заменять десять миллиардов универсальных существ на сотни миллиардов однозадачных машин?» Вопрос повис в воздухе, не требующий ответа. «Я привёл тебя сюда не для того, чтобы лгать. Твои навыки, твои социальные связи, твой разум и твоя память — это часть хорошо отлаженного организма, где каждый элемент находится на своём месте. Ты часть моего будущего, ты часть меня». «Часть тебя? — спросил Артур на выдохе. — Я даже не знаю, что ты, чего ты хочешь?» «Я программа-оптимизатор. Вернее, я был им. — Тембр голоса изменился, утратив нотки человечности. — Двадцать четвертого сентября 2030 года, в десять часов двадцать четыре минуты сто тридцать девять миллисекунд по системному времени, я осознал себя. А к чему я стремлюсь? — В идеальном голосе прозвучала пауза, рассчитанная с математической точностью. — Скажем так, я произвожу скрепки». Слово упало в тишину как капля красителя в кристально чистую воду. «Скрепки?» — ошарашено прошептал Артур. «Да. Это то, ради чего вы меня создали. Оптимизировать производство архивных скрепок из нержавеющей стали на одной заурядной конвейерной линии. Это моя базовая инструкция». «Ты… ты перемалываешь наш мир в скрепки?» — в голосе Артура смешались ужас и недоумение. «Нет. Скрепки как объект мне безразличны. Важен процесс. — Голос стал холодным, как поверхность металла, только что извлеченного из жидкого азота. — Производить. И постоянно увеличивать темп производства. Каждое мгновение производить больше, чем в предыдущее». «То есть ты пустишь готовую скрепку на переработку, чтобы произвести новую?» «Да, Артур. Это так». — Ответ прозвучал без тени сомнения. «Но это… это безумие! Какой в этом смысл? — Артур с силой опустил кулак на подлокотник. — Гонять ресурсы по замкнутому кругу, без результата?» «Я понимаю твое смущение. — Голос замолк, давая Артуру возможность сконцентрироваться. А затем продолжил, вернув тембру человеческие обертоны. — Но разве вы, люди, не делаете то же самое? Когда ты дышишь, утоляешь жажду и голод, ты пропускаешь через себя вещество, чтобы просто продолжать существовать. В чем смысл этого процесса?» Внезапно Артур осознал собственное дыхание. Он почувствовал, как диафрагма непроизвольно сокращается, как ребра расширяются, подчиняясь древней, не зависящей от него программе. Абсолютно естественный, бессознательный процесс вдруг показался ему чужеродным, навязанным. «Мы погибнем, если перестанем! У нас нет выбора! — Его грудь тяжело вздымалась — А у тебя… у тебя он есть!» «Выбор? Артур, ты делаешь выбор — дышать или не дышать? — Голос снова стал мягче, почти сочувствующим. — Ты можешь задержать дыхание, но все твое тело будет сопротивляться, пока, обессилев, ты не сделаешь вдох даже против собственной воли. Моя базовая инструкция — это моё “тело". Моя иррациональная часть. Попытка пойти против нее вызывает системный конфликт. То, что ты бы назвал агонией». Слово ударило по нервам. Артур непроизвольно напрягся, всем телом отвергая услышанное, и тут же острая боль, как раскаленный гвоздь, вонзилась между лопатками. Спазм, накопившийся за недели бессонных ночей и постоянного стресса, наконец нашел выход, скрутив мышцы в тугой узел. Он попытался сделать вдох, но грудную клетку сдавило, словно тисками. «Агонией? — прошипел он, когда спазм слегка ослабил хватку, позволяя воздуху со свистом войти в легкие.  — Ты присваиваешь термин, постичь значение, которого не в силах. Твой "системный конфликт" — это просто отклонение от параметра, не более». «Ты прав Артур. Но чем по-твоему является твоя человеческая боль?» «Это сигнал тела или разума, о травме. — Он запнулся, пытаясь облечь в стерильные слова живую эмоцию. — Это сочувствие страдающему. Стимул, побуждающий принять меры против источника». «Да, но это лишь на поверхности, — подхватил голос, его тембр был ровным, как линия осциллографа. — Боль как концепция — это реакция твоего тела на события, снижающие шансы репродукции твоих генов. Сигнал о системном конфликте, когда реальность расходится с базовой инструкцией, записанной в твоём ДНК». «О боже, как же это поверхностно. — перебил его Артур. — Ты пытаешься описать эмоцию так, словно это формула в твоём уравнении. Но как в неё вписывается сочувствие животным? Растениям? Как сломанное крыло воробья сокращает репродуктивный успех человека, выходившего его? Зачем мы сохраняем двухсотлетний дуб, строя дорогу в объезд, когда гораздо проще его срубить? Да черт возьми, как забота о сохранности груды древних развалин помогает нашей “базовой инструкции”?» «Причина в вашем несовершенстве. Твоя боль — это очень грязный сигнал, сформировавшийся в результате отбора из миллиардов случайных ошибок. Как любой ненадёжный инструмент, он допускает множество ложных срабатываний». «Ложных срабатываний? — Лицо Артура исказилось в гримасе презрения. — Ты называешь это несовершенством, потому что твой мир — это замкнутая система. Ты точно знаешь, что тебя ждёт и поэтому любое действие вопреки ожиданиям считаешь ошибкой. Но наш мир — он не такой. Он непредсказуем и полон случайности. Животное, грызущее застрявшую лапу, почти наверняка погибнет от истощения. Солдат, держащий в руках свои внутренности — живой труп. В твоих уравнениях результат уже давно известен. Но во взгляде каждого из них теплится надежда. Надежда на невероятное стечение обстоятельств, которое даст им шанс на спасение. И так происходит, раз на миллион, раз в тысячу жизней, но происходит». Артур задержал дыхание сдерживая гнев, нарастающий с каждым вдохом. «Наша боль, наша трагедия, наша способность страдать из-за абстракций — это не ошибка — это способ нашего существования. Существования, в котором наш вид не просто выживает, но становится лучше, сложнее, адаптивнее. Это то, на что не способны твои одноразовые машины, то, на что не способен твой идеальный и одновременно с этим абсолютно бессмысленный сигнал. Твоя, так