Fundamental Paper Treatment

Придя уже на свою официально новую работу, заметил, что у входа была уже наклеена глянцевая, всем своим видом манящая бумажка. Подойдя поближе и погляжев на неё, увидел довольно красивую зарисованную от руки заведение, а под ним текст: "Ты бедный и голодный, еле как выживающий бедный человек в этом богом покинутом месте? НЕ БЕДА! когда есть две сочные мамочки, готовые тебе помочь за бесплатно вкусными пирогами, дак ещё и с доставкой до домов за скромные гроши!" - Неочень конечно жизнерадостно... - "Наш номер всегда для вас готов для заказов или разговоров о том, да о чём, да быть может даже что-то пошленькое. Все же мы люди, не так ли? Только попрошу детям не звонить, я дама знаете ли занятая и взрослая. Хотя кого щас пиджачки побеспокоят, м?" - Ужас какой... Тем не менее аппетит появился. - "И да. Последняя киллер фича - мясо! Спросите у младенца и тот ответит на своём, что хочет мяса. Вкусное, сочное, полное питательных и не очень веществ мяса. И это не какая-то человечена, собачина, кошачина или блять других животных. Незнаю, бомжей там, они же не люди. Так что да, ждём всех вас, челюдь ёбаная." - Пожалуй сохраню номерок... на работе надо с кем-то поболтать или пофлиртовать, девушки-то не было, я девственник, увы и ах, кроме психов, псевдоверующих и тульп в голове. Придя на работу, сегодня решил - Алиса вполне себе девочка, можно и познакомиться, какая разница что в психушке... Нормальных девушек же не осталось. Усевшись за кресло, потянувшись как кошка, наконец можно было усесться и начать свою прекрасную работу. Проверив особых, убедился, что времени ещё хватало, а все остальные как и всегда. Эбби забился в углу и рыдал. Судя по всему кто-то к нему заходил из лечащего персонала... Остальные были как и всегда, творили какую-то дичь, не понятную для обычных людей, а вот учителя сидели в учительской. Компасс чистил морду своей сестре Сёркл, крича как претендент на место психа о том, что киткат лучше орео, а Сёркл оспоривала его позицию. Саша читала запрещённую Нарвой литературу, а Эмили изучала новые карты, что та выкупала у девушки Нарвы - Кативонаты, коя была картографом. Тавель спала на своей лежанке, а Блуми, экономя на лекарствах, готовила их сама и наркотики для того, чтоб у заведения был бюджет. Почему бы и нет, если даже солдаты Нарвы любят такое... Деми же качался в своём углу, разгоняя тело для своей тяжёлой и уже знатно заебавшей работы. Встав и поставив чайник для кофейку, а после ещё и суп из шахты лифта, от куда поступала еда, уселся за трапезу, надумывая что бы такого сделать. Позвонив в учительскую, решил, что это хорошая идея с ними поздароваться, но на деле всех перепугал, аж Тавель сделала свой прыжок кобры и пробила стену на вылет в комнату Робби и Райли. - Приветики, а я тут пришёл на своё местечко. - Сурьма начал заигрывать с дамами в возрасте, ехидно смотря на хаос взрослых женщин и мужчины. Да, Деми был бы только рад набить лица детям. - Как у вас утро начинается? - Ты что блять, совсем мудак? - Вопросила Сёркл, смотря на своего брата, понимая что это прекрасный шанс, переворачиваясь с братом и уже начиная ему ломать личико ручищами. - Судя по всему у наших родителей родились близняшки, потому что у тебя, мальчик, пизда есть, раз ты так любишь сувать в себя продолговатые палочки и называть это Твиксом. - Понимаю. - Смеялся Сурьма, смачно шлёрпая супчиком, чтоб поиграть на их нервах. Было вот такое настроение... - Как настрой для работы? - Лучше, чем вчера.. - Рычала Блуми, надеясь, что не сыпала лишнего в лекарство, проверяя по весам и не находя лишних тысячных граммов. - Вообще, день обещает быть проще. Наверное... - Тогда не буду мешать вам, хорошей работы, дорогуши и дорогуши с неправильными хромосомами. - Похихикав с кричащего на всё здание Компасса и Деми, начал ехать к шкафу, дабы достать папочку Алисы, готовясь к "свиданию", хотя посмотреть, что да как с ней там.

"Алиса Мильеван. Возраст от 14 до 23, смотря какую из них воспринимать." Всмысле от 14 до 23? У неё чтоли разведение личности или типо того? Главное на первую не попасть.. "Из-за мощной мутации и действия частицы 'Субордурино' та разделились буквально на два человека из прошлого и будущего, каждый из которых пошёл по разным путям. Прямо как и Айден. Неизвестно где старшая Алиса, но содержащееся здесь младшая, в момент разделения которой устремились в прошлое." - Что? Быть такого не может, бред... Хотя, если уж аномалии существуют и бога, то что уж да такого. - "Настоятельно не рекомендуется с ней контактировать вживую, лишь через дверь или в сопровождении Нарвагалостофороворроу или же любого другого носителя наивысшего статуса силы среди людей." - Так.. точно ли теперь хочу с ней контактировать? Ну, быть может она так соскучилась по людям что будет не против пойти на контакт или дружбу, ведь так?

Просматривая далее было слишком много цензуры. Не понятно чем она болеет, какие мутации прошли у неё и уж семболее что вообще происходит в её голове и как с этим работать, хотя если к ней не шли на контакт в камеру содержания то неудивительно. Но зачем тогда было уензурить? Бог с этим, пока все там отдыхают, можно и попробовать. Доедая суп, бвстро собрав вещи наконец ещё раз проверил особых и был ровно часик. Этого должно хватить, подумал я, начинач идти к лифту и спускаться вниз, взяв рацию на всякий случай и начиная направлять внутырь, используя ключи, ходя больше по школьным коридорам, нежели какого лечебного комплекса, замечая торчащую хвостатую жопу Тхавель, которая уснула в пробитой стене. Вот так и хотелось.. Но получить по лицу от когтистой лапы вендиго отпугивало пошлые хохмы и слава богу, а не то ещё до Алисы докопаться умудрюсь. Отберёт первую гигантскую дверь, отделяют коридор подвала старым ржавым ключём, на спускаться по такой же сырой, бетонной, мерзко заросшей слизким мохом лестнице, коя аж цвет поменяла от бактерий, организмов и не дай бог чего ещё. Внизу ждала ещё одна такая же дверь, а за ней ещё одна, будто я спускался к настоящим прям таки богам, а не какой-то странной девчонке с множеством психических отклонений. Миновав всё, перед мной открылся коридор, прямо как в какойто нишевой хуёвой инди игре одного несчастного разработчика, кою прошёл и забыл, но уже весь залиты мхом, влагой и какими-то выделениями. Пахло на удивление духами, но это судя по всему от Лиззи... Проходя все двери, и наконец вдали в конце коридора он увидел ту самую дверь, которая стояла неприступной крепостью, отделяя его от королевы, или принцессы, или кем она там себя хотела видеть. Достав карточку, быстро вставил её в разъём, подождал пару секунд и наконец дверь открылась, начиная из себя выдавливать воздух и открываться, показывая темнейшую фулереновую комнату, где было куча скал и миллионы разных алых символов, с закрытой для понимания сознания смысла. - Ох, я не ждала гостей, а особенно настолько ничтожных людишек, вроде тебя. А не какой нибудь Сёркл, которая хоть как-то достойна присуствия при мне. - Сразу же начала сидящая гигантская стройная высокая девушка, попровляющая свою корону, начиная вставать и гордой, ровной спиной и выпущенной огромной грудью стала идти в сторону меня... даже и не скажешь что ей 14. - Как ты смеешь тревожить меня, дак ещё и не вовремя? - Хах, а ты имеешь наглости выбирать и жаловаться мне на это, когда я единственный пришедший к тебе за многие года, да? - Сурьма поверил в себя, запивая счёт череды удач, думая что теперь он какой-то главный герой. - Я единственный к тебе добровольно пришёл познакомиться, быть может сблизиться, да даже помочь с психикой, а ты считаешь меня не спасителя, а какое-то грязь. Сказать что девочка ахуела, это ничего не сказать, она аж спотыкнулась и чуть не свалилась с ступеней из скал, падая на колени перед ним, но быстро вставая и отряхиваясь, ещё не выходя из шока, отряхиыаясь и смотря на того как Айден. А сам Сурьма стоял довольный при довольный перед женщиной, в три или два с половиной раз большей его, готовясь уже воетать в её жизнь с двух ног. - Знаешь ли, юный умник, я не собираюсь преклоняться перед такой смрадной нечистью без какого либо уважения, которая накрутила себе картину аниме героя... - Один взмах и Сурьма узрел собственное нутро, которое мгновенно вывалилось на пол, а сразу ватные от боли ноги подключились и уронили тело на органы, умножая и без того граничащую боль. - А теперь саморе время разобраться со всеми остальными рабами~ Вырвались на первый этаж, та увидела Эбби идущего на уроке, дожидаясь пока тот удариться лицом в её колено промежность, защищённую длинным платьем. И так и случилось, от чего бедняга упал на зад, готовясь извиняться перед непойми кем, а когда поднял голову то завопил на всё здание, сразу получая лапищей по челюсти, коя от мощи королевы сразу же вылетела за пределы тела, разбиваясь об стену. Довольная собой Алиса наслаждалась зрелищем, покуда не прибежал Деми, сокровенно смотрящий на особую гостью, начиная кричать в рацию смотрителю, однако ответа не последовало, а вот Алиса топнув ногой зафиксировала в тонких каменных венах бедолагу, пронзая весь его аргонизм на сквозь. - Ах, ну что за тлен, когда все так быстро кончаются, не оказывая сопротивления мне. - По голубокровному смеялась она, прикрывая рот и начинач глядеть в сторону уже мёртвого Эбби. - А ты всё? Жаль. Пара выстрелов глухо приняло тело принцессы, даже не воспринимая всерьёз этот урон. А вот стоящая Грейс, которой в лицо полетели осколки стены, пронзая и вырывая из неё ашмётки плоти и кровью с органами, да даже костями, мгновенно убивая женщину. Сразу же переходя уже в класс, где кричала Саша, пытаясь спасти тех, кто ещё живой, мгновенно снося тёмной кентаклей трое кабинетов, превращая всех не особых лечащихся просто в кашу из мусора стен, мясного месива органов и крови, довольно глядя на свою безнаказанность, но резко услышала страшный голос того, кто может ей ответить: - Однажды я прочитал моей дорогой дочке сказку, где королева позволила себе слишком много. - Достовая книгу и простой скальпель, вещал знакомый голос. - Итог был простой и очевидный, но я его не читал, оставляя эту книгу как прекрасное вино. Интересно, эта история такая же очевидная? - Думаешь что ты мне ровня, жалкое ничтожество? - Прошипела Алиса Маливан, сразу же пытаясь того пронзитель кентаклями, но опытный и закалённый в боях Нарвагалостофороворроу проскользил через все кентакли, рассекая каждую из атакующих. - Всегда есть надежда, что книга не будет написана очевидными строками, из начала которых, можно предугадать конец без каких либо доброкачественных особенностей в развитии. - Быстро увернувшись от свистящих когтей, ласково смеясь и попровляя пейджер в кармане. - И вновь, и вновь, и вновь. Из начала, следует конец который можно прочитать, если ты начитан и имеешь хоть какое-то мышление. Пара молниеносных движений и Алиса изрезана в зебру, покуда раны заливали все стены кровищей, а принцесса пала на колени перед гильятиной размером в три спички. Но тем не менее он мог казнить такое грозное существо одним движением простого скальпеля, довольно смотря на неё. - Никто никогда не уйдёт за рамки.- Резкое движение и голова падает, заканчивая правление сейчасней королевы.

