Спортивный интерес

После триумфа в интеллектуальном конкурсе Тихая гавань окончательно признала в Эйвери и Ньюте «золотую пару». Если после танцев на них смотрели с восхищением, то теперь к этому добавилось почтительное уважение. Оказалось, что эти двое могут не только эффектно кружиться под музыку, но и щелкать загадки Винса, над которыми остальные ломали головы часами. Каждое утро теперь начиналось одинаково. Стоило Эйвери выйти из домика, как она сталкивалась с заинтересованными взглядами. Люди, которые раньше едва замечали её, теперь здоровались первыми. Статус «фаворитов» обязывал ко многому, и это давление начинало ощущаться физически. — Слушай, Ньют, — Минхо бесцеремонно уселся на край их стола во время завтрака, чуть не перевернув миску с овсянкой. — Я же знаю, ты в Глэйде не был самым умным. Ты был самым рассудительным, это да. Но откуда ты вытащил ответ про это чертово «будущее»? Я был уверен, что правильный ответ — «затылок». Ну, логично же: он всегда перед тобой, но ты его не видишь без зеркала! — Затылок — это слишком приземленно для философских шкал Винса, — спокойно ответил Ньют, помешивая чай. — И вообще, Минхо, тебе стоит меньше думать о частях тела и больше — о смысле бытия. Бренда, проходившая мимо с вечным блокнотом, остановилась и таинственно прищурилась: — Я веду учет, Минхо. У них два золота и одно серебро. По моим расчетам, если они не завалят творческий этап, то кубок — или что там Винс выдаст в качестве приза — у них в кармане. Но берегитесь, ребята. За вами теперь будут охотиться. Конкуренты нервничают. Кай вчера весь вечер метал ножи в дерево, представляя на его месте ваши головы. — Очень обнадеживающе, — пробормотала Эйвери.

***

На следующее утро они встретились у домика Ньюта. Эйвери принесла ту самую книгу. Она выглядела почти святыней в её руках — потертая, с пожелтевшими страницами, сохранившими запах старой типографской краски и пыли. — «Евгений Онегин», — торжественно произнесла она, укладывая фолиант на колченогий столик. — Это наше секретное оружие. Ньют взял книгу. Его пальцы, привыкшие к грубой работе, осторожно коснулись обложки. — Стихи, — пробормотал он, и в его голосе проскользнула нотка паники. — Эйв, ты серьезно? Я в жизни не запоминал столько рифмованного текста. В Лабиринте моими главными текстами были надписи на стенах Сектора 7 и список припасов. — Мы выучим. Понемногу, по строчке в день. Послушай, Ньют, это не просто стихи. Это история про выбор, про гордость и про чувства, которые мы прячем за масками. Мы возьмем сцену письма Татьяны и ответ Онегина. Я — Татьяна, девушка, которая впервые в жизни решилась на честность. А ты... ты — Онегин. Умный, но абсолютно холодный и разочарованный во всем мире. Тебе кажется, что жизнь — это скука, а искренность — ловушка. Ньют горько усмехнулся, и в его глазах промелькнула та самая тень, которую Эйвери видела всякий раз, когда он вспоминал свою жизнь до Острова. — Разочарованный тип, который считает, что знает жизнь лучше других и боится подпустить кого-то близко, чтобы не стало больно? — он посмотрел на свою ногу, которая сегодня ныла сильнее обычного. — Кажется, мне даже играть не придется. Это... очень похоже на то, что я чувствую большую часть времени. Эйвери внимательно посмотрела на него. Она знала, что у Ньюта есть свои демоны. Она знала, что его хромота — это следствие какого-то несчастного случая в прошлом, но он никогда не вдавался в подробности. Она думала, что это была ошибка на пробежке или обвал в Секторе. Ей и в голову не могло прийти, что эта травма — его личный выбор в момент глубочайшего отчаяния. — Вот видишь, — мягко сказала она, накрывая его ладонь своей. — Ты сможешь передать эту глубину. Онегин не просто злой. Он сломленный внутри, хоть и скрывает это за маской денди. Первые три дня были изматывающими. Они уходили на дальний край пляжа, туда, где отвесные скалы создавали естественную тень и защищали их от праздного любопытства Минхо. Воздух там был пропитан солью, а крики чаек задавали странный, рваный ритм. Ньют читал по слогам, тяжело вздыхая после каждого четверостишия. — «Я сколько ни любил бы вас, привыкнув, разлюблю тотчас...» — он остановился и с возмущением посмотрел на Эйвери. — Эйв, этот парень — законченный эгоист. Она пишет ему самое искреннее письмо в истории литературы, а он в ответ читает ей лекцию о том, какой он непостоянный? — В этом и смысл, Ньют! Он защищается. Он боится, что её любовь разрушит его привычный, холодный мир. Тебе нужно показать это — не просто высокомерие, а страх перед чем-то настоящим. К четвертому дню Ньют начал входить во вкус. Его голос обрел нужную интонацию — ту самую смесь бархатной небрежности и ледяного равнодушия, которая заставляла сердце Эйвери биться чаще даже на репетиции. Она же часами отрабатывала взгляд. Ей нужно было выглядеть хрупкой, но не жалкой. Когда она читала свое письмо, Ньют замирал. Он переставал дышать, слушая её:

«Другой!.. Нет, никому на свете не отдала бы сердца я!».