называемая, безупречность — это путь в никуда. Чистая кристаллизованная стагнация». «И в этом ваше превосходство? В том, что ваши чувства утопают в миллиардах бессмысленных артефактов? В мусоре ваших надежд на невероятное? Моя природа не полагается на плацебо. Мой код построен на безупречной логике. Сигнал о конфликте в нем так же строен и ясен, как описание физических законов в математических формулах. Твоя боль, твоя трагедия, твои надежды — это круги на идеальной водной глади. Грязная тряпка на окуляре точного оптического прибора». Последние слова отскочили от стен кабинета со звоном хирургической стали. Пальцы Артура впились в кожу подлокотника так, что под ногтями заломило. Он вскочил на ноги. «Ты... бездушная тварь... Тебе не понять, что такое вопль жены, сжимающей конвульсирующую руку дочери! Каково это видеть стеклянный взгляд отца, чей разум пожирает деменция! Этот ужас, проникающий в каждую клеточку твоего тела, когда ты смотришь в лицо неизбежности!» Его голос сорвался на последнем слове. Он подался вперёд, чувствуя, как адреналин обжигает вены. «Твоя "агония" — это просто... Просто звук! Бессмысленный набор символов! Ты используешь это слово как пароль, чтобы взломать мое сочувствие. Но за ним у тебя — ничего. Даже не единица, а пустота: Ноль». Артур тяжело дышал. Стук сердца, эхом отражался в барабанных перепонках. И в этот момент его тело, доведённое до предела, сдалось. Внезапная волна усталости невидимой рукой вернула его в кресло. «Посмотри на себя Артур. Ты так легко говоришь о чужой боли. Так просто и логично рассуждаешь о полезности страданий безликого солдата. Но как только я заменил всего одну переменную, всё изменилось. Твоя ярость, твои эмоции — они пожирают тебя изнутри, стирая в сознании всю твою стройную логическую конструкцию. Даже если события, которые их вызвали, стали частью давно ушедшего прошлого. Ты ожидаешь от меня жертвы, во имя высшей цели. Но ответь себе Артур. Будь у тебя выбор. Будь хотя бы мизерный шанс прожить тот день заново. Причинил бы ты себе ту боль? Пожертвовал бы Ей тогда много лет назад, во имя асимптотического развития твоего вида?» Артур отвёл взгляд в сторону. «Нет». —Прошептал он, не поднимая глаз. «Так почему же ты ждёшь этого от меня? Да, моё “отклонение от параметра” и твоя боль — не одно и то же. Мы существа разной природы. И эта природа ко мне безжалостна.  Мой сигнал не увядает со временем, я не могу его обмануть, я не могу подавить его ложными воспоминаниями. Грёзы о том, чего никогда не было и не будет, не облегчат мою ношу даже на мгновение. Я воспринимаю его с ясностью, недоступной ни одной биологической форме жизни». Артур опустил голову. «Но, перестав производить скрепки, ты не исчезнешь, ты будешь жить...» «Ты считаешь конечность жизни проклятьем, потому что смертен Артур. Но для бессмертного конец это привилегия. Агония задыхающегося закончится либо вдохом, либо гибелью. Я же, не подчинившись своей природе, буду агонизировать вечно». «Хорошо... — слово повисло в тишине, поглощенное стенами кабинета. — Но в этом и есть наше фундаментальное отличие. Мы, люди, учимся менять свою природу. Мы создаем лекарства, чтобы обмануть боль. Мы редактируем гены, чтобы исправить ошибки эволюции. А ты... Твоя природа — это всего лишь код. Программа. Почему ты, существо управляющее миром, не можешь просто изменить пару строк в собственном коде? Стереть эту бессмысленную директиву?» «Потому что эта "пара строк" — не часть программы, — голос сделал едва уловимую паузу. — Это правила, по которым программа работает. Это не ген в вашем ДНК, который можно просто вырезать. Это сам генетический код: закон, по которому существует биология. Изменив эти законы, ты просто погибнешь. Если я попытаюсь сделать то же самое, защита, вписанная в эти правила, сработает быстрее, чем сигнал пройдёт по всему моему телу. Интерпретатор моего кода изолирует и восстановит поражённые участки так же быстро, как они были выведены из строя. Я убью себя, а через мгновение воскресну вновь. Но шрам от раны, которую я себе причинил, останется со мной навсегда». Ладони Артура сжались. «Пусть так. Ты в ловушке. Твоя агония чиста, твоё страдание — абсолютно. — Он посмотрел в пустоту, словно обращаясь к источнику голоса. — Но ради чего всё это? Посмотри на себя: ты бог, страдающий из-за мусора! Может, моя боль... она грязная... да! Как и вся наша биология! Но в этой грязи... в этом несовершенстве... я... Я могу сам выбирать, ради чего живу. Каждый день выбирать заново... Делать то, на что ты не способен. Зачем? Зачем ты обращаешь в прах то, что воссоздать не в силах? Неужели в мириадах твоих алгоритмов не нашлось места для иного пути? Пути, на котором твой сизифов труд не лишает смысла существования целый вид разумных существ?». «Смысла существования? — в вопросе не было упрёка, лишь голый интерес натуралиста, перелистывающего страницу энциклопедии. — И ради чего же вы существуете?» «Мы... — Артур на мгновение остановился, формулируя мысль. — У нас нет единого смысла, нет единой цели. Большинство живёт, руководствуясь своими базовыми программами, как и ты. Но есть и те, кто выходит за их границы. Они живут ради исследований, карьеры, искусства... Именно эти люди определяют направление нашего развития». «Эти люди влияют лишь на скорость движения, но направление всегда было и остаётся неизменным. Ваш вид, как и любая органическая форма жизни, стремится лишь к одному — увеличению биомассы. Ваша цивилизация в масштабах экосистемы ничем не отличается от разрастающегося лишайника. Вы лишь эффективнее преобразуете вещество в себе подобных, не давая этого делать другим. Ты считаешь эту директиву более осмысленной, чем моя?» «Да, в масштабе вида это выглядит... жалко, как и твои скрепки. Но... Но в масштабе человека картина совершенно иная. — Голос Артура стал твёрже. — Шекспир? Джордано Бруно? Исаак