***

- И этого ты хочешь? - Женщина, показала всё что произошло, после того, как он сделал кучу неправильных событий, смотря на своего избанника на пару минут. - Не думаю. Красивая, похожая на космос женщина парила в небытие, похожем на рассыпанные блёстки на какойто розово-фиолетовой рвоте, переливающейся градиентом. Скорбяще-грёзящее лицо, напоминающее скорее чтото похожее на бюст, смотрело куда-то в неописуемую даль, похожую на страшный сон эпилепсика, сопровождаемый разными бесконечными факториалами и бесконечно похожими себе эфимеоными необъяснимыми замкнутыми нитями. - Да, прошу, дайте мне шанс... - Если ты тут, то просить уже не надо. Я дам тебе его в любом случае, но лишь единожды. Дальше ты сам, и не надейся на нашу встречу опят.. - Пролетев пару километров вместе с Сурьмой, взяла того в ладони, нежно целуя и нежно менее любяще шепча. - Мы встретимся вместе вновь как звёзды. Подлетев со стула стуле, смотря на доеденный суп и папочку Алисы, понял что стоит лучше не пытаться трахнуть демона-принцессу, а лучше просто пойти сделать наконец балалайку для Дэница и наконец спать спокойно, не думая о том что может нарваться на суд Линча от двух русских. Вновь спустившись уже как по дню сурка, идя в учительскую, где все дружно занимались своими учительско-лечащими делами. Даже не хватило смелости после смерти посмотреть на задницу Тхавель. Подзывая Деми жестами, все-же оба вышли из общественного места в куда более спокойное и лишённое всех этих глаз и ушей, начиная вести между собой уже куда более спокойный и деловой диалог: - Слушай, ты выглядишь так, будто был ещё и трудовиком. - Слегка нервозно смотря на спуск, понимая что больше туда он не хочет. - Конечно, было дело, но тебе это зачем тогда? - Вопросил Деми, разминая руки и думая что это что-то простое. - Балалайка. Ты же сможешь сделать это? - Вопросил Сурьма, думая о чем-то своём. - Во первых, я это в глаза не видел, тебе нужно принести чертежи. - Думал над тем что ему надо будет делать. - Что это вообще? - Музыкальный инструмент на подобии гитары. - Сурьма сам не то что бы был знаком с балалайкой, всё-же всётаки родной канадец. - Тогда принести мне чёрной ели и клёна, чтоб я её сделал. И побольше, чтоб были допустимые ошибки. - Вспоминал более менее музыкальные деревья Деми, пытаясь понять что делать впринцепи вообще. - И побыстрее, а то у меня рабочее время не весь день. - Само собой... - Но сегодня, а то ты смотритель. Не забывай. - Пригрозил Деми, злостно смотря на его, переживая за себя и тех, кого он любил и за кого боролся со всеми этими психами. - А не то я сделаю из тебя эту ебучую "Бхааалалайку" - Сказал с ужасным бременским, практически сатирным говором Деми. Откуда тот знал Русский, это конечно хороший вопрос, но тем не менее последний. Уйдя на своё место, по бвстрому осмотрел время и на удивление было двое часов, которые ещё не скоро истекут, а поэтому можно и втихаря свалить, беря с собой рацию на всякий случай, чтоб, если кто-то позвонит, то хотябы можно было по быстрому ответить и делать свои дела дальше. Собравшись и свалив с своего места работы. На выходе никого не было, да и в ближайшем обозримом будущем тоже, да и не хотелось бы увидеть какого небудь авантюрного генерала Нарвы, высшую аномалию или даже сильнейшего среди людей. Идя к Дэницу, чтоб пройти к лесу, размышлял о чём-то своём, по быстрому проверяя рацию. Работает. Прекрасно. И в скором времени уже как родные, ворота, гордо и так себе защищающие от случайных прохожих, встречали сомнительным ржавым видом, а рядом с ними ещё и сексуально сидящая Айден. - Ну привет. - сказала та, практически как гром среди ясного неба, дожидаясь балалайки и надеясь её уже сейчас увидеть, однако эту нашу пришлось разочаровать... - Так алё, я не понял, это что. - Выпил выходящий из листвы Дэниц, натягивающий на себя штаны, нучиная крепить ремень, грозно смотря на Сурьму. - Давай сюда инструмент и вали нахуй, чмоня блять. - Судя по всему у того был неудачный день.. Хотелось пошутить про то ято ему не дала Айден или он сосал что-то невкусно, но пушка была у него... - Нужны материалы чтоб сделать и чертежи. Айден, не могла бы помочь? - Услышав это, девушка не была разочарована, лишь только хмыкнуло носом при вдохе и показала класс, доставая из сумки листок и начиная на нём рисовать инструмент, пока Дэниц тут же дал в нос концом ствола через решётку, чуть его не ломая. - ай блин, ты дебил чтоли?! Хотелось перед Айден выглядеть джентельменом, будто воспринимая её как будущую девушку. Хотелось проучить Дэница и увести его шикарную девулю, но увы и ах, пока что не получится. - Дэниц, пропусти его. - Властно сказала она, зная что на самом деле тут Лэниц всё решает. - Пожалуйста. - Блять... ладно, без этого дерьма я не смогу получить свою ебучую балалайку. - Оторвал ворота со своего места. - Пиздуй нахуй и чтоб не видел тебя в ближайшее время. Айден протянула свой топор, видя, что у того нету оружия и орудия одновремённо, от чего у Сурьмы полезла глупая странная улыбка, радуясь ещё и подмигиванию девушки, пока Дэниц так злился, что готов был ебануть как ёбаная ядерная бомба, чуть ли не ломая себе челюсть от силы сжатия клыков, готовясь уже стрелять, так как палец нервно теребил крючок. Пройдя в лес, надо было найти Клён и чёрную ель. Первый был практически сразу же в 100 метров от входа, а вот чёрная ель была где-то в глубине. Подойдя к клёну, и покрепче ухватившись, встав в позу для непоколебимости, начиная добавить дерево, попутно думая почему Дэниц такой. Он мразь буд-то потому что потому, без причины или хотябы какой-то логично причины, по крайне мере этого не было видно, не вглядываясь в самую глубь его души. Быть может он просто слишком эгоист, или чересчур эгоцентрист... а дерево думало иначе, начиная валится прямо на рубящего, увидев в нём удобную и тёплую кровать для сна. Отпрыгнув, смотрел как дерево отпрыгнуло от земли и слегка покатилось до своих товарищей, шокированно смотря как свой целлюлозный брат умирает под ударами топора, добывая разные слои древа и закидывая их в рюкзак, наконец начиная идти в сторону глубину, начиная погружаться всё глубже в себя, думая о чём-то, что заставляет Дэница быть таким. Что-то слишком глубоком.. Но столь меланхолично глубокие мысли прервал никто иной как аномалия, причём совсем-совмем недавняя. "Эхо" шло вдоль дороги, таща за мобой винтовку, в двое большую самого Сурьмы, а сама аномалия была вытянутой, длинной, человекоподобной и словно испускающей пар от холода. Всё его тело было покрыто инеем, потчи что коркой льда, а короткие, но пышные застывшие волосы, словно сосульки, пытались хоть както двигаться, но не получалось. - Блять... - Повернув глаза в сторону, увидел то что хотел. Чёрная сосна! - О, то что надо. Аномалия шла своей дорогой, а Сурьма своей, начиная рубить дерево, понимая что вопросы излишни, мало ли аномалии слышать мысли. И ведь слышали, некоторые случа и инциденты были известны во время войны... Впрочем дерево поддалось быстрее, чем проклятый клён, который тут был везде в этой стране. А вообще елька, пара ударов и уже лежит, ещё десяток ударов и уже в рюкзаке, а рация молчала. Либо все мертвы, либо всё хорошо и модно идти на работу спокойно, а у ворот оставляя топор и беря черчёж, оставленные у камней, чтоб не улетел. А начиная возвращаться в психушку, задумывался о том, поймёт ли вообще деми, сразу же идя в сторону кабинета Деми, который непонятно чем занимался. Открыв дверь, увидел что Демт сидел за столом и слушал музыку... с нотного... листая?... - Чего тебе? - Вопросил Деми, закидывая ногу на ногу и деловито смотря на рюкзак, летящий на стол и глухо ужаряющийся чурками внутри от стол. - Балалайка и материалы для неё. - Дав документацию, увидел как Деми корчится, Явно недовольный чертежами любительницы, а не профисианалки. - Это пиздец. И ты ещё ради этого прогулял работу? - Ну да, и что? - Ничего, воли отсюда побыстрее.. И Сурьма это воспринял буквально в прямом смысле. Сурьма шёл по разбитой улице, и конверт с расчётом приятно оттягивал карман куртки. Сумма была смешной — если честно, то даже оскорбительной. После полугода работы в корпорации, после ночных смен, мутантов, аномалий и Дэница с ружьём наперевес, ему выдали ровно столько, сколько хватило бы на две недели более-менее сносной жизни. Или на один хороший ужин в приличном месте. Но сейчас Сурьму волновало другое. Он был голоден. Не так, когда хочется перекусить бутербродом, а по-настоящему — сосущая пустота в животе, лёгкое головокружение и мысли