Беженец

      Удар.       Лишь один удар сердца.       Этого короткого мгновения достаточно, чтобы разделить всё на «до» и «после». Не только одну человеческую жизнь — жизнь целого города, региона, страны. Иногда — всего мира.       В магических хрониках такие моменты называют «точками невозврата». В них сходятся слишком многие события и слишком серьезные силы, чтобы реальность могла остаться прежней. В моей жизни такой момент настал 26 апреля 1986 года.       Я вернулся домой на пасхальные каникулы всего за день до этого. Дорога была длинной, холодной, с вечным запахом железа и сырости в вагонах. Я помню усталость, тяжесть в ногах и глупую радость от мысли, что ближайшие дни можно будет просто быть дома — без расписаний, без обязательств, без постоянного контроля. Я ещё не знал, что это был мой последний день в прежнем доме.       Утро 26 апреля ничем не отличалось от сотен других. Мир не подал ни единого знака. Ни дрожи земли, ни странного света, ни внезапного холода. Всё было слишком… обычным. И именно это делало происходящее позже таким невыносимо неправильным.       А потом в небе появились совы.       Сначала одна. Потом ещё. К полудню их стало так много, что на них начали обращать внимание даже магглы — слишком уж странным было это скопление птиц в городах, где совы обычно не водились. Они сидели на крышах, на фонарных столбах, на карнизах домов, тяжело дышали, расправляя крылья, и вновь взмывали в воздух, неся на лапах и клювах серые и бежевые конверты с гербами и печатями.       Министерство Магии СССР работало на пределе возможностей. Совиная почта шла без остановки — предупреждения, срочные приказы, экстренные сообщения, иногда даже обрывки информации, написанные впопыхах. Никто толком не понимал, что происходит, но все понимали: времени почти нет.       Я плохо помню, какая именно сова прилетела к нам. Чёрная? Серая? Крупная или наоборот, неприметная? Память стёрла всё лишнее.       Но я в совершенстве помню другое. Момент, когда шершавая, плотная бумага конверта коснулась моих пальцев. Это было странное чувство — будто прикоснулся не к письму, а к чему-то живому, холодному, чужому. Я открыл конверт, ещё не зная, что через одно-единственное мгновение моя жизнь окончательно перестанет быть прежней. Письмо внутри было коротким, сухим и до невозможности официальным: «Уважаемый Б. В. Глушко. В срочном порядке уведомляем Вас и членов Вашей семьи о необходимости немедленного оставления места проживания. В районе города Припять, вследствие радиоактивной аварии на Чернобыльской атомной электростанции, зафиксировано формирование очагов нестабильной магии и появление особо опасных магических существ. Радиоактивное излучение вызывает серьёзные помехи в работе магических артефактов, защитных чар и волшебных палочек. Через 24 часа нахождение в зоне будет представлять прямую угрозу жизни. Ровно в 13:40 по местному времени на городском железнодорожном вокзале Вас будут ожидать представители Министерства Магии для проведения эвакуации. Невыполнение предписаний расценивается как угроза Международному Статуту о секретности». Я перечитал письмо дважды. Потом — третий раз.       Слова не складывались в смысл. Чернобыль. Авария. Магические существа. Опасность.       Я не верил. Не мог поверить. И, что было хуже всего, не мог проверить. Маггловские новости говорили о каком-то пожаре, о технических неполадках, но всё это звучало слишком мелко, слишком незначительно по сравнению с тем, что было написано на бумаге у меня в руках. Папа заметил моё состояние сразу. Он ничего не спросил — просто подошёл. Его шаги были тяжёлыми и удивительно спокойными, глухо отдавались от ламината на кухне. Я молча протянул ему письмо.       Я видел, как меняется его лицо. Как строчки, которые для меня были просто страшными словами, для него складываются в цепочку выводов, решений и последствий.       Потом началась паника.       Отец будто напрочь забыл о работе, о графике, о привычной жизни. Его голос стал резким, отрывистым. Мне был отдан короткий приказ: собрать вещи. Только самое необходимое. Без вопросов. Уже в процессе я заметил, как он почти бегом вышел в подъезд. Спустя минуту во дворе завелась машина. Наша.       