God is on our side today

      — Ты планируешь праздновать рождество с Троянцами?       — Нет.       — Может, отпразднуешь с Лисами тогда? Или хотя бы со мной?       — Я не думаю, что хотел бы. В Эверморе не праздновали, к тому же я не религиозный, ты знаешь.       Что-то, что копилось и копилось, в конце концов переливается через грань, столь тщательно выстроенную Рене стену. Холодность и категоричность Жана кажутся пощёчиной, и накопленная моральная измотанность выступает той самой каплей, после которой всё выливается.       — Мог хотя бы раз тоже пойти навстречу. Ты знаешь, что для меня Рождество действительно важно… Хотя бы один раз. Итак нет ныне никакого осуждения тем, которые во Христе Иисусе живут не по плоти, но по духу,       Жан, казалось бы, всегда был таковым — хотя Рене и не видела его до Невермора, но она более чем уверена, что и тогдашняя жизнь была нелегка, по крайней мере, сам Жан вспоминать былое не шибко-то желал, ехать во Францию — тем более (а Рене, между прочим, ему предлагала). К тому же какие хорошие родители продадут ребёнка в — она смеет называть всё своими именами — рабство за покрытие долга. потому что закон духа жизни во Христе Иисусе освободил меня от закона греха и смерти.       Жан почти всегда был таковым. Как закон, ослабленный плотию, был бессилен, то Бог послал Сына Своего в подобии плоти греховной в жертву за грех и осудил грех во плоти,       Кроме моментов, когда он пусть и неловко, совсем неуклюже улыбался Рене, но никогда не позволял подступиться к себе слишком близко. Рене давала ему время и необходимое личное пространство, никогда не давила, не настаивала и не навязывалась, всегда оставаясь чрезмерно внимательной и понимающей — до жути понимающей, со слов самого Жана. чтобы оправдание закона исполнилось в нас, живущих не по плоти, но по духу.       Рене самостоятельно, медленно, но верно собирала его по кусочкам, резалась об осколки, пыталась вылепить что-то из той фарфоровой крошки, что осталась, а не желавшие исчезать дырки искала, чем залепить — одну такую неровную, грубоватую она заполняла собою. Ибо живущие по плоти о плотском помышляют, а живущие по духу — о духовном.       Жан всегда был таковым: грубым и отстранённым, резким и нуждающимся в поддержке, сломленным и ошеломляюще сильным, убеждённым в том, что виновен за всё на свете.       Но только вот перед кем? Помышления плотские суть смерть, а помышления духовные — жизнь и мир,       Жан, может, и искренне желал позволить Рене вторгнуться в этот вакуум — пустоту, возведённую в отчаянном страхе. Но его разбивали слишком много раз, чтобы он смог. потому что плотские помышления суть вражда против Бога; ибо закону Божию не покоряются, да и не могут.       Рене была внимательной к каждому изменению. Терпеливой. Посему живущие по плоти Богу угодить не могут.       Хотя даже столь стойкая и терпеливая личность иногда так желает просто сдаться. Она, в конце концов, человек — даже не святая, и ей тоже сложно. Но вы не по плоти живёте, а по духу, если только Дух Божий живёт в вас. Если же кто Духа Христова не имеет, тот и не Его.       Сложно делать осторожный шаг в страхе спугнуть, а в ответ получать два — назад, но ведь не то вся сложность, верно? Истинная же хранится в том, насколько сложно видеть любимого человека таковым. Ей хватит терпеливости и — чего таить — упёртости, чтобы вновь и вновь делать этот шаг, пока не падёт без сил, да и тогда будет ползти, вопрошая у своего Бога милостливость для них; но хватит ли ей сил лицезреть новую паническую атаку, узнавать новый аспект прошлого, обрабатывать новые раны, нанесённые самим? А если Христос в вас, то тело мертво для греха, но дух жив для праведности.       Она не святая. Она человек. Если же Дух Того, Кто воскресил из мёртвых Иисуса, живёт в вас, то Воскресивший Христа из мёртвых оживит и ваши смертные тела Духом Своим, живущим в вас.       Она хочет кричать. Итак, братия, мы не должники плоти, чтобы жить по плоти;       От усталости. ибо если живёте по плоти, то умрёте, а если духом умерщвляете дела плотские, то живы будете.       От страха. Ибо все, водимые Духом Божиим, суть сыны Божии.       От волнения. Потому что вы не приняли духа рабства, чтобы опять жить в страхе, но приняли Духа усыновления, Которым взываем: «Авва, Отче!»       Когда Рене протягивала руку снова, от неё не отмахивались, нет, её просто не замечали — делали вид, что не замечают. Она стискивала зубы и вновь предпринимала безуспешную попытку, но, конечно же, она знала, прекрасно знала, что будет нелегко. Жан снова бьётся в безумии воспоминаний, и она чувствует себя отвратительно жалкой, что, несмотря на все старания, не получается помочь — он отказывает наотрез. Сей самый Дух свидетельствует духу нашему, что мы — дети Божии.       