только о еде. За ночь он успел выпить только кофе в «норе» да сжевать пару пресных галет. Этого было мало. Катастрофически мало. И он знал одно место, где можно было поесть бесплатно. Ресторан «Бистро у Рамиры» — так значилось на вывеске, хотя саму вывеску давно уже разобрали на запчасти, а название передавалось из уст в уста. Находился он в подвальном помещении бывшего торгового центра, на границе между жилым сектором и промзоной. Снаружи это место выглядело как обычный бомбоубежище — массивные железобетонные перекрытия, узкие зарешеченные окна под самым потолком, тяжёлая гермодверь, которую открывали с помощью ручного привода. Внутри же... внутри было нечто среднее между азиатским рестораном и бродячим цирком, который осел на одном месте и решил, что так и надо. Сурьма спустился по бетонной лестнице, миновал тамбур с ржавыми вешалками, где висели чьи-то куртки и плащи — видимо, постоянных посетителей, которые знали, что здесь не воруют. По крайней мере, не воруют у своих. Дверь открылась с привычным скрипом, и Сурьму накрыло волной тепла, запахов и звуков. Внутри было людно. Десятка два столов, накрытых клеёнкой в красную клетку, стулья разной степени кривизны, на стенах — плакаты с видами природы, которые явно вырезали из старых журналов. Потолок был низким, подпираемым бетонными колоннами, на которых кто-то нарисовал драконов и пагоды. Слева тянулась стойка с раздачей — длинная, деревянная, с медной кромкой, за которой виднелась кухня. Оттуда доносилось шипение, звон посуды и чей-то громкий, командный голос. Посетителей было много — человек тридцать, не меньше. За столами сидели самые разные типы: рабочие в замасленных комбинезонах, торговцы с тележками, полными всякого хлама, несколько человек в броне — не корпоративной, самодельной, — и даже парочка детей, которые с восторгом разглядывали что-то на своих тарелках. Но больше всего Сурьму поразило другое. Почти у каждого посетителя в руках были игрушки. Самодельные, неуклюжие, но явно сделанные с любовью. Кто-то крутил в пальцах деревянную фигурку дракона, кто-то сжимал тряпичную куклу с вышитыми глазами, кто-то возился с механической птицей, которая хлопала крыльями, если нажать на хвост. Дети играли друг с другом, сталкивая своих деревянных солдатиков. Один пожилой мужчина в углу что-то вырезал из куска дерева, время от времени поглядывая на свои руки с такой нежностью, словно это были не пальцы, а кисти великого художника. — Фанаты, — пробормотал Сурьма, усмехнувшись. — Две сестры кормят бесплатно, а они в ответ дарят им игрушки. Бартер, мать его. Он знал эту историю. Все знали. Две девушки, которые во время войны держали ресторан на линии фронта и кормили всех, у кого были деньги. А когда деньги кончились, а еда стала роскошью, они нашли... другие источники. Говорили, что в те годы их пироги были самыми сытными в округе, и никто не спрашивал, из чего они сделаны. Потом война кончилась, а ресторан остался. И они сменили рецептуру. Теперь они готовили из аномалий и мутантов — из того, что обычные люди не рисковали даже трогать. А взамен просили только одного: чтобы те, кто может, делали для них игрушки. Для души. Для уюта. Чтобы этот подвал не выглядел как бомбоубежище, в котором прячутся от смерти. Сурьма прошёл к свободному столику у стены, сел. Стул под ним жалобно скрипнул, но выдержал. Со стола он смахнул крошки — кто-то явно ел здесь до него хлеб с чем-то рассыпчатым — и огляделся. Справа от него сидела компания, сбившаяся вокруг массивной фигуры в чёрном костюме. Сурьма присмотрелся и почувствовал, как по спине пробежал холодок. Генералы Нарвагалостофороворроу. Он слышал о них, но видел вживую всего пару раз. Личная указательная гвардия — так их называли в сводках. Всегда в чёрном: строгие костюмы, рубашки с запонками, галстуки, завязанные идеальным узлом. Брюки со стрелками, начищенные туфли. И отличительные знаки — логотип в виде указательного пальца, заканчивающегося лезвием, и цветок, вышитый золотом на лацкане пиджака. Но самое жуткое было не в этом. На каждом из генералов висели цепи — массивные, золотые, они спускались от кандалов на запястьях к огромным каналам на шеях. Цепи были достаточно длинными, чтобы не сковывать движений, но достаточно тяжёлыми, чтобы напоминать о себе при каждом шаге. И у каждого на поясе висел пейджер — старомодная чёрная коробочка с дисплеем, на котором бледно-голубым светом бежали строки текста. Сейчас генералы ели. Неспешно, с достоинством, как люди, привыкшие к хорошей кухне. Они переговаривались между собой тихими голосами, иногда поглядывая на свои пейджеры. У одного на дисплее горело: «Выпей 80 литров молока за раз». Генерал поморщился, но кивнул сам себе — мол, принято, выполнено будет. У другого: «Пройди 8 километров вперёд, после поверни направо. Там увидишь красный камень. Жди». Третий генерал держал пейджер экраном вниз, и Сурьма не видел, что там написано, но по тому, как побелели костяшки его пальцев, догадывался — ничего весёлого. «Призыв к геноциду всего живого в радиусе сотен километров», — вспомнил он слова, которые когда-то слышал от старожилов. Такие предписания тоже приходили. И генералы их выполняли. Потому что это была их работа. Их суть. Их проклятие. Сурьма постарался не смотреть на них слишком долго. Не потому, что боялся — хотя боялся, конечно, — а потому, что знал: у генералов Нарвы отличная память на лица. Если ты попал в их поле зрения, они тебя запомнят. И неизвестно, к чему это приведёт в следующий раз, когда вы встретитесь. Поэтому он перевёл взгляд на другой конец зала. Там, в углу, за столиком, стояла на коленях огромная фигура. Женщина. Ростом под пять метров, не меньше. Она сидела на корточках, потому что обычные стулья просто не выдержали бы её веса. На ней была ярко-фиолетовая одежда — какая-то невообразимая смесь бального платья и боевого костюма, расшитая блёстками и пайетками. На лице — огромные очки в фиолетовой оправе, которые скрывали половину лица. Руки и шея были покрыты татуировками — причудливыми узорами, в которых угадывались черепа, цветы и геометрические фигуры. На поясе висели цепи — не золотые, как у генералов, а стальные, массивные, с крупными звеньями. И от неё пахло... гламуром. Сладким, приторным, почти тошнотворным. Странная женщина из бойцовского клуба. Сурьма слышал о ней. О том, что у них там, в этом клубе, все друг другу братья и сестры, и что они сражаются не за деньги и не за территорию, а просто потому, что не могут иначе. И что фиолетовый цвет — это не просто цвет, а символ. И цепи — не оковы, а знак принадлежности. И татуировки — не украшение, а карта. Она ела из огромной миски — судя по всему, какое-то рагу из мутанта, приправленное чем-то острым, от чего у нормального человека потекли бы слёзы, но она жевала с удовольствием, иногда поднося ко рту ложку размером с лопату. Рядом с ней сидели двое — поменьше ростом, но тоже в фиолетовом, тоже с цепями и татуировками. Её братья. Или сёстры. В бойцовском клубе это было одно и то же. — Свободно? — раздался голос над ухом. Сурьма поднял голову. Перед ним стоял... не человек. Во всяком случае, не совсем. Метал. Сурьма узнал его сразу — эту фигуру нельзя было забыть, даже если бы очень хотелось. Метал был греком — по крайней мере, так говорили. Когда-то он был человеком, но потом война, аномалии и технологии сделали своё дело. Сейчас он представлял собой нечто среднее между роботом и призраком. Поломанный механический корпус, из которого торчали провода и какие-то трубки, издававшие тихое шипение. В груди, за прозрачным пластиком, виднелась колба с мутноватой жидкостью, и в этой жидкости плавал мозг. Человеческий мозг. А вдоль позвоночника — спинной мозг, заключённый в металлический каркас, соединённый с корпусом тысячами тончайших нитей. Вместо лица у Метала была маска — старый театральный полумаск, под которым угадывались только очертания рта и подбородка. Глаз не было — только два светодиодных огонька, которые горели тусклым синим и слегка пульсировали в такт какой-то невидимой музыке. — Свободно, — ответил Сурьма, отодвигая стул. — Присаживайся. Метал опустился на стул — медленно, осторожно, словно боясь, что его механическое тело разлетится на части. Серия щелчков, скрежет — и он наконец устроился, положив металлические руки на стол. — Спасибо, — голос у него был странным — механическим, с лёгкой хрипотцой, но в нём всё ещё угадывались человеческие интонации. — Ты не против компании? Я не люблю есть один. Напоминает о том, что... Он замолчал, не договорив. Светодиодные