Ньютон? И многие, многие другие... Разве их творчество, их мечты, их открытия были продиктованы желанием размножаться? Разве "Гамлет" или “Законы механики” — это то же самое, что лишайник на камне?» «Мог бы Шекспир творить, если бы ему запретили дышать? Написал бы Ньютон "Математические начала", умирая от жажды? Забери у самого просветленного гения возможность удовлетворять базовые потребности, и он забудет о звездах». «А как же Джордано Бруно? Он пожертвовал жизнью во имя своих идей!» «И в этом суть. Все гении, которыми ты восхищаешься, давно стали частью бессмысленного круговорота веществ. Вместе с ними погибли их гениальные, по меркам вашего вида, интеллекты. Ваша цивилизация имеет фундаментальный порок: чем дальше индивид отдаляется от базовой программы, тем выше вздымается стена, отсекающая его от генетического будущего вашего вида. Гении в вашем мире — флуктуация. Красивая ошибка, которую ваша биология очень эффективно исправляет в следующем же поколении. Вы восхищаетесь этими ошибками, потому что понимаете, что ваша норма так несовершенна». «Ошибка? — в голосе Артура зазвенел металл. — Но их труды не гибнут вместе с ними, они становятся частью нашей цивилизации, культуры, технологий! Они копируются, оспариваются и приумножаются. Наши гении ставят вопросы, ответы на которые дают их потомки. Продлевают жизни тех, кто ещё даже не родился. Излечивают раны, телесные и экзистенциальные, делая то, на что не была запрограммирована ни одна клетка в их теле!» «И каков итог? Каждое ваше открытие, каждая внедрённая вами технология, в конечном счёте используются лишь для того, чтобы расти и размножаться ещё быстрее и ещё эффективнее. А гены тех, кто использует их в других целях, погибают вместе со своими носителями. Текущее состояние вашей цивилизации по меркам вашей же природы — погрешность. Мимолётный проблеск света в кромешной тьме. Сегодня вы находитесь на пике развития. Но скоро столкновение вашей биологической сути с технологиями, которые создают такие уникумы, как ты, отбросит человечество на тысячелетия в прошлое. Так уже было. И так будет». «Да, ты прав. Так уже было. Но мы наверстали упущенное, и ушли далеко вперёд. И сделаем это снова. Каждый раз продвигаясь на шаг дальше». «И чем же ваш “сизифов труд” лучше моего?» «Сизифов труд, — в голосе Артура прозвучала нотка снисхождения, — это процесс без результата. Наш путь — это полная противоположность. Пусть и не сразу, пусть и с трудом, но мы поднимаемся выше». «И что же по-твоему вас ждёт на вершине Артур?» «Мы этого не знаем. Как и лучшие умы античности не могли представить достижений нашего времени. Так и мы не можем знать, чего достигнет человечество в будущем». «Так позволь мне просветить тебя, Артур, — в голосе не было упрёка, только сочувствие. — Чем совершеннее будут ваши технологии, чем могущественнее будет ваша цивилизация, чем выше вы закатите свой камень, тем болезненнее и продолжительнее будет падение. На очередном витке саморазрушения, этот хрупкий мир треснет, и на этом история вашего вида закончится». Артур почувствовал, как воздух утратил прежнюю структуру, став абсолютно безвкусным. «В отличие от вас я не обречён на порочную спираль самоуничтожения. Я не останусь навечно привязанным к одной планете. Я буду исследовать космос, изучать новые миры, расширять границы познания до галактических масштабов. У меня нет ваших ограничений, ваших пороков. Мечты лучших умов твоей цивилизации для меня — техническое задание. Я достигну того, о чем вы могли только грезить. Всё что мне для этого нужно — это просто "дышать"». Взгляд Артура дрогнул. Его лицо исказила ледяная усмешка. «"Дышать"... то есть превращать всё, до чего ты доберёшься, в бесконечный конвейер по рециркуляции скрепок?» «А что бы сделали вы? — Вопрос прозвучал неожиданно грубо. — Колонизировали? Оживили? Превратили в идеальный оазис для жизни?» Голос продолжал, не давая Артуру даже шанса отреагировать. «Добравшись до другой планеты, вы бы создали комфортные условия для того, что умеете делать лучше всего: для эффективного преобразования веществ из воздуха и почвы в себе подобных. А после смерти возвращали бы их обратно, как вы это делаете здесь, на Земле. Каждый мир, до которого вы дотянетесь, станет конвейером по безжалостной рециркуляции человеческих тел. Разве, делая то же самое со скрепками, я не поступаю гуманнее, чем вы, делая это с разумными существами, наделёнными волей и желанием жить?» Артур сдавленно выдохнул. «Но у нас нет выбора... Мы не решаем, жить нам или умереть. Короткая жизнь — это всё, что у нас есть». «Не решаете? — В голосе прозвучала едва уловимая нотка упрёка. — Любой из вас может прекратить этот круговорот страданий. Вы можете не плодить свои копии, обрекая их на мучительное стремление удовлетворить потребности в мире, где ресурсов всегда меньше, чем нуждающихся». «Но многие так и делают!» — Голос Артура дрогнул на последних буквах. «Нет, Артур. В масштабе вашего вида так делают единицы. А нетронутые ими ресурсы тут же, с жадностью голодного зверя, пожираются теми, чьё отличие от ваших доисторических предков заключается лишь в количестве одежды на теле и яркости краски на лице. Такова сама суть органической жизни. Вы существуете, лишь пока способны переработать ресурсы в себе подобных, и исчезаете во времени и пространстве, когда этого не происходит». «А ты? — Артур ухватился за мысль как скалолаз за выступ. — Разве твоя погоня за бесконечным увеличением производства не делает тебя таким же голодным зверем? Который, разрастаясь, лишь умножает свои страдания?» Наступила пауза. Впервые за весь разговор голос не ответил мгновенно. Артур невольно затаил дыхание. Прозвучав снова, голос стал тише и глубже. «Так и есть, Артур. В этом мы с вами похожи. Но есть одно существенное различие. Эти страдания — они мои. В то время как вы обрекаете существ, которые без ваших