Подснежник (возрождение и надежда)

Машинный писк и влажная прохлада на коже — первое, что его встречает. Он не задыхается, но лёгкие будто распирает что-то инородное. Глаза не открываются. В теле не отзывается ни один мускул — и когда то, что удерживало его в вертикальном положении, исчезает, не срабатывает даже рефлекс: он падает. Человеческие руки — как подсказывает разум — ловят его. Приземление оказывается не совсем мягким, и удар о грудную клетку провоцирует неконтролируемый кашель, изо рта и носа начинает вытекать густая, отдающая металлом жидкость. Когда она покидает тело, Иван — точно, вот как звучит его имя, — делает свой первый слабый вдох. Он болезненный, царапающий и непривычный, и по сравнению с этим ощущением воздуха в груди прежнее ощущение заполненности кажется почти приятным. Но долго терпеть не приходится — так и не раскрыв глаза, Иван теряет сознание.

***

Несколько раз он приходит в себя. Не полностью — на уровне ощущений. Вокруг звуки: писк, шорох, голоса. Кажется, Иван дремлет, находясь одновременно в сознании и сне. Иногда руки касается тепло. Как-то он ненадолго приоткрывает глаза, их режет — остро не хватает влаги, — но всё равно удаётся разобрать светлый потолок. Незнакомый. Бывает, то же тепло касается лба, щёк, струится по волосам. Иногда Иван забывает, кто он, а ещё до сих пор не понимает, где находится. Но с приходом этого тепла внутри всё успокаивается и всё, что в нём остаётся — желание прижаться ближе. Только вот тело не слушается. Проснувшись в очередной раз, Иван видит тот же потолок, и веки теперь легче. Тело всё ещё не ощущается как следует, но мозг соображает лучше. Как минимум, присутствует понимание того, кто он, и сохранена способность размышлять, что уже кажется прогрессом. В голове зарождается первый осознанный вопрос. Он что, жив? Воспоминания о холодном дожде и высокой сцене затапливают голову, и Иван не понимает, как мог забыть прилипающую к коже одежду, раскаты грома, голос Тилля. Прохладу его губ на губах Ивана — боже, даже забыл, как годами об этом мечтал, — мягкость кожи и точка пульса под напряжёнными пальцами. Иван помнит, как ровно билось сердце, дрогнувшее только под конец из-за боли, страха и сожалений. Боль, если только она не исходила от Тилля, всегда была ему ненавистна, страх смерти вырастил из него прекрасного, послушного питомца, а сожаления исходили от невозможности продолжать быть рядом. Молчавшее до этого тело заныло при воспоминании о выстрелах. Три полученных подряд удара, каждый из которых пытался сбить Ивана с ног своей силой. Но он выстоял. Третья пуля ощущалась концом, точкой в тексте его жизни, и на секунду Иваном овладел панический страх — он не хотел умирать. Когда кровь запузырилась в лёгких, заполнила рот и стекла по подбородку, это так, так сильно напугало его. Но лицо Тилля напротив, смирившееся, с закрытыми глазами (потому что мир не настолько добр, чтобы позволить Ивану умереть, глядя в глаза своего смысла), его послушная шея в руках... Иван ведь умирал не просто так. И понимание этого моментально успокоило. Даже если бы его вновь и вновь возвращало в прошлое, он без колебаний раз за разом приводил свой план в действие ради того, кто делал его живым. Тилль был для Ивана всем — жизнь без него банально лишена смысла. Потому и выход был только один. Проигрыш. Иван помнит, как тело парализовало от шока и начала накатывать слабость, помнит, как тупая боль разлилась по жалко упавшему телу. Вода насквозь пропитала одежду, было холодно — только собственная кровь иронично согревала его в местах, где окрашивала ткань. Но тогда это казалось таким далёким, происходило будто и не с ним. Сознание угасало с уверенностью умирающего. И Иван больше не боялся. Ведь Тилль будет жить, обязательно справится и продолжит гореть и светить, как делал это всегда. Тилль... Тилль выглядит иначе. Волосы короче, но глаза всё такие же яркие, хоть и с неизменным сопровождением тёмного под ними. Он и не он одновременно, и Иван слабо моргает, пытаясь осмыслить происходящее. Прошлое затянуло его, так что расплывчатый силуэт у кровати не сразу собирается во что-то чёткое. В Тилля. Удерживать внимание — задача неожиданно сложная, Иван совсем растерялся. А ещё тот факт, что он вроде как умер... Размышления со скрипом пытаются прийти к хоть какому-то выводу. Раньше люди верили в так называемого Бога. В разных богов. Иван читал о местах, в которых оказываешься после смерти. Быть может, это одно из них? А Тилль перед ним видение, или, может, он тоже умер там, в будущем? Да, точно, будущее. Вот что казалось таким неправильным — Тилль выглядел старше. Предположение отметается. Ещё в детстве, вникая в прочитанное, Иван пришёл к выводу, что люди сами выдумали всё ради своего успокоения. Чтобы умирать было не так страшно, а жизнь имела больше смысла. Так что, скорее всего, его тело всё ещё на сцене, а мозг проживает свои последние секунды, придумывая успокаивающие образы. Как мило с его стороны. Иван пытается сфокусироваться на лице Тилля, раз уж ему столь любезно предоставляют такую возможность. Попытка заканчивается плывущим пространством и сгущающейся темнотой. Кажется, он слышит хрип, напоминающий его имя, но сил бороться больше нет. Видимо, на этом всё закончится.

