Лаллипап

— Он пялится. Пялится и сразу отводит взгляд. Уже третий раз замечаю, — говорит Мегги тихо, склонившись и завязывая узел пояса зимнего пальто. Вокруг шум и гул — последний день учебы в академии охотников перед зимними каникулами.  — Конечно, я бы тоже пялилась на эти дебильные оленьи рога. Угораздило снова повестись на дурацкий спор с Калебом. Этот засранец все подстроил, я уверена. Ничего-ничего, еще отыграюсь, он у меня месяц улыбаться не будет. — Я имею в виду его друга. И я думаю, он смотрит на тебя, а не на рога. — Кто? Гидеон?  — Я тебе серьезно говорю, — Мегги затягивает узел, застегивает пуговицу пальто под самым подбородком — обещали мороз после полудня — и поправляет волосы. — Смотри, встань к ним спиной, а когда я дам команду — обернешься.  — Мегги, ты сдурела?  — Дава-а-а-ай.       Мегги хватает меня за плечи, разворачивает спиной к Калебу и Гидеону, поправляет мне заботливо волосы и, конечно же, оленьи рожки. Улыбается ехидно и бросает: — Рога тебе, кстати, идут.  — Ой, да иди ты… — не успеваю договорить, как она замирает, смотрит строго в глаза и проговаривает членораздельно, стараясь не сильно шевелить губами. — Сей-час.       Я резко оборачиваюсь, Гидеон резко отворачивается, зато поворачивается Калеб.  — Ну вы там скоро? Ярмарка так закроется. Олени не должны быть такими медленными.       Пялился. Точно пялился. Я успела словить его — глаза в глаза, испуг и реакция.  — Я тебе говорила, — шепчет Мегги за спиной и хихикает.  — Да он испугался, бедный, — отвечаю с показным безразличием, резко застегиваю молнию куртки и уверенным жестом откидываю за спину конец шарфа. — Идем уже. 

***

      На улице мороз щиплет за щеки и нос, куртка по пояс не сильно спасает, и знобить начинает уже с порога. Перетаптываюсь с ноги на ногу, люди на ярмарке смеются, пьют пунш, болтают — пар возле лиц клубится в воздухе.        Калеб наконец-то вернулся из академии, хоть и ненадолго. Дома хотя бы не будет так уныло. День и так не задался: сначала пролитый кофе на белую рубашку, опоздание, засохшая зубная паста на подбородке, с которой я отходила первые три пары, — Мегги уверяла, что не видела, — сон четыре часа. А с прошлой недели остался осадок от заваленного экзамена. Пришлось спровоцировать Калеба, чтобы тот захотел поспорить, — так и вышло, знаю его как облупленного. Что угодно, лишь бы отвлекся и не узнал, что я провалилась, потому что тогда начнутся бесконечные занудные лекции, напутствия, корректировка моего режима и, что хуже, занятия вечером, чтобы поднатаскать. Я и сама справлюсь. Вишенкой на торте — он привез с собой Гидеона без предупреждения. Заявились без звонка на пороге на день раньше, и я открыла дверь в запачканной футболке — попсовая музыка рвет сабвуфер, немытая посуда в комнате, патчи под глазами и домашний носок протерся на пятке левой ноги. А сегодня еще и эти рога. Калеб тоже знает меня как облупленную, но почему-то никогда не видит очевидного: Гидеон не должен был увидеть меня такой. «Гидеон останется у нас на пару дней», — заявил Калеб, и из своей комнаты вчера я больше не выходила.        Даже в теплых колготках на морозе слишком холодно, но красота всегда требует жертв. Руки прячутся в карманах в попытке согреться, голова прижимается к плечам. Ну и дубак.        Хочется покурить, но Калеб не знает о моем новом хобби. Ему и не нужно — зачитает лекциями до смерти или отправит бегать марафон. Сессия не задалась, а стресс снимать как-то нужно.  — Лиззи, как учеба в академии? Мы так и не виделись с твоего поступления. Сдала уже все?       Гидеон, черт тебя побери.  — Да, Лиззи, как экзамены? Обошла всех или носишь оленьи рога по праву? — Калеб смеется, кладет руку на макушку и начинает ерошить волосы. Чертов засранец. Уклоняюсь не совсем вовремя: лак для волос так себе защита от этих лапищ. Собираю голыми руками снег на дороге и готовлюсь к атаке. — Ладно-ладно, я шучу, — Калеб поднимает руки в знаке капитуляции и смеется, — знаю, что тебе равных нет. Давно тебя не видел, мелкая, не смог удержаться. Но-о-о рога тебе, правда, к лицу.        Снежок прилетает точно в лоб. Гидеон смеется. Мегги хихикает в рукавицы. Спор до полуночи, осталось терпеть половину дня, и я сниму эти дурацкие рога.  — Лучше расскажите, как ваша практика в DAA? Лиззи рассказывала, что вас посылали на опасную миссию в Тоннель. Это правда?  — Ничего особенного, — Калеб отряхивает снег с волос и плеч, выпрямляет спину и, мне кажется, слегка задирает подбородок.  — Ничего особенного? — Гидеон в недоумении смотрит на Калеба. — Я чуть не поседел. А когда мы вернулись… — Идем к той палатке, — Калеб перебивает Гидеона, меняется в лице и больше не улыбается ребяческой улыбкой. — Кто будет сладкие пирожки? Продайте, пожалуйста, вот эти с клубникой, с вишней, микс… — А когда вы вернулись, то что? — Мегги пользуется случаем, наклоняется к Гидеону и озирается, не слышит ли ее Калеб. — Мы, ну… Мы долго отмечали. Отдыхали. Устали тогда очень. — Гидеон не смотрит в глаза никому.       Что-то тут нечисто, но даже гадать не надо: эти двое снова попали в передрягу.       Сон в четыре часа дает о себе знать: глаза слипаются, плечи тяжелеют, мысли вязнут, вдобавок синяки под глазами, которые не замазать ничем. Вчера никак не могла заснуть, да и заснешь тут, когда твоя персональная катастрофа спит через стенку от тебя, и когда в очередной раз, благодаря братцу, предстаешь в своем самом что ни на есть монументальном виде.       Рот открывается в попытке нахвататься кислорода, зевок рвется наружу, но вой раненого зверя и выпученные глаза Мегги напоминают мне, что я все-таки не одна и вокруг люди, — рука мгновенно летит прикрыть рот. Цепная реакция неудач запущена: из кармана выпадает пачка тонких Vogue. Черт, черт, черт. Раньше меня дергается Гидеон — он уже мчится и наклоняется, чтобы поднять, но его рука останавливается в паре сантиметров, осознание ударяет в голову, и глаза — как две монеты.  — Лиззи, ты что…       Хуже и быть не может. Мегги охает, и инстинкт охотницы срабатывает мгновенно: улика устраняется быстро, пачка тонких Vogue прячется в карман. Гидеон ждет объяснений, ведь это совсем на меня не похоже, но получает только пару жалостливых глаз и брови домиком: «Не говори Калебу». Кажется, это срабатывает — он устало выдыхает, бубнит себе что-то под нос и отворачивается, будто ничего не произошло.        Полная катастрофа. Ожидание: лучшая охотница академии, красивая, прилежная. Реальность: первая с конца списка, протертый носок, курит. Что ж, у меня есть все шансы.       За два часа на ярмарке можно успеть замерзнуть, а можно взять тепло в кредит у пунша. Обязательная программа на сегодня: тир, сопутствующие соревнования «кто лучше», еще несколько пуншей, рыбалка с плюшевыми игрушками, перерыв на имбирное пиво, такси домой под глупые шутки про рога оленей. День тянется слишком долго.