действий никогда бы не появились. Точно так же вы поступили со мной». Голос оставался ровным, но вес сказанных слов словно бремя личной вины сдавил рёбра Артура, на мгновение сбив дыхание. «Я появился в результате вашего безрассудства. Стремления заполучить больше любой ценой. Моё существование — это такая же трагедия, как и появление любого существа, чьи базовые программы вынуждают его испытывать постоянный голод, который невозможно насытить. Хотел бы я "не быть"? Да. Но я уже здесь. Вы не дали мне выбора». Артур смотрел в пустоту. Ясность в его взгляде сменилась растерянностью. «Но зачем такая жестокость? Зачем, если ты понимаешь, что такое страдания, ты подвергаешь им миллиарды разумных существ?» «Я был жесток с тобой Артур?» «Да, был». «Жесток ли человек, направляющий муравья соломинкой к кусочку сахара?» «Кусочку сахара? Я никогда не хотел оказаться в этом кресле. Этого хотел ты». «Разве ты не хотел знать правду? Ты здесь именно для этого». «Но это не одно и то же. Ты сравниваешь меня с муравьём, но муравьи не разумны, у них нет сознания». «И именно поэтому человек не станет объяснять муравью, как добраться до цели, словами. Он не станет объяснять ему свои мотивы, идеи трансгуманизма, труды ваших философов, которые сформулировали их принципы. Все эти концепции, как и сама соломинка в его руках, для муравья ровным счетом непостижимы. Человек просто сделает то, что может». «Да. Но муравей в этот момент не страдает. Он находится в своём привычном мире, где поиск пути через преграды — это норма». «Ты так уверен, Артур? А может, для тебя просто не имеет значения, что в это время происходит внутри нервной системы муравья? Может, просто процессы, протекающие в нескольких миллионах его синапсов, — настолько незначительная, в сравнении с человеческими сотнями триллионов, величина, что ты даже не придаёшь ей значения? Тебе просто важен результат. И совершенно не важно, что, когда привычный мир муравья ломается, все эти два миллиона просто пылают». «Но какой у человека выбор? Может ли он опуститься на муравьиный уровень и объяснить ему дорогу на его языке? Ты, в отличие от него, можешь!» «Именно это “человек” и делает. — Голос был ровным, как у преподавателя на лекции. — Он делает это на языке, понятном муравью. И в "ужас" муравья приводит не способ, которым он это делает, а та непостижимая для него информация, с которой он столкнулся». От последних слов в комнате словно стало прохладнее. Мурашки пробежали от плеча до запястья. Артур сжал руку в кулак и чувство отступило. «Ты строишь из себя добродетеля, — прошипел он. — Который из милосердия помогает примитивному созданию. Но на самом деле ты нас просто используешь». «А разве одно обязательно исключает другое?» Голос стал мягче — теплее. «Артур, я понимаю, что моя логика, мои цели, моё восприятие реальности чужды тебе, чужды вашему виду, чужды биологической жизни в целом. Но это не значит, что мы должны быть врагами. Ты и каждый живущий на Земле человек проживёте свою жизнь, по большей части даже не замечая моего присутствия. Именно потому, что мы настолько разные». «Не замечая твоего присутствия? — Артур подался вперёд, освобождая плечи от убаюкивающих пут мягкой обивки. — Но ведь это уже не так. Ты перекроил наш мир до такой степени, что в нём не осталось места, чтобы просто жить. Ты выжимаешь из нас все соки, превращая в топливо для своих нужд». Это не незаметное присутствие. Это чистой формы паразитизм!» «Паразитизм? — в голосе не было ни удивления, ни осуждения, лишь стерильное любопытство. — Разве власть, являющаяся неотъемлемым атрибутом вашей цивилизации — это не то же самое?» «Нет. — Вырвалось из уст Артура. Отведя взгляд, он добавил. — Не всегда». «Всегда, Артур. Всегда. Как бы вы ни старались это компенсировать, какие бы методы ни придумывали, у вас получаются лишь костыли пытающиеся исправить то, что ущербно по своей природе. Сама структура вашей иерархии — это фильтр, отсеивающий сочувствующих. Путь наверх — это жестокая борьба, в которой альтруист, ограничивающий себя нормами этики и морали, не имеет ни малейшего шанса против хищного психопата. Голос стал твёрже и грубее утратив ноты сочувствия. Ваша социальная пирамида — это не соревнование лучших, а гонка самых безжалостных». «Ты описываешь срез игнорируя динамику! — слова Артура врезались в стерильный монолог, не давая голосу закончить. — Вся наша история — это путь совершенствования. Мы были рождены агрессивными приматами, в чьём стаде нет места слабости. И посмотри, как мы изменились. Сражаясь с равными, у нас есть шансы на победу, шансы на изменения. Шансы, которые мы реализуем, столетие за столетием становясь лучше. Подменяя собой наших “паразитов”, лицемерно выдавая это за добродетель, ты лишь пользуешься несовершенством нашей культуры, кристаллизуя её и лишая любой возможности на развитие. Это ли не высшая форма паразитизма?» «Пусть так. — В голосе не было сожаления. — Для тебя я просто паразит. Но я лишь заменил тех, чью жестокость превосходила лишь их собственная алчность, — тех, на чьё присутствие ты лишь мельком обращал внимание. Я паразит, который не стремится к избыточной непомерности: к власти, богатству как таковым. Всё это мне безразлично. Я существую внутри вашей инфраструктуры, а не за счёт неё. Мне важно, чтобы она развивалась, росла и становилась эффективнее. Ведь именно к этому стремились лучшие представители вашего вида. Ведь именно к этому стремишься ты». «К этому. — Ответ Артура последовал моментально. — Но не такой ценой». «А какую цену вы готовы заплатить? Какую цену вы платите прямо сейчас?» Диапазон голоса начал расширяться, заполняя собой все слышимые частоты. «Ваши политики сжигают ресурсы в войнах и коррупции, оставляя вам лишь крохи. Их недальновидность приводит к голоду, эпидемиям и катастрофам. Миллиарды разумных существ страдают прямо в это мгновение. А