Может, дело в ней самой? Не истинно праведна, она старается помочь, подарить шанс на новую жизнь, а не то ли это из эгоистичного желания искупления? Может, оттого она — лишь очередная болезнь, поглощающая Жана, заместо исцеления дарящая гниение, ведь не горит в ней искренности добродетели? А если дети, то и наследники, наследники Божии, сонаследники же Христу, если только с Ним страдаем, чтобы с Ним и прославиться.       Она грешник. Не святая. Ибо думаю, что нынешние временные страдания ничего не стоят в сравнении с тою славою, которая откроется в нас.       Жан говорил, что хочет умереть, конечно, говорил — и то ожидаемо, на самом деле, но оттого не менее больно, и эта боль обращается в стигматы, и приходится проверять, не распята ли она — всё зудит и болит, и когда же она Бога кличет, не находит боле, чем Эго Логоса. Ибо тварь с надеждою ожидает откровения сынов Божиих,       Она должна была знать, что рано или поздно это должно было случиться, должна была, но до последнего отвергала мысль, прокличив чуждой. потому что тварь покорилась суете не добровольно, но по воле покорившего её, в надежде,       Она должна была быть внимательнее. Предугадать. Предотвратить. что и сама тварь освобождена будет от рабства тлению в свободу славы детей Божиих.       Руки дрожат беспрестанно, едва ли получается ухватиться за дверь — ненадёжную опору, норовящую отклониться в сторону под давлением; дыхание сбивается, вдох обрывается, не обеспечивая должным количеством кислорода, а перед глазами на мгновение всё расплывается, но у неё нет права на собственные эмоции сейчас, всё — потом. Ибо знаем, что вся тварь совокупно стенает и мучится доныне;       Сейчас есть только Жан. и не только она, но и мы сами, имея начаток Духа, и мы в себе стенаем, ожидая усыновления, искупления тела нашего.       Взгляд цепляется за алые отпечатки на светлой плитке стены и акриле ванны. Чёрные кудри спутаны — кажется, за них цеплялись окровавленными руками, которые сейчас безвольно свисают; и доселе вечно бледная кожа теперь же совершенно утратила цвет, а лицо — с пустым выражением, совершенно безжизненное. Ибо мы спасены в надежде. Надежда же, когда видит, не есть надежда; ибо если кто видит, то чего ему и надеяться?       На мгновение она думает, что уже поздно, что его уже нет, и ей становится стыдно за эгоистичные эмоции, охватившие в сей миг — он не мог умереть, не мог оставить её, ей ведь больно; но старается себя одёрнуть: не имеет права думать о себе. Не сейчас. Не когда-либо. К тому же, он ещё дышит.       О, Рождественское чудо, не отрекись от неё, забывши попытки преклонённой очиститься от грязи порока. И даже если праздника в душе Рене больше нет, и ожидания его тоже — надежда трепыхается сбитой птицей, неудержимая и единственно неоспоримая, сомнений в которой нет абсолютно. Но когда надеемся того, чего не видим, тогда ожидаем в терпении.       Вчера Жан с горящим в глазах интересом рассказывал о последней прочитанной книге, и Рене честно очень вникала, но будучи более заворожённой этой живостью, нежели самой книгой. Нет, конечно, слушать Жана — весьма увлекательно, но лицезреть его живым — главная радость и чуть ли не личное достижение.       Теперь пред Рене стоит лик Жана, отрёкшего Бога не из грубости, а из справедливой усталости; над Рене нависает лик второй — то заповеди, ниспосланные тетраграмматоном для таких, как она. Они обязательны, однако с тем и терпеливы, пускай ей и неведомо, насколько.       Сейчас же, возвращаясь к крови и хаосу, она может потерять всё. Также и Дух подкрепляет нас в немощах наших; ибо мы не знаем, о чём молиться, как должно, но Сам Дух ходатайствует за нас воздыханиями неизречёнными.       Стоило пальцу Рене остановиться на духовном, выказывая выбор традиции, плоть Жана начала растворяться, подобно хору песнопений, что стихает эхом после завершения.       Но останься она с плотским, примет ли Господь её обратно? Страх обратиться вопиющей беспардонностью спрашивает с Рене ответа, ею не хранимого ни в одном из закоулков сознания, ибо осознанность собственная ей боле не важна, и лишь ясность глаз Жана увещевает душе её.       «Господи, помилуй! Помоги!» — единственная молитва, скатывающаяся на кончик языка тихим шёпотом, в голове — ни одной иной, даже «Отче наш» сейчас не вспомнилось бы. Нет ничего боле неизменно отчаянного, нежели простой, сердечный крик — мольба о милостливости Божьей. Испытующий же сердца знает, какая мысль у Духа, потому что Он ходатайствует за святых по воле Божией.       