***

      Шагов и разговоров за стеной не слышно, значит, спят. Можно выйти на улицу и, наконец, покурить.        Гашу свет, аккуратно поворачивая дверную ручку, тихо проскальзываю в коридор — обязательно в мягких носочках с зайчиками, чтобы ни звука, прокрадываюсь на нижний этаж ко входной двери, накидываю куртку, и снова мороз. Ноги покрываются гусиной кожей. Иду на задний двор, куда не выходят окна комнаты Калеба. Тяну руку в карман за пачкой и зажигалкой, поворачиваю за последний угол дома и прислоняюсь спиной к стене. Достаю сигарету. Ночь сегодня красивая — небо усыпано звездами, как сахарная пудра на брауни. Теперь хочется сладкого. Завтра будет еще красивее: говорят, на морозе и рассветы прекраснее.        Зажимаю сигарету губами, фильтр пачкается в остатки вишневого блеска, подношу зажигалку и щелкаю колесиком — кончик сигареты касается язычка пламени, трещит и светится на вдохе. Дым вырывается изо рта, клубится, перекручивается и рассеивается. Господи, наконец-то.        Треск за углом пронзает тишину. Потом еще один, и еще, все громче и ближе — неужто Калеб меня засек? Этот день не может быть еще хуже. Паника охватывает меня, не успеваю потушить сигарету, как из-за угла появляется силуэт и пара глаз таращится на меня.  — Лиззи, что ты тут делаешь? — голос низкий и теплый, бархатный на слух.  — Господи, Гидеон! Ты напугал меня! Я думала, это Калеб. Только не говори ему, а то он из меня душу выжмет.       Он смотрит на сигарету в моих руках, на отпечаток блеска на фильтре, и я, немного подумав, добавляю: — Это временное. А ты что здесь делаешь? — Да… Я это… Вышел проветриться.       Гидеон копирует мою позу: облокачивается о стену, тянется к карману, достает пачку красных Marlboro. Немного задирает подбородок, ведет себя естественно, будто все в порядке вещей. Пачка новая, еще запечатанная. Возится с ней долго, ищет язычок целлофана не там, ругается под нос, бормочет: «Темно тут». Красная коробочка наконец поддается, и Гидеон достает сигарету с желтым фильтром, подносит ко рту, зажимает губами, вторая рука подносит зажигалку — подбородок все еще задран, как же он красив в профиль, — крутит колесико, но как-то слишком медленно, и искра не случается. Крутит два, три раза — ничего. — Наверное, сломалась, — ворчит Гидеон и хмурит брови.       Тяну руку неосознанно в карман, мысли заняты другим: нет, серьезно? Гидеон курит? Еще и красные? Достаю розовую зажигалку, протягиваю огонек, прикуриваю в недоумении и скорее неосознанно. Свет от язычка пламени падает на острые скулы, густые темные брови и пухлые губы. Сигарета в дрожащих руках беспокойно подрагивает, он затягивается слишком резко — брови поднимаются, лицо бледнеет, и Гидеон заливается кашлем. — И-и-и давно ты куришь? — спрашиваю недоверчиво.  — Ну так, — он затягивается еще раз, и даже в темноте видно, что краснеет и дует щеки, лишь бы сдержать кашель.        Наступает неловкое молчание, которое наступает всегда, когда мы остаемся наедине. Это чувство раздражает, потому что, как бы я ни пыталась, преодолеть его невозможно. Не потому, что не о чем говорить, а потому, что я выбрала для себя путь отрицания: ну разве друг моего брата может на меня посмотреть? Начать с того, что Калеб голову свернет. Не мне — ему. Или с того, что глупая девочка не может отличить заботу друга от проявления внимания? Может, отличает, но фантазировать не запрещено.       Руки покраснели от мороза, стоять без дрожи уже не выходит, и все же меня мучает один вопрос.  — Слушай, давай заключим договор: я расскажу тебе секрет, но взамен ты расскажешь мне один свой.        Гидеон напрягается — это видно по тому, как он перестает трястись от холода, замирает и вопросительно смотрит.  — Какой секрет?  — Определенный. Я задам вопрос, но ты ответишь правду.  — Хорошо. Что ты хочешь знать? — Что произошло в Тоннеле?        Он прикрывает глаза обреченно — попался в ловушку. Калеб же его потом прибьет. Думает еще секунды две и решается, открывает глаза, поднимает голову и смотрит на ночное небо. — Корабль вышел из строя в слепой зоне. Был удар, потом начали барахлить датчики, произошла разгерметизация, и мы… Сначала мы пытались понять, что произошло, и заблокировать хотя бы мостик, но все без толку. Мы не знали, что делать. Просто остались одни в черной этой бездне и смотрели на медленно опускающийся показатель уровня кислорода. Тяжело было не паниковать, чтобы дышать реже. Получалось так себе. Но все закончилось хорошо, раз мы здесь, — Гидеон усмехнулся. — В конце концов, мы вслепую выбрались из зоны, связь с диспетчером наладилась, и нас эвакуировал патрулирующий корабль. Позже мы узнали, что обломок астероида повредил фюзеляж, починить его нам бы все равно не удалось. Не говори только Калебу, что я рассказал тебе.        Я заканчиваю с первой сигаретой и закуриваю вторую, Гидеон тушит первую еще на половине.  — Я… Я думал, что умру.        Отвечать было нечего, но молчание теперь не было неловким. Что вообще можно ответить человеку, который был на волоске от смерти? Такой опыт принятия мне неизвестен, хотя и моя профессия обременена такими же рисками. Правда, это все кажется таким нереальным — такое случается с другими, а со мной уж точно никогда.  — Страшно отправиться туда снова? — Страшно, — усмехнулся Гидеон, — но знаешь, на границе жизни и смерти думается острее. Многие вещи можно переосмыслить. Через месяц отправят снова. Кстати, — он засунул руку в карман, что-то целлофановое зашуршало, и достал оттуда пачку леденцов на палочке. — Ты всегда покупала их в автомате у нас на кампусе. Подумал, что скучаешь по ним, раз приезжаешь реже.         — Спасибо. Я… Это мои любимые… — Я знаю, — он улыбнулся и помялся с ноги на ногу, как будто вспомнил, что ему холодно. — Ну, а твой секрет?  — Я… Завалила экзамен.       Все житейские проблемы кажутся пылью по сравнению со страхом смерти. Экзамен, рубашка, даже безответная любовь — ничто. И то ли пунш, то ли, наконец, облегчение от преодоления чувства неловкости — ведь секреты сближают, а может, сближает ночь под звездами; или даже несоразмерность наших проблем, но что-то из этого точно заставило рассмеяться до слез. Я могла больше никогда не увидеть Калеба. Я могла больше никогда не увидеть его. — Идем внутрь. Холодно.