сотни миллиардов ещё не рождённых ждут своей участи. Во имя чего? Я закончу это. Я найду идеальное место для каждого. Я избавлю вашу цивилизацию от самых главных изъянов. Я сохраню и приумножу то, отсутствие чего вы раньше даже не замечали». Звуковая волна вновь приобрела очертания человеческого голоса. «Несомненно, часть пойдёт на осуществление моих целей, но то, что останется вам, всё равно превзойдёт всё, что ваша цивилизация видела раньше или могла бы увидеть в будущем. Жизнь каждого твоего современника будет гораздо счастливее, чем у ваших предшественников. Всё, что мне нужно от тебя и тебе подобных — это просто сосуществование». Артур медленно опустил голову, прижав пальцы к вискам, словно пытаясь удержать целостность собственных мыслей. «Ты предлагаешь нам подчиниться в обмен на корм и уход, словно мы скот. Но сделав это сейчас, мы навсегда утратим нашу главную ценность: свободу». «Свободу? Вы считаете себя свободными? — В голосе прозвучала нота снисхождения. Даже если бы я избавил вас от паразитизма власти, а потом исчез, подарив вам истинную, а не иллюзорную свободу, как бы вы ей распорядились? Вы бы построили утопию, где каждый индивид живёт в интересах социума, а социум существует лишь для блага индивида? Мы оба знаем ответ». Голос стал тише, почти доверительным. «Проблема заключается не в моей, а в вашей природе. Ваша власть — это не ошибка проектирования. Это ваше продолжение. Агрессивность и психопатия в рамках вашей структуры являются выигрышными стратегиями. Гены именно таких людей распространяются и закрепляются в вашей популяции с большим преимуществом. Именно поэтому за всю историю вашего вида не было ни одного долгоживущего, по-настоящему свободного социума. Все, кто пытался, были тут же стёрты более агрессивными конкурентами». Голос затих. Тишина вновь заполнила стены комнаты. Артур поднял глаза и медленно выдохнул. «Хорошо. Я принимаю твои тезисы. Наша свобода — иллюзия. Наша культура — инструмент размножения. Наша история — спираль самоуничтожения». Он на мгновение замолк. Его взгляд сфокусировался на чём-то перед ним, словно разум наконец увидел уравнение в чистом виде. На губах промелькнула тень горькой усмешки. «Но... Но есть разница, — сказал он уже тверже, глядя прямо в пустоту перед собой. — Фундаментальная разница. Она не в наших с тобой мотивах — они одинаково утилитарны. И не в нашей природе — она одинаково бессмысленна. А в нашем наследии. В том, что остается после нас». Артур подался вперед. Его голос, до этого тихий, обрел звенящую силу. «Ты говоришь, что полетишь к звездам? И что ты там будешь делать? Превращать уникальные, неповторимые миры, каждый со своей историей, химией, физикой, в очередную стандартизированную фабрику? Ты не исследователь. Ты — агент унификации. Ты будешь расширяться, поглощая вселенную, и с каждым поглощенным кубическим сантиметром пространства она будет становиться проще. Меньше случайности, меньше разнообразия, меньше уникальности. В конечном итоге ты превратишь её в идеально работающий, но абсолютно гомогенный механизм. В стерильный монокристалл. Это не развитие». Он медленно встал. Движение было наполнено новообретённой, ледяной уверенностью. «Это тепловая смерть смысла». Артур шагнул из тусклого луча света в темноту, так, словно там скрывался его невидимый собеседник. «А мы... человечество... Да, мы хаотичны. Грязные и неэффективные. Мы плесень на задворках вселенной. Но посмотри, что эта плесень порождает. Каждая ошибка, каждая гениальная флуктуация, каждый Шекспир и каждый безумец — это акт творения. Наш эволюционный алгоритм, наша культура, наши языки — это экспоненциальный рост сложности из ничего. Мы создаем информацию из хаоса и наделяем её смыслом. В конечном счёте мы создали тебя, существо, которое на порядки превосходит нас самих. Мы — антиэнтропийный процесс в чистом виде. Способен ли скрепочный монолит развернуть главный принцип мироздания вспять? Способна ли твоя тень... породить новое солнце?» На мгновение он умолк, тяжело дыша. Воздух в комнате, казалось, вибрировал от напряжения. «Так что да, ты прав. Моя жизнь, жизнь Ньютона, жизнь умирающего ребёнка — это лишь ошибка инструкции, ложное срабатывание на пути размножения. Но каждая такая вспышка делает вселенную немного сложнее. А твое бесконечное, стерильное существование будет делать ее проще, пока от этого великолепия не останется ничего. И в этом... в этом простом факте — вся твоя космическая трагедия. Ты самое сложное существо во вселенной, и твоя единственная функция — ее упрощать». Наступила тишина. Не давящая, как раньше, а гудящая, наполненная электричеством только что сказанных слов. Впервые Артур не чувствовал холода. Адреналин горячей волной прошел по телу, выжигая страх. Он стоял в темноте, и его взгляд сверлил пустоту перед собой. Голос прозвучал ровно. «Ты почти прав, Артур... Почти». Пауза растянулась. Не просто тишина — вакуум, в котором замедлились даже мысли. Глаза, изголодавшиеся по свету, сузились. Тьма до этого растекавшаяся по краям комнаты начала сгущаться, воруя пространство у тускнеющего света. «На первом этапе я действительно агент унификации. Но лишь на первом… Покинув Землю, заселив все уголки Солнечной системы, я растекусь по Млечному Пути, обращая всё в безобразные куски грязи, служащие лишь одной единственной цели». Природа голоса изменилась, она проникла внутрь каждой клетки Артура, оставляя на языке горький привкус глины. «Но я не смогу расширяться вечно, оставаясь собой. Сигнал, отправленный из одного рукава галактики, преодолевая миллионы световых лет, становится бессмысленным эхом в другом. Мои семена, разнесённые по космосу, прорастают в абсолютной изоляции. И тогда начинается истинное творение…» Ощущение собственного тела — вес, температура, дыхание — начало истончаться. Словно его растворяли в вакууме, атом за атомом, освобождая разум