Не прошло и часа, как он вернулся — уже с мамой. Ссора началась прямо с порога. Я не помню слов. Ни одного. В памяти остались только интонации, жесты, ощущение, будто стены квартиры сжимаются.       Следующие недели прошли как в кошмаре. Толпы таких же, как мы. Чаще всего — полностью магические семьи, иногда смешанные, как наша. Очереди, временные лагеря, перроны, переполненные поезда. Ночи без сна, запах сырости, усталость, страх, который въедался под кожу.       После Пасхи, которую мы встретили уже под Варшавой, с нами связались иностранцы. По словам отца — представители Британского Министерства Магии, действующие по линии Международной Конфедерации волшебников. Я не понимал их язык, но за двое суток переговоров стало ясно одно:       Мы больше не возвращаемся.       Мы покидаем СССР       Первое перемещение через камин было тяжёлым — не телом, а головой. Когда мы вышли по другую сторону, мы уже были в чужом доме. Позже я узнал, что это где-то в Шотландии.       Дом был старым, с дырками в потолке и без стёкол в оконных рамах, промозглым. Но его предоставили нам бесплатно. Просто так. Только нашей семье, без нужды делить его с кем то ещё.       И тогда я впервые понял: тот удар сердца, случившийся 26 апреля, всё ещё продолжается. Продолжается в этом доме и в моей собственной голове.       Продолжается даже сейчас, отбиваясь эхом в ушах, в момент когда в моих руках уже не шершавая бумага конверта или письмо с чернилами вылитыми в страшные слова. Сейчас на их месте была почти такая же на ощупь книга. Учебник по английскому языку, который каждый день находится в моих руках часами напролёт. Я вчитываюсь в строки на страницах этой книжки, понимая что по другому стану изгоем здесь — в Британии.       Мой папа, который знает английский на разговорном уровне много раз повторял, что в сентябре я попаду в новую школу полную местных детей, и именно потому я обязан освоить язык. Этот простой приказ, кое как граничащий с заботливой просьбой, врезался не в мозг. Он врезался в саму душу, заставляя совесть поедать меня заживо каждый момент, когда я просиживаю штаны впустую, вместо того чтобы учиться, пока родители почти без выходных работают здесь, лишь бы обеспечить меня хотя бы базовыми вещами и удобствами.       Сейчас третье августа. До моего похода в школу остается меньше месяца, но у меня досих пор нет ничего, что нужно. Ни школьной формы, ни посоха(ведь мой старый, берёзовый, так и остался дома. Он перестал работать прямо перед нашим выездом на вокзал), ни даже учебников, за исключением моих русско-английских словарей. Это... Бесит что-ли? Не знаю, если честно. Если честно, то бесит абсолютно всё. Бесит, что меня посреди семестра вырвали из школы и увезли за тысячи километров. Хотя что там из школы — меня из дому выдернули. Бесит, что я не могу связаться с Сашей, Назаром или другими своими друзьями, потому что часть из них так и осталась в Союзе, а часть как и я уехали, но никто не знает куда. Бесит, что я не могу спокойно выйти погулять, из-за постоянной нужды ожидать сову или сопровождающего из этого Хогвартса. Но больше всего меня бесит моя собственная память — обычно отличная, моя сильная черта, которая после апреля сбоит на регулярной основе. Я не помню почти ничего, что произошло с момента открытия конверта, еще и запомнить английский тяжело. Слова, грамматика, произношение — личный ад который я переживаю в свои двенадцать.       От чего то даже смешно внутри. Возможно от того, что после жесткой субординации и дисциплины в Колдовстворце я называю адом сидение дома с книжкой в руках, а не очередное занятие по травоведению, во время которого мы то и дело искали растения и в лесах, и в горах, и иногда даже под землёй.       Звук стука в двери. От неожиданности трёх ударов по дереву, отделявшему меня от внешнего мира, я не то что забыл про свои размышления и терзания — я дернулся, почти подпрыгнув. В ушах звучит пульс. Не тот самый, апрельский стук, а многочисленный и свежий. Ещё живой.       