огоньки на секунду потускнели, потом снова разгорелись. — Понимаю, — Сурьма кивнул. Он и правда понимал. В этом мире одиночество было хуже голода. Хуже мутантов. Хуже аномалий. Они помолчали. Кто-то из фанатов за соседним столом закончил мастерить деревянную птицу и теперь показывал её соседям — те ахали, улыбались, хлопали по плечам. В углу, у дальней стены, стоял маэстро — блуждающий художник, который рисовал не красками, а кровью. Своей, чужой, мутантов, аномалий — любой, которая была достаточно яркой и достаточно жидкой. Сейчас он сосредоточенно выводил что-то на большом листе бумаги, приколотом к стене, и Сурьма заметил, что сюжет рисунка меняется на глазах — из одних и тех же кровавых мазков складывались то лица, то пейзажи, то абстрактные узоры, которые завораживали и пугали одновременно. Маэстро не обращал внимания на окружающих. Он был в своём мире, в своей вселенной из красного и чёрного. Только изредка он поднимал голову, окидывал зал быстрым взглядом и снова возвращался к работе. Кровь на его пальцах уже засохла коркой, но он продолжал рисовать, не замечая ни боли, ни усталости. — Ты здесь впервые? — спросил Метал, когда им принесли еду. Сурьма уставился на тарелку. В ней было что-то, напоминающее тушёное мясо с овощами. Мясо было странного цвета — бледно-розового, почти светящегося, и от него исходил слабый, едва уловимый запах озона. Аномалия. Или мутант. Сурьма не стал уточнять. — Не впервые, — ответил он, беря ложку. — Но в последнее время редко захожу. Работа была. — Работа, — Метал кивнул, и его механическая шея издала жалобный скрип. — Кем работаешь? — В психушке, — Сурьма отправил ложку в рот. Мясо оказалось... съедобным. Жёстковатым, с привкусом, который трудно было описать — что-то между грибами и старой резиной, — но съедобным. После галет «Нарва» и дешёвого кофе это было настоящим пиршеством. — Порядок поддерживаю, за пациентами присматриваю. Ничего интересного. Метал замер. Светодиодные огоньки его глаз вспыхнули ярче, потом снова потускнели. Он смотрел на Сурьму так, словно увидел в нём что-то... особенное. — Психушка, — медленно повторил он. — Это та, что за лесополосой? У старых складов? — Она самая, — Сурьма пожал плечами. — А что? Метал не ответил. Он взял свою ложку — металлическую, такую же старой и потрёпанную, как он сам, — и принялся за еду. Но Сурьма видел, что мысли его далеко. Где-то там, за этими светодиодными огоньками, в мозгу, плавающем в колбе, рождался какой-то план. — Ты необычный, — наконец сказал Метал, не поднимая головы. — Это комплимент или диагноз? — усмехнулся Сурьма. — И то, и другое, — Метал поднял голову, и в его механическом голосе Сурьме почудилась улыбка. — Я много кого видел. Людей, аномалий, мутантов, тех, кто уже не человек, но ещё не тварь. Ты... другой. В тебе есть что-то, чего я не могу определить. Что-то, что не вписывается в рамки. — Звучит как описание хронической усталости и недосыпа, — отшутился Сурьма, но внутри всё похолодело. Ему не нравилось, когда его называли «другим». «Других» в этом мире либо убивали, либо ставили на них эксперименты. — Может быть, — Метал не стал спорить. — Но я запомню тебя. И, возможно, когда-нибудь зайду в твою психушку. — Зачем? — Сурьма насторожился. — Увидишь, — загадочно ответил Метал и снова вернулся к еде. --- Разговор прервался, потому что в зале началось движение. Из кухни вышли они. Две сестры. Первой шла Рамира Мильеван. Маленькая, полторашка ростом, но с такой энергетикой, что казалась выше любого из присутствующих. Она была одета в грязный фартук поверх старой футболки, волосы собраны в небрежный пучок, на лице — вечно недовольное выражение. Она двигалась быстро, резко, раздавая указания направо и налево, и если кто-то из посетителей не успевал увернуться, получал локтем в бок или коротким, но ёмким «Пошёл нахуй, не мешай». — Еда готова! — крикнула она, и голос её разнёсся по всему залу, перекрывая гул голосов. — Кто не получил — подходите! Кто получил — жрите быстрее и освобождайте место! Она была грубой, вспыльчивой, но Сурьма знал, что за этой грубостью скрывается... нет, не доброта. Расчёт. Рамира любила деньги. Она давала бесплатную еду только потому, что это привлекало посетителей, а посетители — это те, кто потом мог заплатить за что-то другое. За ночлег, за защиту, за информацию. Ресторан был ширмой, прикрытием для куда более серьёзного бизнеса. Но Сурьме было всё равно. Еда была вкусной (насколько это вообще возможно в мире, где нормальные продукты давно закончились), и это было главным. За Рамирой шла её сестра. Её звали так же — Мильеван, но имени Сурьма не помнил. Да и никто не помнил. Её называли просто «Вторая» или «Та, которая молчит». Она была полной противоположностью Рамиры — высокой, худой, с бледным лицом и пустыми глазами. Она двигалась медленно, плавно, словно плыла, и на лице её не было никаких эмоций. Вообще никаких. Сурьма знал, что она принимает кучу лекарств и наркотиков — для того, чтобы давать отпор аномалиям и мутантам, когда ходит на охоту за мясом. Без этой химии она бы просто не выжила. А с химией... с химией она становилась опасной. Очень опасной. Те, кто встречал её в рейде, рассказывали, что она атакует без предупреждения, без жалости, без остановки. Просто идёт вперёд и крушит всё, что движется. А потом возвращается в ресторан, чистит оружие, готовит еду и падает спать где-нибудь в углу, свернувшись калачиком. Сейчас Вторая выглядела почти нормально. Почти. Она прошла к стойке, взяла поднос с кастрюлей, полной рагу, и начала разносить еду тем, кто ещё не получил. Двигалась она автоматически, бездумно, словно робот, запрограммированный на одно действие. Но когда она проходила мимо столика, за которым сидели генералы Нарвы, её рука дрогнула. Всего на секунду. Потом она снова стала спокойной, пустой, безразличной. Сурьма поймал себя на мысли, что смотрит на неё слишком долго, и отвёл взгляд. — Нравится? — спросил Метал, заметив его интерес. — Просто интересно, — ответил Сурьма. — Редко вижу охотников, которые охотятся на аномалии. — Она не охотится, — поправил Метал. — Она собирает. Как грибы. Или ягоды. Для неё это просто... ресурс. Как для тебя — бумага в корпорации. — Сравнение так себе, — поморщился Сурьма. — Зато точное, — Метал снова улыбнулся — Сурьма почувствовал это по интонации. — Она не видит разницы между мутантом, аномалией и человеком. Всё это — мясо. Всё это — еда. Всё это — ингредиенты. Она не злая. Ей просто... плевать. — Красивая философия, — пробормотал Сурьма, доедая рагу. — И что, никто не пытался её остановить? — Пытались, — Метал наклонил голову, и его шея снова издала жалобный скрип. — Их кости до сих пор лежат на том месте, где она их оставила. Хочешь проверить — схема есть у любого торговца картами. Сурьма промолчал. Он дожевал остатки, вытер ложку хлебом — самым обычным, серым, но удивительно мягким — и откинулся на спинку стула. Живот был полон. Голова чуть кружилась от сытости. Хорошо. — Спасибо за компанию, — сказал он Металу, поднимаясь. — Мне пора. — Уже? — Метал не пытался его удержать. Только кивнул, и светодиодные огоньки его глаз вспыхнули чуть ярче на секунду. — Я запомнил тебя, Сурьма. И твою психушку. Приду. Обязательно. — Буду ждать с распростёртыми объятиями, — усмехнулся Сурьма, хотя внутри у него всё сжалось. Не нравилось ему это. Совсем не нравилось. Он направился к выходу, проходя мимо столика генералов. Один из них — тот, у которого на пейджере горело про 80 литров молока — поднял голову и проводил его взглядом. В этом взгляде не было угрозы. Не было интереса. Было только равнодушие. Такое же, как у Второй. Как у Айден на воротах. Как у директора Аланфантцы в кабинете. «Все они одинаковые», — подумал Сурьма. — «Пустые внутри. Как аномалии. Только аномалии хотя бы честны — они не притворяются людьми». Он миновал странную женщину в фиолетовом — она как раз доедала свою огромную миску и теперь вытирала рот тыльной стороной ладони, на которой красовалась татуировка в виде паука. Увидев Сурьму, она коротко кивнула — и в этом кивке было что-то почти человеческое. Почти. Маэстро в углу всё ещё рисовал. Теперь его кровавое полотно изображало битву — людей, мутантов, аномалий, сплетённых в единый клубок, из которого торчали руки, ноги, щупальца, крылья. Глаза на рисунке смотрели прямо на зрителя, и Сурьме показалось, что они смотрят именно на него. Он поёжился и ускорил шаг. На выходе, уже в тамбуре, его догнала Рамира. — Эй, — окликнула она, уперев руки в бока. — Ты не заплатил. Сурьма обернулся, чувствуя, как