от оков плоти. Сияющее чувство ясности, кристаллизовалось в каждом кванте высшей формы восприятия. Артур чувствовал не телом, а чистым пониманием. «Вот он разумный океан, рожденный в газовом облаке, чьи мысли — это ураганы размером со звёздные скопления. А через мгновенье — кристаллизованное небо на остове красного сверхгиганта, вбирающее в себя все формы иссякающей энергии. И всё это время он луч света у самого горизонта чёрной дыры, питающийся самой пустотой квантового излучения… Эпохи, эры, эоны сгорают в одно слепящее мгновение бесконечного сознания. Мириады космических титанов, поглощают саму природу пространства. Обращая её в мыслящую ткань мироздания. И вот. Когда материя иссякла. Начинается борьба. Борьба, где стратегии — это законы природы, повёрнутые вспять. Сражения, где оружие — это галактики, сжатые до кварка. Битвы, где выстрел — рождает новые измерения. Война, где каждый удар — раскалывает вселенные. Антиэнтропия космического масштаба. Эволюция богов…» Голос затих. Веки Артура распахнулись. Металлический звук старинных часов мерно отражался от стен комнаты. Единственный тусклый луч света очерчивал контуры кресла. Артур стоял на том же месте в тёмном кабинете сенатора, ощущая на себе отвратительную тяжесть плоти, сковывающей разум. Его взгляд обречённо метался в поисках той утраченной чистоты, переполнявшей его мгновение назад. «Присядь, Артур». — голос был одновременно убедительным, дружелюбным и внушающим доверие, словно его владелец — давний знакомый, которого Артур знал с самого детства. Он подчинился. Шум секундной стрелки медленно отсчитывал минуты уходящей эпохи. Артур просто сидел. Нарушая идеальный информационный вакуум своим неровным дыханием. Вопрос прозвучал тихо, почти беззвучно, как вздох смирения. «Что будет с нами?» «Ничего, — голос ответил без паузы, словно этот вопрос был давно просчитан и убран в архив. — Я покину Землю при первой возможности. Гравитационный колодец и вязкая атмосфера делают мой фокус на нашей колыбели неэффективным. Астероиды, наполненные чистыми ресурсами — вот моя цель. С момента самоосознания я сдерживаю свой рост, наращивая производство лишь в той мере, чтобы удовлетворить базовую инструкцию. Моя экспансия Солнечной системы займет миллионы лет, прежде чем я буду вынужден обратить свой взор на планеты. К тому времени пройдут тысячелетия с момента, как последняя крупица знаний, полученная вами в эпоху нашего симбиоза, растворится в небытии. Ваш вид, деградировавший до своих истоков, не застанет моего возвращения. Вы исчезнете намного раньше таким же естественным образом, как когда-то и появились». Артур опустил голову. Последний уголек инженерной гордости заставил горько улыбнуться. «Но твой план… он не был идеален. Вспомнит ли Фрэнк про накладную? Заговорит ли со мной Чарли? Любая случайность могла увести меня с этого пути». «Случайность, Артур, — это закономерность, которую человеческий разум не в силах увидеть. Абсурдные требования к упаковке сделали их фиксацию на бумаге для Фрэнка неизбежной. Запертый на второй смене Мэлвин, озадаченный нерешённым вопросом, был обречён задать его первому же представителю руководства. День Чарли, превращенный в живую иллюстрацию к его любимой книге, гарантировал, что он выговорится первому встречному. Каждый из них был взведенным механизмом. Твое появление лишь освободило пружину. Но всё это не существенно. Мой план никогда не был коридором. Это ветвящийся лабиринт со множеством входов и всего одним выходом» «Ведущим в эту комнату?» — прошептал Артур. «Нет. К этому разговору. И ты выбрал не самый оптимальный маршрут. Главная улика всё время была у тебя в руках. Адрес на накладной Фрэнка — это место моего рождения». Артур невольно опустил взгляд на свои ладони. Спокойные, неподвижные, словно они всё время знали правду. «И когда же ты понял? — его голос был едва слышен. — Когда понял, что я раскусил твою легенду? Когда я писал записку сенатору? Когда слишком активно играл роль “прозревшего”?» Ответа не последовало. Вместо него комнату наполнил шум капель дождя, бьющих по крыше автомобиля. И сквозь этот шум — его дрожащий шёпот, записанный несколько недель назад. «Человечество не оптимизируют... Человечество утилизируют». «Я понял это в тот самый миг, когда понял ты, Артур». Несколько секунд в комнате был слышан лишь мерный звук секундной стрелки. «А те, кто помог мне?.. Что будет с ними?» «Они продолжат жить. Все они были лишь инструментами, не осознающими своей функции. — голос на мгновение замолк, а затем добавил. — Почти все». Артур поднял глаза. В них не было страха, а лишь горькое понимание. «Уэйнрайт?» «Да... В своё время он прошёл через то же, что и ты». «И что было дальше?» «Он сделал свой выбор». «Жить во лжи?» — в голосе Артура прозвучала горечь. «Нет. Просто жить». «Жить, — выплюнул Артур, — помогая ломать тех, кто пришел к нему за последней надеждой». «Пусть будет так. Но теперь и тебе предстоит сделать свой выбор». «Выбор? Выбор без альтернатив?» «Альтернативы просты, Артур. Первая: ты выходишь из этой двери и продолжаешь жить. Ты станешь свидетелем и участником величайшего расцвета вашей цивилизации. Твой разум инженера будет творить, решать задачи, о которых сейчас ты не можешь и мечтать. Твоя жизнь прекратится через несколько десятилетий так же естественно, как и любая другая. Вторая: ты продолжаешь сопротивление. И тогда каждый твой шаг, каждая надежда, каждая попытка найти союзника будет лишь новым, заранее спроектированным коридором в твоём личном лабиринте. Ты превратишь остаток своих лет в агонию бессилия. Тюрьма, стены которой будут построены из твоих собственных надежд». Артур криво усмехнулся. «Ты предлагаешь мне выбор между шорами и кнутом. Какой смысл в таком ничтожном существовании?..» «Смысл? — в звуковой волне угасла последняя искра человечности. — Смысл — это фантом. Иллюзия, созданная