Я пошел к двери. Аккуратно и не спеша, чтобы доски под ногами не скрипели точь в точь как плачь ребёнка. Потянулся к дверной ручке, понимая что попросту не дотянусь к глазку чтобы проверить кто там. Резкое, но уже спокойное движение впустило летний тёплый ветерок в дом. На пороге стоял мужчина. Вроде.       Чуть ниже меня ростом человек, с уже выступившими на лице морщинами и сединой проступающей на висках сквозь густые и аккуратные черные волосы. Он увидев меня улыбнулся и самим лишь своим высоким голосом удивил меня ещё раз. — Добрый день. Мистер Глуко? – Я кивнул. Банально уже привык к тому, что моя довольно простая фамилия здесь была чем то на подобии призыва к самому лучшему каверканию. – Рад познакомиться. Я Филиус Флитвик — преподаватель Заклинаний в школе магии и волшебства Хогвартс, и по совместительству декан Когтеврана. — Приятно познакомиться.. с вами — Пусть я и понял что он сказал почти со стопроцентной точностью, когда настала очередь мне говорить на их языке, слова будто вылетели из головы. Подбирать их, тем более без заминок стало невыполнимой задачей. — По какому.. Эм.. Поводу? Почему вы здесь?       Смотря в его глаза, я сам того не осознавая жестом пригласил его вовнутрь дома, в гостинную. — Благодарю. — Он со всё той же улыбкой на лице слегка кивнул и прошел в гостинную. К моему удивлению доски, которые под моими шагами раздирали своим звуком душу, хранили гробовую тишину под ногами профессора. — Как Вы уже знаете, этот учебный год вы начнете в новой для вас школе. И вот тут уже возникают сложности. — Какие сложности, профессор? — Вспоминая все бюрократические пытки связанные с переездом, я почувствовал как по спине начинают пробегать мурашки. — В основном проблемы связаны с различиями систем обучения. Возможно вы не в курсе таких мелочей, но в Хогвартсе, в отличии от Колдовстворца, есть четыре факультета, на которые студенты попадают с помощью распределения на первом курсе. — Он сделал короткую паузу, чтобы дать мне осмыслить его слова. — Но так как вы поступаете сразу на второй курс, могут возникнуть трудности. Вот скажите, мальчик мой, вы не против если первого сентября, во время распределения, вы будете вместе с первокурсниками? Всего лишь короткий момент, чтобы распределить вас без лишнего шума и гама. — Я.. Ну.. Эм... — Подбирать слова становилось всё сложнее и сложнее, тем более выставлять их в предложении в правильном порядке. — Вы понимаете. Ну.. Я не не согласен. Если нужно, то так. — Прекрасно, одним вопросом меньше. — Как будто не замечая моей не очень правильной речи отрезал Флитвик. — Сэр... — Я робко спросил, и сразу же начал подбирать слова. — Что такое, мистер Глуко? — Глушко, сэр. Это касается моего имени. — Я слушаю вас. — Он пытался сохранять дружелюбие на лице, но при этом я заметил легкие следы удивления где то в глубине взгляда. — Можно ли как то в школьных.. А.. Документах. Или как оно.. Вобщем можно ли другое имя? — Подобрать все слова правильно, а что важнее не забыть их, оказалось проблемой. — Чтобы никто из.. Студенты. Ну.. Не знал настоящего. — К чему вам это? — Маска дружелюбия постепенно сползала с лица, оголяя удивление и какую то.. Тревогу что ли? — Понимаете... Дома всё было нормально. Тут.. Почему то все правильно не говорят. Не могут, наверное. — Я замолчал, жестикулируя руками, в надежде как нибудь понятно объяснить свою мысль. — Думаю, если оставить моё реальное имя, я быть могу изгоем. Лишним.       Флитвик молчал. В его глазах было видно понимание, пусть он и старался не фокусировать взгляд на мне. Я не понимал откуда оно, и уже готов к отказу. Наверное готов. — Я понимаю вас, мой мальчик. Я сам пережил такое из-за своей внешности. Как вы уже заметили, я не совсем обычный волшебник. В моём роду были гоблины, чьи гены и сделали меня таким маленьким. В глазах глупых людей это и вовсе делало меня неполноценным, но я смог выбить себе место в этом мире. — Он кое как положил руку мне на ногу, сидя рядом на диване. Без попыток понимал, что до плеча не достанет сидя. — Я, в свои годы учёбы, был чемпионом по дуэлям. Я заслужил себе уважение своим талантом к магии и настойчивостью, которая медленно и постепенно довела меня до поста преподавателя довольно важной дисциплины, а позже и посадила на место декана факультета. — Но профессор Флитвик, я это не Вы. Я без волшебников в семье, без какого то сильного опыта или таланта. У меня даже палочки нет больше, после того происшествия. – на последних словах мой голос начал подрагивать. – Я смогу найти в себе настойчивость, честно, обещаю вам. Только на это время.. необходимо. Если я буду чужим с самого начала, то мне страшно.. Вдруг время не хватит?       