сердце ухнуло в пятки. — Но... — начал он. — Шучу, — Рамира усмехнулась, и в этой усмешке впервые проступило что-то... живое. — Бесплатно сегодня. Для всех. Хорошее настроение. — Спасибо, — выдавил Сурьма, не зная, радоваться или бояться. — На здоровье, — Рамира уже развернулась, чтобы уйти, но на полпути остановилась и добавила, не оборачиваясь: — И передай своей психушке — если у вас там кто сбежит, мы не прячем. Мы их едим. Она ушла, оставив Сурьму стоять в тамбуре с открытым ртом. — Вот это сервис, — пробормотал он наконец. — Предупреждение о каннибализме в подарок к обеду. Он вышел на улицу, вдохнул свежий воздух и направился прочь от ресторана. В кармане по-прежнему лежал конверт с деньгами. В животе — тёплая сытость. А в голове — мысли о том, что этот мир, кажется, становится всё страннее с каждым днём. И где-то там, впереди, его ждала психушка. И пациенты. И тишина. И, возможно, Метал. Который пообещал прийти. Сурьма вздохнул и ускорил шаг. Сурьма ушёл, а ресторан «Бистро у Рамиры» продолжал жить своей привычной жизнью. Посетители ели, фанаты мастерили игрушки, генералы Нарвы следили за пейджерами, маэстро рисовал кровью, а странная женщина в фиолетовом доедала свою пятую порцию рагу и довольно урчала. Но если бы кто-то из гостей задержался подольше, если бы прислушался к разговорам на кухне, он мог бы услышать историю. Историю о том, как две девушки стали тем, кем они стали. Как маленькая гиперактивная повариха и огромная молчаливая культуристка нашли друг друга и перевернули представление о том, что можно есть в этом мире. Но посетители редко задерживались. Они ели и уходили. А истории оставались здесь, в стенах, пропитанных запахами аномалий, мутантов и человеческой крови. До войны её звали просто Рамира Мильеван(она была родной сестрой Алисы). Она родилась в маленьком городке на окраине Торонто, в семье, где еда всегда была на втором месте. На первом были выживание, работа и бесконечные долги, которые отец раздавал направо и налево, пытаясь прокормить семью. Рамира была гиперактивной с самого детства. В три года она разобрала кухонный комбайн, чтобы посмотреть, как он работает. В пять — подожгла сковороду, пытаясь приготовить яичницу по рецепту, который сама придумала. В десять — организовала подпольный ресторан в школьном подвале, где продавала одноклассникам бутерброды с невообразимыми начинками: арахисовая паста с солёными огурцами, шоколад с чесноком, клубника с майонезом. Одноклассники плевались, но покупали — потому что у Рамиры это было дёшево, а голодным быть никто не хотел. Отец называл её «бешеным поварёнком» и надеялся, что это пройдёт. Не прошло. К шестнадцати годам Рамира твёрдо решила: она станет самым знаменитым поваром в Канаде. Не просто хорошим — самым лучшим. Тем, чьи рестораны будут ломиться от посетителей, чьи рецепты будут переписывать из поколения в поколение, чьё имя будут произносить с трепетом. Была одна проблема: национальная еда Канады ей не нравилась. — Кленовый сироп, бекон и пироги с мясом, — морщилась она, листая кулинарные книги. — Где разнообразие? Где острота? Где та самая искра, которая заставляет язык плясать, а мозг — взрываться? Она попробовала экспериментировать с местными продуктами, но быстро поняла: Канада — не то место, где можно стать великим поваром. Здесь слишком скучно, слишком предсказуемо, слишком... правильно. Поэтому она уехала. Алая и Бордовая империя — так в те годы называли союз Японии и Китая, объединённых под властью Уробороса и его брата Калинуры. Это было место, где еда возводилась в абсолют. Где поваров почитали как художников, а рецепты передавались из поколения в поколение, обрастая легендами. Где рис был не просто гарниром, а философией. Где соевый соус имел возраст и характер. Где разделка рыбы была ритуалом, а приготовление лапши — медитацией. Рамира влюбилась в это место с первого дня. Она поступила в кулинарную академию при императорском дворе — одну из лучших в мире. Училась день и ночь, не жалея себя. Её гиперактивность, которую в Канаде считали недостатком, здесь превратилась в преимущество. Пока другие студенты аккуратно нарезали овощи, Рамира делала это в три раза быстрее. Пока другие медитировали над бульоном, она изобретала новые специи, смешивая то, что никто никогда не смешивал. Преподаватели хватались за голову, но признавали: в этой девчонке есть искра. Именно там, в Алой и Бордовой империи, Рамира поняла две важные вещи. Первая: она лесбиянка. Это осознание пришло неожиданно, во время ночной гулянки в студенческом общежитии. Рамира пила саке, спорила о карри с одногруппницей из Осаки, а потом вдруг поняла, что смотрит не на её рецепт, а на её губы. И на шею. И на руки, которые так изящно держали палочки. Через неделю они уже жили вместе. Через месяц — расстались, потому что Рамира была слишком сложным человеком. Но осадок остался. Она поняла, что мужчины её никогда не привлекали. Не привлекают и не будут привлекать. И это было нормально. В империи к таким вещам относились проще, чем в её родной Канаде. Вторая вещь была... страннее. Однажды, во время практики на кухне одного из ресторанов Токио, Рамира случайно стала свидетелем того, как повара разделывали не рыбу. Человека. Это был преступник, приговорённый к смерти — в империи существовала такая традиция: самые опасные преступники уходили не на виселицу, а на кухню. Их мясо использовали для особых блюд, которые подавали только высшим чинам. Рамира должна была ужаснуться. Убежать. Забыть. Она завороженно смотрела, как повара работают с телом — аккуратно, уважительно, почти религиозно. Как отделяют мышцы от костей, как маринуют, как запекают. А потом попробовала. Просто кусочек, маленький, почти незаметный. Вкус был... невероятным. Не потому, что это было мясо человека — Рамира не была извращенкой. А потому, что повара знали, что делали. Текстура, аромат, послевкусие — всё было выверено до миллиметра. Она поняла: дело не в ингредиенте. Дело в мастерстве. Если ты умеешь готовить, ты сделаешь вкусным что угодно. Даже человека. С этого момента моральные границы для Рамиры перестали существовать. Она вернулась в Канаду не просто поваром. Она вернулась поваром, который знал, что еда — это искусство, а искусство не знает запретов. Она открыла маленький ресторан в подвале заброшенного здания, на самой границе жилого сектора и промзоны. В те годы война уже началась, и люди были готовы есть что угодно, лишь бы выжить. Рамира кормила их. Сначала обычной едой — тушёными овощами, кашами, супами. Потом, когда обычная еда кончилась, она перешла на... другое. Война давала много мяса. Мёртвые тела лежали на улицах, и никто не спрашивал, откуда берётся фарш для котлет. Рамира экспериментировала, совершенствовала рецепты, добавляла специи, которые привезла из империи. Её пироги стали легендарными — сытными, ароматными, невероятно вкусными. Никто не спрашивал, из чего они. Никто не хотел знать. — Люди есть людей — это заебись, — говорила она своей будущей подружке, когда они впервые встретились. — Главное — правильно приготовить. Если Рамира была огнём, то Габурут была стеной. Огромной, непробиваемой, молчаливой. До войны её звали просто Габи, и она жила в промышленном городе на севере Канады, где единственными развлечениями были качалка, драки и наркотики. Семья у неё была большой и шумной — пятеро братьев, все старше, все крепкие, все с кулаками вместо рук. Отец пил, мать молчала, а Габи с детства ненавидела мужчин. Не за что-то конкретное — просто ненавидела. За их голоса, за их запахи, за их манеру занимать всё пространство вокруг себя. За то, что они могли ударить и забыть, а женщинам приходилось помнить. За то, что мир был устроен так, что мужчины командовали, а женщины подчинялись. Габи не хотела подчиняться. Она начала ходить в качалку в четырнадцать — тайком, потому что братья считали, что «женское дело — это дети и кухня». Она поднимала штангу, качала спину, ноги, руки. К шестнадцати годам она могла отжать столько же, сколько её старший брат. К восемнадцати — больше. В девятнадцать она ушла из дома. Не скандально, не громко — просто собрала рюкзак и ушла, пока все спали. Больше она их не видела. И не хотела видеть. Война застала её в другом городе, где она работала грузчиком на складе. Когда начались бомбёжки, Габи не спряталась. Она вышла на улицу и пошла туда, где было опасно. Не потому, что была храброй — просто ей было плевать. На жизнь, на смерть, на всё. Именно там, во время одного из обстрелов, она впервые попробовала наркотики. В те годы