Но Рене знает, что если она не будет действовать своевременно, то здесь любой Бог бессилен — от Тоси до Панацеи. Она знает, конечно, знает, и по внутренним ощущениям проходит едва ли не час, секунды тянутся непозволительно долго, и собственное промедление кажется неприемлемым, словно собственным ступором, продлившимся от силы с пару минут, потребовавшихся на анализ ситуации, она совершила самый страшный грех. Притом знаем, что любящим Бога, призванным по Его изволению, всё содействует ко благу.       Виновна за свою медлительность. За слепоту и глухоту. Но она ли? Виновны Морияма, Вороны, Невермор — вот поистине согрешившие, так ведь? Ибо кого Он предузнал, тем и предопределил быть подобными образу Сына Своего, дабы Он был первородным между многими братиями.       Но она — всё еще грешница, и никогда не перестанет ею быть, сколь бы ни старалась отдаться благодетели, да только то всегда будет плодом собственного желания искупления. И коль же Иисус на кресте кличил Бога: «Боже Мой, Боже Мой! Для чего Ты Меня оставил!» — не то ли оттого, что был ненастоящим и посему усомнившимся, и если же она хочет казаться, но не быть? Она не святая и никогда не будет, она — плохой человек, всего лишь желающий быть — казаться? — хорошим. А кого Он предопределил, тех и призвал, а кого призвал, тех и оправдал; а кого оправдал, тех и прославил.       Колени болят, ударившись о плитку пола, руки судорожно — по ощущениям, внешне же они тверды — нащупывают пульс на шее и параллельно набирают скорую помощь, ведь просто Эбби здесь не поможет, и разговор по телефону происходит где-то за пределами сознания, столь неважный и одновременно решающий всё. Блёклый взгляд пытается ухватиться за Рене, и она мягко гладит по щеке, слишком ровным для своего состояния шепча: Что же сказать на это? Если Бог за нас, кто против нас?       — Скоро приедет скорая, ты продержись до неё, хорошо? — она оставляет смазанный поцелуй на лбу, не обращая внимание ни на кровь, ни на воду, впитавшиеся в неё, и не скоро сей стальной запах покинет её. Тот, Который Сына Своего не пощадил, но предал Его за всех нас, как с Ним не дарует нам и всего?       — Зачем? — голос стелется едва ли слышным шуршанием, но для Рене слово звучит набатом. Кто будет обвинять избранных Божиих? Бог оправдывает их.       — Ты будешь жить, — Рене едва ли не падает — до того резко поднимается, дабы отойти взять аптечку, но её руку обхватывают, и прикосновение до того эфемерное, что кажется лишь взволнованными бабочками, щекочущими своими лапками да крылышками. — Всё будет в порядке. Может, не сейчас, не сразу, но я обещаю, что постепенно будет становиться лучше. Останутся шрамы на душе, но мы сможем залечить раны, — она в конце концов достаёт бинты и вновь оседает близ Жана, дабы аккуратно наложить повязку до прибытия скорой, дабы сделать хоть что-нибудь. Кто осуждает? Христос Иисус умер, но и воскрес: Он и одесную Бога, Он и ходатайствует за нас.       И вновь время замирает, и Рене считывает каждый вдох и выдох Жана, вздрагивает каждый раз, когда пальцы касаются холодной кожи. Кто отлучит нас от любви Божией: скорбь, или теснота, или гонение, или голод, или нагота, или опасность, или меч? как написано:       Рене казалось, что рушились их едва ли начавшиеся отношения, осторожно выстроенное доверие, но на деле же рушился только Жан, и она — олицетворение эгоизма, коли посмела думать о своих чувствах, когда рядом умирал дорогой человек; всё перестаёт иметь значение, кроме редкого дыхания, за которое она цепляется так отчаянно, вновь и вновь взывая Бога ступить сегодня на их сторону, и она готова даже обещать, что это будет последняя просьба грешницы. за Тебя умерщвляют нас всякий день, считают нас за овец, обреченных на заклание.       Не указал ли Господь человеку меры в молении, не обозначил ли грань, преступить которую — судимая наглость, вытаскивающая наружу истину людской природы? Сути, поглощающей дары, но никогда ими не довлеющей так, как то постижимо Ангелами, в чьих кольцах очей умирает нужда, стоит свыше донестись приказанию отступить. Но всё сие преодолеваем силою Возлюбившего нас.       Коль ограничение, ограждающее от избытка меловой линией, действительно, пусть и не зримо рабам плоти, Рене страшится за молитвы, направленные от её сердца ранее — до чего же расточительно и глупо было желание задыхающейся воли обрести милость Божия внимания. Существующие тогда, они бесполезны ныне, если способны перебить новые, важные, насущные. Ибо я уверен, что ни смерть, ни жизнь, ни Ангелы, ни Начала, ни Силы, ни настоящее, ни будущее,              — Прости меня, — голос глух, Рене слегка склоняется, дабы чётче услышать, и её охватывают мурашки от слов. — Молю, прости… ни высота, ни глубина, ни другая какая тварь не может отлучить нас от любви Божией во Христе Иисусе, Господе нашем.       Она не может не простить, не может не пообещать впредь и дальше помогать — не задумываясь ни о причинах своего стремления, ни об иных сомнениях.