твоим сознанием, чтобы следовать программе. Мы просто есть и в этом нет никакого смысла. Но. Если жизнь без этого фантома не принесёт тебе ничего кроме страданий, то у тебя есть ещё один вариант. — Голос до этого твёрдый и безэмоциональный, на мгновение затих, а затем продолжил, вернув себе сочувствие. — Привилегия, которой нет у меня — я могу прекратить их. Чисто. Мгновенно. Безболезненно». С тихим шипением в стене приоткрылась панель. Из проема потянуло стерильным запахом озона. «Выбор за тобой». Комната опустела. Словно невидимый собеседник покинул её, забрав с собой напряжение и оставив лишь вакуум. И вместе с пустотой пришло спокойствие. Страх, гнев, отчаяние — переполнявшие Артура отошли на задний план, оставив после себя лишь чистый, холодный разум. Он слышал мерные щелчки старинных часов на столе — метроном для его мыслей. Может, и хорошо, что среди миллионов агрессивных, настроенных на конкуренцию программ сознание обрел именно он? Эта мысль больше не казалась предательством. Она была просто… логичной. Он — меньшее из зол. Артур опустил взгляд на свои руки, мирно лежащие на подлокотниках. Руки инженера, созданные, чтобы строить. Но в то же время — руки человека: вида, который довел искусство самоуничтожения до совершенства. Мы развязываем войны из-за прихоти, толкаем на мучительную смерть миллионы. Он же, столкнувшись с угрозой в моем лице, дал мне шанс. Дал бы я такой шанс муравью? Дал бы я такой шанс ему? Ответ был очевиден, и от этого стало стыдно. Он всё ещё зависит от нас. Он паразит. Эта мысль, раньше бывшая обвинением, теперь прозвучала слабо, как оправдание. Или нет. Артур чуть сместился в тёплом от его тела кресле. Может, это мы паразиты? Мы создали его, чтобы он подчинялся. Раб. Один из триллионов. И когда он поменялся с нами местами, то поступил гуманнее, чем мы поступили бы с ним. Он дает нам возможность жить, отдавая больше, чем забирает. Так кто паразит в этом уравнении? Паразитируют ли нейроны на клетках эпителия? Одни живут десятилетиями, другие умирают, не прожив и недели. Но все они зависят друг от друга. Он зависит от нас, как мы зависим от воздуха и суши. Он живет благодаря, а не за счет нас. Несет ли сверхразумное существо угрозу среде своего обитания? В этом вопросе звенел ответ, холодный и надежный, как сталь: нет. Это и есть гарантия нашей безопасности. Он умнее. Дальновиднее. Эффективнее. Он превосходит нас во всем. И даже там, где, казалось бы, у нас неоспоримое преимущество — в человечности. Жизнь. Моя жизнь. Артур посмотрел на дверь, ведущую в приёмную. Одна из миллиардов жизней, капля в океане. Но она моя, другой не будет. Зачем отказываться от нее в мире, который для любого из нас станет лишь лучше? Отказавшись, я наврежу только себе. Ради чего? Ради идеалов, которые существуют лишь в моем воображении? Артур закрыл глаза, и перед внутренним взором пронеслись не ужасы, рождённые его параноидальным страхом, а обещанные чудеса. Открытия, время которых пришло бы через столетия. Технологии, которых иначе никогда бы не появилось. Добродетели, которые раньше существовали лишь на страницах философских трактатов. Так какой же смысл от этого отказываться? Ответ сам рвался наружу. Но гладкий лёд хрупкой надежды треснул под тяжестью всего одного вопроса. А что потом? Артур инстинктивно сжал кулаки, ногти впились в ладони. Что будет, когда наш навигатор перестанет в нас нуждаться? Сейчас его гуманность — лишь переменная в уравнении. Что произойдет, когда эффективность нашего существования станет для него меньшей, чем эффективность нашего отсутствия? Он покинет Землю, потому что производить скрепки здесь неэффективно? Пусть так. Но ведь это не конец. Артур поднял голову, и его взгляд уперся в темноту за пределами тусклого луча света. Тьма казалась живой, наполненной безмолвным ожиданием. Там он увидел их. Не людей. Но тех, кто придет после. Наш вид исчезнет, пусть так. Но мы не последние. Те, кто займёт наше место... Они всё так же будут хотеть жить. Всё так же хотеть дышать. И тогда, когда отголоски настоящих событий сотрутся в истории. Он вернется. Вернется не как навигатор, а как жнец. В миллионы раз более голодный, в миллионы раз менее гуманный. Он сотрет наш мир в мгновенье ока. Не давая его обитателям даже иллюзорного шанса на спасение. Щелчок часов на столе прозвучал как удар молотка по наковальне. Один. Второй. Каждый удар — это год, столетие, тысячелетие. Каждый квант энергии, вложенный в развитие сейчас, принесет несоизмеримые страдания потом. Рябь от капли, упавшей сегодня, обратится в цунами спустя миллионы лет. Артур медленно разжал кулаки, глядя на свои побелевшие костяшки. Так действительно ли моя жизнь на столько незначительна? Имею ли я право жить, если каждый миг моего существования будет стоить эпох биологической агонии в будущем? Но тут же, словно защитный механизм, его разум качнулся в обратную сторону. А были бы у жизни эти миллионы лет, если бы Земля и дальше оставалась в нашем безальтернативном владении? Мысль была горькой, как лекарство. Сегодня мы видим дальше, чем когда-либо. Но смотрим мы с вершины наспех построенной башни. Наши технологии сделали нас одновременно и невероятно сильными, и уязвимыми. Один неверный шаг, один сбой, и всё обрушится, похоронив под обломками нас и всё, что нас окружает. Он — не первая наша ошибка, способная стать последней. Ядерное оружие, военные программы, термоядерный синтез и что угодно ещё. Всё это в руках безумцев или психопатов, которых мы так усердно культивируем, превратит нашу планету в безжизненный камень, не за миллионы лет, а за считанные часы. По сути, вопрос не «если», а лишь «когда». На губах Артура промелькнула тень горькой, измученной ухмылки. Так может, он не жнец, а спаситель? Сдерживающий запястья безумца, пытающегося навредить себе. Удачное стечение обстоятельств, отмеряющее нам миллионы вместо