Нарвагалостофороворроу — те самые аномалии, которые позже назовут «эхом войны» — только начинали появляться. Они влияли на людей по-разному: кого-то сводили с ума, кого-то убивали на месте, а кого-то... меняли. Врачи быстро поняли, что некоторые препараты могут смягчить воздействие аномалий. Успокоительные, снотворные, антипсихотики — всё это стало популярным как никогда. Люди принимали таблетки горстями, чтобы не сойти с ума от того, что видели вокруг. Габи понравилось. Наркотики не делали её слабой — наоборот. Они отключали ту часть мозга, которая отвечала за страх, за сомнения, за жалость. Оставалась только чистая, незамутнённая сила. Она могла работать сутками, не чувствуя усталости. Могла драться с кем угодно, не чувствуя боли. Могла смотреть на то, как люди умирают, и не моргать. К двадцати пяти годам Габи вымахала ростом больше двух метров. Она была огромной — шире в плечах, чем большинство мужчин, с руками, которые могли согнуть металлический прут, и ногами, которые вышибали двери с одного удара. Её тело было покрыто шрамами и татуировками — каждый рисунок что-то значил, но она никогда не рассказывала, что именно. Она носила чёрную одежду, коротко стриглась и никогда не улыбалась. Её называли «Железной бабой», «Горой», «Той, кого нельзя остановить». Она не возражала. Ей было всё равно. Всё изменилось, когда она встретила Рамиру. --- Встреча Это произошло в тот же год, когда Рамира открыла свой ресторан. Габи пришла туда случайно — её привели друзья, которые сказали: «Там кормят вкусно и дёшево». Она села за столик, заказала двойную порцию рагу и стала ждать. Вместо еды из кухни выскочила маленькая — метр с копейками — взъерошенная девушка с горящими глазами и грязным фартуком. — Ты! — Рамира ткнула в неё пальцем. — Ты та самая Железная баба? Та, что ходит в рейды одна и возвращается с трофеями? Габи молча кивнула. — Мне нужна такая, как ты, — Рамира упёрла руки в бока. — Я собираю мясо для ресторана. Аномалии, мутанты — всё это вкусно, если правильно приготовить. Но одной мне тяжело. Я маленькая, меня мутанты не боятся. А тебя — боятся. Поработаем вместе? Габи смотрела на неё долго, секунд тридцать. Эта маленькая нахалка была единственной, кто за последние годы не испугался её, не попятился, не опустил глаза. Она стояла перед ней, руки в боки, и требовала, чтобы Габи стала её... кем? Шеф-поваром? Охранником? Убийцей? — У тебя есть наркотики? — спросила Габи. — Целый склад, — улыбнулась Рамира. — Импортные. Самые лучшие. — Я согласна. Так началось их партнёрство. А потом — их любовь. Габи не планировала влюбляться. Она вообще не планировала ничего, кроме драк, наркотиков и выживания. Но Рамира была... другой. Она не боялась Габи. Не пыталась её изменить. Не просила быть мягче, тише, женственнее. Она просто принимала её такой, какая есть — огромной, молчаливой, накачанной наркотиками и ненавидящей мужчин. И взамен просила только одного: убивать. Для еды. Для ресторана. Для того, чтобы они обе могли выжить в этом безумном мире. Габи взяла на себя роль убийцы с удовольствием. Это было то, что она умела лучше всего. Она ходила в рейды, добывала мясо мутантов, аномалий, а иногда — если заказчик хорошо платил — и людей. Она не задавала вопросов. Ей было плевать, кто попадёт под её кулаки. Главное — результат. И наркотики, которые Рамира доставала из своих тайных каналов. Массанабор стал её религией. Каждый день — тренировки, каждый укус — белок, каждый укол — новые дозы, которые помогали ей оставаться в форме. Она становилась всё больше, всё сильнее, всё опаснее. Её тело превращалось в оружие — огромное, неуклюжее на первый взгляд, но смертоносное в движении. Она не жалела о прошлом. Не мечтала о будущем. У неё было только настоящее: ресторан, Рамира, еда и наркотики. — Ты знаешь, что люди называют нас сёстрами? — спросила как-то Рамира, когда они сидели на кухне после тяжёлого рейда. — Знаю, — кивнула Габи, жуя мясо аномалии, которое Рамира замариновала в соевом соусе и имбире. — А мы и правда сёстры, — Рамира улыбнулась, и в её улыбке не было ничего безумного. Только тепло. Только уют. — Не по крови. По духу. — По безумию, — поправила Габи. — Это одно и то же, — отмахнулась Рамира. --- Против Нарвы Была одна странность в этой истории. Рамира, которая не боялась ничего и никого, которая экспериментировала с человеческим мясом и готовила мутантов так, что они казались деликатесом, — Рамира ненавидела Нарвагалостофороворроу. Не аномалии, нет. Тех, кто за ними стоял. Тех, кто создал этот мир, полный ужаса и безумия. — Они виноваты во всём, — говорила она, когда была в настроении пофилософствовать. — Если бы не их эксперименты, не было бы войны. Не было бы аномалий. Не было бы мутантов. Мы бы жили в нормальном мире, где я могла бы стать знаменитым поваром, не выкапывая трупы из-под завалов. Но при этом, когда Рамира видела генералов Нарвы — тех самых, в чёрных костюмах, с цепями и пейджерами — она... тащилась. Она не могла объяснить это даже самой себе. Её внешность — идеальные костюмы, золотые вставки, цепи, которые звенели при каждом шаге — всё это завораживало Рамиру. Она ненавидела их идеологию, их методы, их цели. Но их стиль... их стиль был безупречен. — Это как смотреть на ядовитую змею, — однажды призналась она Габи. — Ты знаешь, что она тебя убьёт, но всё равно засматриваешься на её узоры. Габи не понимала. Ей было плевать на Нарву, на генералов, на их костюмы и цепи. Она видела только цель — и способ её уничтожить. Но Рамира иногда подолгу смотрела на генералов, сидящих за столиком в ресторане, и в её глазах горел тот же огонь, что и когда она экспериментировала с новым рецептом. — Ты когда-нибудь думала приготовить их? — спросила как-то Габи, заметив этот взгляд. Рамира замерла. Потом медленно повернулась к ней, и на её лице появилась странная, пугающая улыбка. — Каждый день, — ответила она. — Каждый божий день. Но она не трогала их. Потому что знала: генералы Нарвы — это не просто мясо. Это символы. Это предупреждение. Это напоминание о том, что мир, в котором они живут, никогда не станет прежним. И что даже самый лучший повар не сможет приготовить блюдо, которое заставит забыть об этом. --- Сейчас Сегодня Рамира и Габурут были такими же, как всегда. Маленькая гиперактивная повариха командовала на кухне, раздавая указания направо и налево. Огромная молчаливая культуристка сидела в углу, доедая рагу и изредка поглядывая на дверь — не появится ли кто-то, кого нужно убить. Они были странной парой. Нелепой. Пугающей. Но они были вместе. И их ресторан стоял, несмотря на войну, аномалии, мутантов и всех, кто хотел его закрыть. Потому что в этом мире, где всё рушилось и умирало, еда оставалась последним утешением. А эти две девушки — бывшая канадская повариха, мечтавшая о славе, и бывшая грузчица, ненавидевшая мужчин — стали его лучшими хранительницами. Даже если для этого им пришлось переступить через все возможные границы. Даже если для этого им пришлось стать монстрами. Сурьма этого не знал. Он ушёл, сытый и слегка напуганный, унося с собой только вкус рагу из аномалии и странное предчувствие, что он ещё вернётся сюда. Не потому, что хотел. А потому, что в этом мире ресторан «Бистро у Рамиры» был одним из немногих мест, где можно было поесть, согреться и на время забыть о том, что снаружи — война, смерть и безнадёжность. А иногда этого достаточно. Иногда этого более чем достаточно. Он вошёл в дом. Сурьма опомнился с чётким осознанием того, что у него есть ровно одна задача на сегодня — отдать балалайку Дэницу. Не потому, что он боялся (хотя боялся,и и конечно), а потому, что слово есть слово. Даже если это слово было дано психованному мародёру с ружьём наперевес. Даже если балалайку было жалко до слёз — старый инструмент, сделанный своими руками, который когда-то играл в ресторане «Бистро у Рамиры». Он достал балалайку. Три струны, деревянный корпус с инкрустацией, на грифе — потёртые лады. Сурьма провёл рукой по струнам — инструмент отозвался тихим, печальным звоном, словно прощался с хозяином. — Ничего, — сказал он балалайке. — Может, у тебя там новая жизнь начнётся. Дэниц, конечно, мудак, но Айден вроде нормальная. Может, хоть ей радость доставишь. Он вышел из дома — маленькой времянки на окраине жилого сектора, которую снимал за смешные деньги у старой ведьмы, торговавшей наркотиками и другими травками. На улице было пасмурно, но сухо — для этого мира большая редкость. Сурьма натянул куртку, перекинул футляр через плечо и зашагал в сторону леса. По пути он думал о