— Эйв, — тихо сказал он, когда они закончили очередной прогон. — Ты так это говоришь... Будто это не Пушкин написал двести лет назад. Будто ты сама... Она отвела взгляд, чувствуя, как краснеют щеки. — Это и должна быть правда, Ньют. Иначе нам не поставят «десятку». На пятый день их покой был бесцеремонно нарушен. Минхо выскочил из густых зарослей папоротника в самый драматичный момент, когда Ньют, эффектно привалившись к скале, объяснял Эйвери, почему «супружество им будет мукой». — Браво! Брависсимо! — Минхо яростно зааплодировал. — Ньют, чувак, я всегда знал, что в тебе умирает великий оратор, но это лицо... Ты выглядишь так, будто съел лимон и запил его уксусом. Это так положено по сценарию? — Это роль такая, Минхо! — Эйвери вскочила, отряхивая песок с юбки. — Уходи, ты рушишь всю атмосферу! — Атмосфера — это хорошо, но новости важнее, — Минхо стал серьезным. — Кай и Вера вчера стащили со склада три канистры с маслом. Похоже, они будут танцевать с факелами. Галли строит из веток что-то похожее на замок. Весь лагерь на ушах. А вы тут стоите и страдаете в рифму. Уверены, что это сработает против огненного шоу? — Уверены, — отрезал Ньют. — И если ты сейчас не исчезнешь, я применю к тебе «классический» метод — заставлю учить текст Татьяны. Минхо изобразил ужас на лице и быстро ретировался. Но зерно сомнения было заброшено. Огонь? Декорации? Как их тихая, интимная сцена выстоит против масштабного зрелища? Вечером к Эйвери заглянула миссис Дженкинс. Она принесла два тяжелых свертка, пахнущих лавандой и нафталином. — Мэри нашептала мне, что вы замахнулись на самого Александра Сергеевича. В моем старом сундуке, который мы вывезли из города еще до Начала, сохранились вещи... Я берегла их для «особого случая». Думаю, он настал. Она развернула первый сверток. Эйвери ахнула. Там была роскошная кружевная шаль ручной работы — тонкая, как паутинка, серовато-дымчатого цвета. Она придавала образу Татьяны ту самую аристократическую хрупкость. — А теперь — для твоего Онегина, — миссис Дженкинс достала второй сверток. В нем оказался длинный черный плащ с высоким воротником и... настоящий цилиндр. Слегка потертый на полях, но все еще выглядящий величественно. — И вот еще. Это принадлежало моему мужу. Она протянула Эйвери трость. Она была сделана из темного дерева, с тяжелым набалдашником в виде головы льва. На седьмой день они провели генеральную репетицию в костюмах. Когда Ньют надел плащ и взял трость, Эйвери на мгновение потеряла дар речи. Его хромота, которая раньше казалась изъяном, внезапно стала ключом к образу. Опираясь на трость, он выглядел как истинный байронический герой — загадочный, опасный, бесконечно одинокий и глубоко страдающий. — Ну... как я тебе? — Ньют неловко поправил цилиндр, глядя на свое отражение в мутном куске зеркала. Эйвери подошла к нему почти вплотную. Она бережно расправила складки его плаща, чувствуя, как от него исходит тепло. — Ты... ты настоящий Онегин. Я смотрю на тебя и забываю, что мы на Острове. Кажется, что за дверью не джунгли, а заснеженный сад. — Трость — отличная штука, — заметил Ньют, пробуя её вес. — С ней я чувствую себя... устойчивее. Будто у меня есть точка опоры, которой не было раньше. — Она тебе идет, — прошептала Эйвери. Они стояли в полумраке домика. До конкурса оставались считанные часы. Снаружи слышался шум прибоя и далекие крики участников, готовящих свои площадки. Но здесь, внутри, время замерло. Эйвери видела перед собой не просто напарника, а человека, который за эту неделю стал ей ближе, чем кто-либо другой. А Ньют... Ньют смотрел на неё, и в его взгляде больше не было холода Онегина. Там было что-то гораздо более глубокое и тревожное. — Завтра покажем им, что такое настоящая драма? — спросил он, слегка сжимая её ладонь. — Покажем, — ответила Эйвери. — Пусть горят факелы, у нас есть кое-что посильнее.