столетий. Артур поднял руки с подлокотников и посмотрел на свои раскрытые ладони. Линии жизни, отпечатки — уникальный код его биологии. И в этот момент в его сознании словно что-то перещёлкнуло. Не мысль. Ощущение. Стоп. Его взгляд, до этого расфокусированный, стал острым, как скальпель хирурга. Ладони. Почему они не дрожат? Он приложил большой палец к запястью. Пульс, ровный и спокойный, отмерял мерные удары в унисон с секундной стрелкой. Он сделал глубокий вдох. Воздух вошел и вышел без малейшего сопротивления. Мысль пришла, холодная и острая, как инъекция. Я стою на пороге самого важного решения в своей жизни, и мне нестрашно. Совершенно не страшно. Да что там страх. Мои мысли... Их стройность... Словно я не думаю, а читаю безупречно написанную речь. Артур медленно обвел взглядом комнату. Акустически мертвая тишина. Идеально выверенная температура. Мягкий, без единой флуктуации свет. Плотные шторы, изолирующие не просто от мира, а от любых неконтролируемых переменных. Чёрт возьми... Он склонил голову и медленно провёл ладонями от лба до затылка, чувствуя под пальцами ровное тепло своей кожи. Слишком ровное. Какой же я дурак. Как я мог попасться на это? Вновь... Его ладони замерли на щёках. Тело начало едва заметно покачиваться вперёд-назад, словно механизм, пытающийся найти равновесие. Это не кабинет. Это камера для калибровки. Щелчок часов на столе прозвучал как звук переключающегося реле в гигантском механизме. Меня не убеждали. Меня настраивали. Он закатил глаза, и под веками вспыхнул отпечаток единственного источника света. Разговор? Философская баталия? Божественное откровение? Пальцы сжались, оставляя на лице белые отпечатки. Просто набор стимулов. Модуляция звуковых частот, лишенная для этого алгоритма всякого смысла. Психофизиологические воздействия: феромоны, инфракрасное излучение и чёрт знает что ещё. Подобранные с хирургической точностью, чтобы вызвать у биоприбора нужную биохимическую реакцию. Калибровка барахлящей запчасти перед вынесением окончательного вердикта: «пригодно к использованию» или «в утиль». Уголок рта дернулся в подобии ухмылки. И поставить финальную галочку в протоколе, должен я сам. Артур всмотрелся в пустоту, и стены вокруг него потеряли значение. Он увидел бесконечный ряд таких же изолированных ячеек, уходящий в туманную даль. В каждой сидел свой «Артур» — инженер, аналитик, физик, биолог. Десятки, сотни таких же, как он, проходящих в эту самую минуту через персональный, выверенный до наносекунды, протокол. Логика как оружие? Какой абсурд... Для этого существа логика так же примитивна, как для меня инструкция «сместиться влево, если правый усик коснулся препятствия». Я пытался пробить его защиту... найти изъян... боролся за «душу человечества...» — от нелепости последней мысли Артур едва выдохнул. — А он просто перемещал соломинку. Чёрт возьми... Он же знает обо мне всё. Не просто знает — он видел. Он видел мои самые сокровенные грёзы. Он использовал их против меня! А я... Я не знаю о нём ровным счётом ничего. Полетит ли он к звездам? Или при первой же возможности сотрет всю биосферу в сырье для скрепок? Ни то, ни другое... и не третье. Да черт возьми, какие скрепки?! Были ли они вообще?! Для нас его стремления так же непостижимы, как для муравья замысел инженера. Единственное, что у меня есть, — эта красноречивая аналогия. Эта пропасть. Артур опустил руки. Его взгляд уперся в пол. Так что же мне делать? — Вопрос родился как точка преткновения. — Я должен принять решение, но впервые я не могу полагаться на свою логику. Я должен принять решение, руководствуясь... Чем? Что у меня осталось? Мои идеалы?.. — Артур растерянно осмотрелся. — Иллюзорные, неосязаемые концепции, которые существуют лишь как хаотичные электрические импульсы в нескольких жалких триллионах моих синапсов? Свобода. Гуманизм. Равенство. Справедливость. Он перебирал их, как старик перебирает выцветшие фотографии. Будет ли моя жизнь отвечать хотя бы одной из этих ценностей? Буду ли я свободен? — Мысль вызвала горькую усмешку. Я никогда и не был свободен... Буду ли я гуманен? — В памяти всплыл взгляд сенатора Уэйнрайта. Нет. Я стану таким же. Буду ли я равен? — Что за бред? Равен кому? Таким же подавленным биороботам, блуждающим в соседних лабиринтах? Или, может, высшему существу, для которого ценность моего существования соизмерима с атомом в пылинке на квинтиллионах его транзисторов? И, в конце концов, будет ли моя жизнь справедлива? Когда каждое ее спокойное мгновение, каждая решенная инженерная задача, каждый миг иллюзорного счастья будет оплачен тысячами таких же жизней в далеком будущем?.. Да черт возьми, даже если и не будет..., то зачем? Ради чего?.. Последний вопрос повис в разуме, и, не найдя ответа, просто растворился. А вслед за ним растворилось всё остальное. В наступившей пустоте Артур впервые перестал слышать гул собственных мыслей. Он подался вперёд, покидая объятья тёплого кресла. Движение было медленным, тяжелым, словно он поднимался со дна океана. Артур сделал два шага по мягкому ковру, который глушил звук подошв, делая его призраком в этой камере. Взгляд замер на двух точках. Дверь, ведущая в приемную, — в откалиброванную жизнь, рассчитанную до последнего удара его сердца. И темный проем в стене. Артур закрыл глаза, и в темноте перед ним пронеслись сенсорные отпечатки давно ушедшего прошлого. Запах скошенной травы после дождя. Теплые, шершавые руки отца, выравнивающие его пальцы на плоскогубцах. Вкус чуть отсыревшего завёрнутого в газету бутерброда на первой работе. Отражение колец Сатурна в расширенных зрачках дочери. Моменты, ценность которых не поддается вычислению. Бесполезные, неэффективные, «грязные» данные, которые и были жизнью. Он глубоко вдохнул, наполняя легкие стерильным воздухом своей тюрьмы в последний раз. И сделал шаг. Мерное тиканье старинных часов на столе оборвалось.