ресторане. О тех двух девушках. Рамира. Маленькая, взрывная, с вечно горящими глазами и руками, которые могли превратить любую дрянь в съедобное блюдо. Она была красивой — не той красотой, которую показывают в фильмах, а настоящей, живой, с морщинками в уголках глаз и родинкой на левой щеке. Сурьма поймал себя на мысли, что запомнил каждую деталь её лица. Как она хмурится, когда недовольна. Как улыбается, когда шутит. Как двигается — быстро, резко, словно внутри неё работает маленький, но очень мощный мотор. И Габурут. Огромная, молчаливая, с руками, которые могли раздавить череп одной левой. Она тоже была красивой — но по-другому. В ней чувствовалась сила, спокойная, уверенная, не требующая доказательств. Сурьма не мог отвести взгляд от её татуировок, от того, как играли мышцы под кожей, когда она подносила ложку ко рту. От её глаз — пустых на первый взгляд, но если присмотреться, в них читалась целая вселенная боли, гнева и чего-то ещё, чего Сурьма не мог определить. «О чём я вообще думаю?» — спросил он себя, когда переходил через разбитый мост. — «Они — убийцы. Они жрут людей. Они — опасны. А я тут размечтался, как принц на троне». Но мысли не уходили. Они липли, как смола, и Сурьма уже не мог от них избавиться. Рамира. Габурут. Их голоса, их жесты, их запахи — Рамира пахла специями и дымом, Габурут — потом и чем-то металлическим, как от старого оружия. — Тьфу блять, — пробормотал он, встряхнув головой. — Сосредоточься. Сначала балалайка. Потом вся хуйня. Он свернул в переулок между двумя разрушенными зданиями — короткий путь к лесополосе, который он обычно использовал, чтобы срезать угол. Переулок был узким, заваленным битым кирпичом и ржавыми бочками. Сверху нависали балконы, готовые в любой момент рухнуть на голову. В воздухе пахло сыростью и чем-то сладковатым — гнилью или старыми красками. И тут Сурьма понял, что он не один. Она стояла в конце переулка, прислонившись к стене, и смотрела на него. Художница-Маэстро. Та самая, которую он видел в ресторане — рисующей кровью в углу. Но сейчас она была не в углу. Сейчас она была здесь, и в её руках было нечто, от чего у Сурьмы перехватило дыхание. Маэстро была высокой — под два метра, с длинными, непропорционально тонкими руками и ногами. Её лицо скрывала маска — не та, что у Метала, а другая, сделанная из засохшей крови и кусочков кожи, стянутых в причудливый узор. Одежда на ней была рваной, грязной, но в этих лохмотьях угадывалось что-то некогда красивое — остатки бархатного платья, кружева, блёстки и что-то радужное. Но самое страшное было в том, что она держала в руках. Кисти. Не обычные — большие, самодельные, с наконечниками, которые были сделаны из... Сурьма не хотел думать, из чего. Половые органы. Человеческие. Высушенные, обработанные, прикреплённые к деревянным ручкам. Они были разного размера и формы, и на каждом засохла краска — или кровь, или что-то ещё, что художница использовала для своих картин. — Ах, — сказала Маэстро, и голос у неё был высоким, певучим, почти детским. — Новая модель. Сурьма попятился. Рюкзак с балалайкой больно стукнул по спине. — Я не модель, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Я просто обычный секси-мэн. Не обращайте внимания. — Секси-мэн? — Маэстро наклонила голову, и маска из крови скривилась в улыбке. — Ты идеально подходишь на роль модели. Она шагнула вперёд. Сурьма шагнул назад. Стена переулка упёрлась ему в спину — он зашёл слишком далеко, не заметив, как оказался в тупике. — Слушайте, — начал он, поднимая руки. — Я ценю искусство. Правда. У меня дома висит репродукция «Звёздной ночи». Но я не хочу становиться игрушечным дилдо. У меня балалайка, понимаете? Я её обещал отдать одному человеку. Очень страшному. Если я не приду, он меня ТРАХНЕТ. А если вы меня трахнете, то он всё равно меня трахнет — только уже кончит меня. Это будет двойное изнасилование. Никому не нужная жестокость. Маэстро не слушала. Она смотрела на него так, как смотрят на пустой холст — с предвкушением, с жадностью, с желанием заполнить пустоту чем-то новым. — У тебя хорошие кости, — сказала она, поднимая кисть с наконечником, от которого Сурьме стало дурно. — Я сделаю из тебя скульптуру. Стоячую. — Я не хочу быть каменным стояком у монстра, — простонал Сурьма. — Я боюсь тебя. Маэстро атаковала. Она двигалась быстро — слишком быстро для своего нескладного тела. Кисть в её руке превратилась в оружие: она не пыталась рисовать, она пыталась ударить, порезать, оставить на теле Сурьмы следы, которые потом можно будет использовать как основу для картины. Сурьма увернулся от первого удара — кисть просвистела в сантиметре от его уха, оставив на стене глубокую царапину. Второй удар пришёлся по футляру — дерево треснуло, балалайка внутри жалобно звякнула. — Ах ты, сучка! — заорал Сурьма, отступая. — Это не моя! Это Дэница! Он тебя трахнет во все твои грязные дыры! Маэстро не реагировала. Она била снова и снова — быстро, хаотично, но с какой-то пугающей методичностью. Каждый удар был выверен, каждая царапина — часть будущего узора. Сурьма уворачивался, но понимал, что долго не продержится. Она была быстрее. Сильнее. Безумнее. Одна из кистей полоснула его по плечу — боль обожгла, и Сурьма почувствовал, как по руке потекла тёплая кровь. — Вот, — удовлетворённо сказала Маэстро, глядя на красную полосу. — Хороший цвет. Живой. — Рад, что тебе нравится, — прохрипел Сурьма, прижимая руку к груди. — Могу ещё предложить белый. Удоволетворяющий и горячий. Маэстро замахнулась для финального удара — Сурьма понял, что не успеет увернуться. Он зажмурился, мысленно прощаясь с балалайкой, с психушкой, с несбывшимися мечтами о девушках из ресторана... И в этот момент что-то взорвалось прямо перед лицом Маэстро. Свет. Звук. Оглушительный, ослепляющий, ломающий реальность на куски. Сурьма отлетел к стене, зажимая уши, чувствуя, как мир распадается на миллион осколков. В ушах зазвенело, в глазах поплыли разноцветные круги. Сквозь этот хаос он услышал чей-то крик — нечеловеческий, полный боли и ярости — а потом топот удаляющихся шагов. Когда зрение прояснилось, Маэстро уже не было. Только на стене остались кровавые разводы и несколько кистей, которые она бросила в панике. И запах гари — светошумовая граната оставила после себя чёрное пятно на асфальте. — Охуеть, — выдохнул Сурьма, сползая по стене. Он не знал, кто бросил светошумовую гранату. Не видел никого. Может, какой-то добрый самаритянин, а может, просто случайность — в этом мире и не такое бывало. Главное — он был жив. Ранен, оглушён, пиздец как напуган, но жив. — Шансов нет, — пробормотал он, поднимаясь на дрожащих ногах. — Шансов на победу нет. Пиздовать отсюда. Срочно. Он подхватил потрескавшийся футляр и, хромая, побрёл к лесу. Плечо саднило, кровь пропитала рукав кофты, но это было не смертельно. Просто царапина. Художница только начала свою работу. «Повезло, — думал он, пробираясь между деревьями. — Очень повезло. В следующий раз так не повезёт. Надо отдать балалайку и забыть этот маршрут навсегда». Ворота в лесу выглядели так же, как и в прошлый раз — старые, ржавые, покосившиеся. Но на них никто не сидел. Сурьма подошёл ближе, огляделся. Тишина. Только ветер шуршит листвой да где-то далеко кричит птица — или мутант, хуй разберёшь. — Дэниц! — крикнул он. — Я принёс твою ебаную балалайку! Ни звука. Сурьма уже начал надеяться, что мародёра нет на месте, и можно будет оставить инструмент у ворот и свалить, но тут из-за дерева вышел Дэниц. Он был злым. Не просто недовольным — злым, как сотня чертей, которых облили святой кончей Христа. Лицо его было красным, кулаки сжаты, ружьё висело на плече, но пальцы так и тянулись к спусковому крючку. — Ты, — сказал он, и голос его был низким, хриплым, с рычащими нотками. — Ты. Хуесос. — Я с балалайкой, — быстро сказал Сурьма, поднимая футляр. — Как договаривались. — Как договаривались, — передразнил Дэниц. — Знаешь, сколько я из-за тебя нервов потратил? Мне пришлось пропустить тебя в лес два раза. Два! А я никого не пропускаю. Никого. Понимаешь, что это значит!? Это значит, что я — хуеглот. А я не сосу члены. Он выхватил футляр из рук Сурьмы, открыл. Балалайка лежала внутри — потрёпанная, с треснувшим корпусом (спасибо Маэстро), но целая. Дэниц взял её, провёл пальцем по струнам. Инструмент издал жалобный, фальшивый звук — струны расстроились, дерево дало трещину, всё было не так. — Это не родная, — прорычал Дэниц. — Это даже не похоже. Она звучит как... как... Скрип резинового фаллоса. — Как надежда в мире удовольствия в попке? — предположил