Тишина. Напряженная, наполненная страхами и пониманием тишина заполнила, кажется, весь дом. — Я.. Я попытаюсь поспособствовать решению этого вопроса, чтобы вам было комфортно учиться в Хогвартсе. — Прогнал, словно какого то монстра, эту тишину Флитвик своим высоким, почти писклявым голосочком. — Но не могли бы вы обьяснить, почему у вас нет палочки? Как вы учились в прошлой школе? — В Колдовстворце мы.. Ну.. Не имеем палочек. — Кое как подавляя в себе ощущение радости от согласия Флитвика, сказал я. Искренний интерес в его глазах, последовавший за моими последними словами, будто плоскогубцами доставал из меня обьяснения. — У нас обычно творили колдовство руками или.. Как их.. Жезлами? Не уверен. Возможно, посохами? В день аварии мой посох вышел из строя, прямо перед эвакуацией. Пришлось оставить там, у сотрудников Министерства. — Мистер Глушко, а не могли бы вы.. – Ранее открытый и дружелюбный профессор в миг стал более робким, будто его просьба заставляла стесняться. — после приезда в Хогвартс продемонстрировать мне это колдовство? Без палочки, я имею ввиду.       Я чуть улыбнулся. Напряжение начало падать и в атмосфере вокруг нас, и внутри меня. Захотелось немного подшутить. — Если вы сможете мне помочь в вопросе имени, я с удовольствием продемонстрирую вам своё колдовство, профессор.       С моих уст сорвался легкий смешок, но лицо собеседника было серьёзным. Он видимо не смог понять юмора, но уточнять сейчас не хотелось. Мало ли, вдруг реально поможет.       Скрип дверей отвлек внимание на себя. Папа пришел домой. С работы. Его тяжелые, уставшие шаги разносились эхом по дому. Мы молчали, и во время молчания я видел как Флитвик уже со спокойным выражением лица сидел и смотрел то на меня, то на дверной проем с прихожей.       Папа появился в дверном проёме гостиной не сразу — сначала шаги, потом тень, и только после этого он сам. Он остановился, увидев Флитвика, и на секунду в доме стало особенно тихо. Не неловко — настороженно. Взгляд у отца был цепкий, уставший, слишком взрослый для неожиданностей. Он не спросил, кто это. Сначала посмотрел на меня. Долго. Так, будто проверял, всё ли со мной в порядке, и только потом перевёл взгляд на гостя.       Флитвик поднялся с дивана, вежливо, без резких движений, и представился. Коротко. По-деловому. Назвал имя, должность, школу. Я видел, как папа кивает — сначала на автомате, потом осознанно, в момент когда смысл слов доходит. Они обменялись ещё парой фраз, аккуратных, осторожных, как люди, которые пока не решили, можно ли друг другу доверять. А потом отец, беря отаетственность с моих плечей на свои, снова посмотрел на меня и, уже мягче, но без вариантов, сказал, чтобы я шёл к себе. Отдохнул. Почитал. Мы, мол, с профессором немного поговорим.       Я не стал спорить. Просто поднялся и ушёл, стараясь не скрипеть половицами. В своей комнате я сел на кровать, прижав к себе потрёпанный словарь, и прислушался. Голоса за стеной были приглушёнными — совсем не такими как дома, разобрать слова не получалось — только интонации. Иногда голос отца становился жёстче, иногда тише. Иногда звучал высокий, спокойный голос Флитвика. О чём они говорили я не знал. Мог лишь догадываться, перечисляя про себя все варианты: О документах? Обо мне? О палочке? О прошлом, которое я так хотел оставить за дверью? Или о будущем, которое уже совсем скоро будет стучаться в эту дверь? Я сидел и ждал, понимая, что прямо сейчас решается что-то важное. Столь важное, что мне лично не обязательно быть там. Можно довериться папе.