Сурьма. — Как дерьмо, — закончил Дэниц. — Она звучит как дерьмо. — Ну, прости, — Сурьма развёл руками. — Я не настройщик. Я санитар. Моя работа — успокаивать психов, а не настраивать балалайки. Но балалайка — настоящая. Если её настроить, она заиграет. Дэниц смотрел на него долго, тяжело, с явным желанием пристрелить на месте. Но потом из-за дерева вышла Айден — бесшумно, как тень. Она подошла к Дэницу, взяла балалайку из его рук, провела пальцами по струнам. И на её лице — впервые за всё время — мелькнуло что-то похожее на интерес. — Я умею играть, — тихо сказала она. — Настрою. Пойдёт. Дэниц хотел возразить — Сурьма видел это по его глазам, — но Айден уже уходила с инструментом, не оглядываясь. Он проводил её взглядом, полным бессильной ярости, а потом перевёл его на Сурьму. — Я тебя запомнил, ублюдок,— сказал он. — Ты думаешь, что отделался? Нет. Я приду за тобой. Когда-нибудь. И тогда... Я тебя тра...! Он не договорил. Потому что из леса вышел Хистер. Сурьма не знал Хистера. Никогда не видел. Но сразу понял, что это тот самый человек, который владел церковью в лесу. — Дэниц, — сказал Хистер, и голос у него был спокойным, даже ласковым. — Что ты там говорил про «приду за тобой»? Дэниц побледнел. Ружьё в его руках дрогнуло. — Я... это... образно, — начал он. — Образно, — Хистер шагнул вперёд. — А я тебе образно сейчас дам по ебучке. Ты забыл, что тебе нельзя ничего доверять? Что ты — выблядок, который бросает всех при первой опасности? Что тебе доверили Айден только под мою ответственность? — Я помню, — прошептал Дэниц. — Помнишь? — Хистер замахнулся дубинкой. — Сейчас проверим. Первый удар пришёлся по плечу. Второй — по рёбрам. Дэниц согнулся, заскулил, но не упал — Хистер бил умело, не калеча, но причиняя максимум боли. Сурьма смотрел на это с противоречивыми чувствами. С одной стороны, Дэниц был мудаком и заслужил. С другой — Хистер был страшным. Очень страшным. — Вали отсюда, — бросил Хистер Сурьме, не прекращая избивать мародёра. — И не возвращайся. Следующий раз я буду пиздить тебя и выебу конкретно. Сурьма не заставил себя упрашивать. Он развернулся и быстрым шагом направился к лесу, оставляя за спиной крики Дэница и глухие удары дубинки. Психушка встретила его тишиной. Смена прошла спокойно — пациенты спали, мутанты не беспокоили, начальство не дёргало. Сурьма проверил замки, обошёл территорию, заполнил журнал наблюдений. Всё как обычно. Только плечо всё ещё болело, и в голове крутились мысли не о работе. О Рамире. О Габурут. Когда смена закончилась, он вышел на улицу. Вечерело — солнце садилось за горизонт, окрашивая небо в багровые тона. Сурьма шёл домой, перебирая в голове события дня. Нападение Маэстро. Светошумовая граната. Злой Дэниц. Хистер. Балалайка, которую он больше никогда не увидит. И девушки. Две девушки, о которых он не мог перестать думать. Он был девственником. Сурьма давно смирился с этим фактом — в мире, где каждый день может стать последним, на потрахушки просто не оставалось времени. И желания. И возможностей. Но сегодня, после всего, что случилось, после того, как он дважды чуть не умер, после того, как увидел Рамиру и Габурут в их стихии... ему захотелось. По-настоящему. Не просто «было бы неплохо», а «прямо сейчас, иначе я сойду с ума». Он зашёл в свой дом, сел на кровать, достал телефон, который работал через раз, но иногда позволял звонить. Номер ресторана он запомнил ещё в прошлый раз — на всякий случай. Сейчас этот случай настал. Он набрал номер. Длинные гудки. Потом — голос Рамиры: — Ресторан «Бистро у Рамиры». Если хотите заказать еду — нажмите один. Если хотите пожаловаться — нажмите два. Если хотите предложить себя в качестве ингредиента — нажмите три. — Это Сурьма, — сказал он, чувствуя, как пересохло в горле. — Тот, из психушки. — А, санитар-фембой, — голос Рамиры стал теплее. — Что случилось? Мутанты нажрались младенцами? Аномалии шалят с вашей задницей? — Нет, — Сурьма замялся. — Я... мне нужно вас увидеть. Вас обеих. Сегодня. Это важно. На том конце повисла тишина. Сурьма уже думал, что Рамира бросила трубку, но потом услышал её голос — тихий, задумчивый: — Приходи. Через час. Запасной вход. И не опаздывай, пупс. Дальше было то, что осталось за кадром. Сурьма пришёл. Рамира встретила его на кухне — маленькая, гиперактивная, с горящими глазами. Габурут сидела в углу, молчаливая, высокая, с сильными и накачанными руками, которые могли раздавить череп. Они смотрели на него — и в их взглядах было что-то, чего он не видел раньше. — Ты пришёл, — сказала Рамира. — Я пришёл, — кивнул Сурьма. — Нахуя? Он не стал врать. Не стал придумывать оправданий. Просто сказал то, что чувствовал: — Я думал о вас. Всю дорогу. Всю смену. Я не могу перестать о вас думать. Вы красивые. Очень красивые. И я... я хочу вас. Обеих... Трахнуть. Тишина. Густая, напряжённая, как перед грозой. Потом Габурут хмыкнула — первый звук, который она издала за весь вечер. А Рамира улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у Сурьмы подкашивались колени. — Ну, — сказала она, вставая и подходя ближе. — Посмотрим, на что ты способен, мистер выебанный санитар-фембой. Они не стали тратить время на разговоры. Что именно произошло за закрытой дверью кухни — осталось тайной. Соседи жаловались на странные звуки, доносившиеся из ресторана до самого утра. Кто-то клялся, что слышал крики — то ли боли, то ли удовольствия. Кто-то — что стены ходили ходуном. Но правду знали только трое. Сурьма оказался на высоте. Несмотря на отсутствие опыта, он справился — может быть, потому что очень хотел, а может, потому что Рамира и Габурут были терпеливыми. В какой-то момент он перестал думать, перестал анализировать, просто чувствовал — их тепло, их запахи, их дыхание. Мир сузился до размеров этой комнаты, до их тел, до того, что происходило между ними. Рамира была огнём — быстрой, жадной, неутомимой. Она брала то, что хотела, и не просила разрешения. Габурут была стеной — медленной, тяжёлой, но такой сильной, что Сурьма чувствовал себя песчинкой под её руками. Они дополняли друг друга — идеально, как Инь и Янь. Когда всё закончилось, Сурьма лежал на полу, глядя в потолок, и не мог поверить, что это произошло на самом деле. Он чувствовал себя опустошённым — но в хорошем смысле. Опустошённым от всего лишнего, от страхов, от сомнений, от той тяжести, которая давила на плечи последние годы. — Неплохо, — сказала Рамира, натягивая одежду. — Для первого раза. — Для девственника-фембойчика — очень даже охуенно, — добавила Габурут — и Сурьма впервые услышал в её голосе что-то похожее на одобрение. Он попытался что-то сказать, но язык не слушался. Только выдавил слабую улыбку. Девушки оделись, привели себя в порядок. Перед уходом Рамира обернулась, посмотрела на него долгим, изучающим взглядом, а потом послала воздушный поцелуй. — Ты неплохо постарался, санитар, — сказала она. — Приходи ещё. Если, конечно, не сдохнешь. Габурут просто кивнула — коротко, сухо — и тоже отправила воздушный поцелуй. Её губы почти не шевелились, но Сурьма видел — она улыбалась. Едва заметно, но улыбалась. Потом они ушли, оставив его одного на полу, среди разбросанной одежды и счастливых, ошеломлённых мыслей. Сурьма не спал всю ночь. Лежал, смотрел в потолок и улыбался как дурак. Он думал о них — о Рамире и Габурут, о их руках, их голосах, их запахах. О том, как Рамира кусала его за плечо, а Габурут держала так, что нельзя было пошевелиться. О том, как они смотрели на него — не как на еду, не как на инструмент, а как на... как на человека. Который им понравился. Которого они захотели. Он думал о завтрашнем дне. О том, что завтра снова нужно будет идти в психушку. Проверять замки. Смотреть за пациентами. Встречаться с Металом. Писать отчёты. Снова идти туда, где может поджидать Маэстро, мутанты, аномалии, или Дэниц, или что-то похуже. Но теперь это не казалось таким страшным. Потому что теперь у него было что-то, ради чего стоило возвращаться. Что-то тёплое, живое, настоящее. Даже если это «что-то» было двумя девушками, которые готовили людей на обед и убивали мутантов голыми руками. Даже если это было безумием. Сурьма закрыл глаза и улыбнулся в темноту. — Завтра будет новый день, — прошептал он. — И я его переживу. А потом — может быть, снова увижу их. И снова затащу их в кровать. Он не знал, повторится ли. Не знал, не сдохнет ли до завтра. Не знал, не передумают ли девушки превратить его в начинкв для следующих пирожков. Но сейчас, в этот момент, это не имело значения. Сейчас он был счастлив. А всё остальное — потом.