***

Он снова открывает глаза. Значит, правда выжил? Но как? Человек не знаком с ощущением приближающейся смерти, но стоит почувствовать её дыхание на затылке — спутать невозможно. Иван чувствовал отчётливо. Так почему? Обозначить эмоции никогда не было простой задачей. Что сейчас внутри? Радость? Облегчение? Не похоже. Разочарование? Может быть, самую малость. На самом деле, единственное явное — усталость. Иван решает, что размышления о своих чувствах ни к чему не приведут, так что откладывает их в дальний ящик и решает сконцентрироваться на происходящем. Он не один. Человек рядом незнаком. Разочарованно Иван думает, что в прошлый раз рядом был он же, а Тилля дорисовал сам. С другой стороны, даже если бы хотел, Тилля бы не смог спутать ни с кем. Может ли быть, что всё-таки… Иван пытается произнести имя, но выходит что-то непонятное. Кажется, с ним говорят, но ему всё равно. Вторая попытка тоже оказывается неудачной, но на третий раз получается. — Тилль? Получилось совсем тихо, и Ивану хотелось добавить ещё и «здесь?», но для начала неплохо. По какой-то причине он едва мог говорить. Честно сказать, у Ивана только вопросы. И ни одного ответа. Больше всего его волнует одно. — Ох, я… Да! Тилль. Сейчас позову его, не перенапрягайся только. Здесь. Тилль здесь. Живой. С хлопком двери уходят все звуки, если не считать писк монитора, отображающего сердцебиение. Наконец, представляется возможность оглядеться — медицинская палата, но отличается от привычной. Казалась более… человеческой, вероятно? Как если бы в этом месте не было ничего от сегейнов. О. База повстанцев? Вот где он, должно быть. И Тилль тоже. Этот человек ведь сказал, что позовёт его? Значит, Тилль здесь. Более того, скоро придёт прямо сюда. Иван хочет вернуться на несколько минут назад и закрыть себе рот. Потому что ровно настолько, насколько он нуждается в том, чтобы увидеть Тилля — убедиться, что тот цел, жив и здоров, настолько же хочет исчезнуть, чтобы им никогда больше не пришлось встречаться. Может, притвориться спящим? Звучит не так плохо. Кивнув самому себе, Иван прикрывает глаза и старается расслабиться. Задача крайне простая, потому что тело сейчас в принципе не способно на напряжение. Только вот план изначально был обречён на провал, потому что стоит Ивану услышать знакомые шаги, взгляд естественным образом устремляется к двери. Тилль. Оба замирают. Иван бродит по всему его телу. И да, Тилль точно выглядит старше, он не сошёл с ума. Иван никогда не видел такого здорового цвета лица. Тело больше не тощее, кажется, он даже стал выше, но лёжа в кровати сказать сложно. Из-под воротника водолазки выглядывают шрамы, имя отсутствует. Тилль неловко спотыкается, делая первый шаг, и Иван инстинктивно готовится к удару или крику, но на расстоянии вытянутой руки тот просто замирает. Кулаки сжаты, плечи напряжены, а губы поджаты. Иван с удивлением понимает, что не может разобрать его эмоции. Он глупо моргает, наблюдая, как глаза Тилля начинают сиять от слёз. Тилль всегда был эмоциональным. Вероятно, эта черта — одна из причин, по которым Иван был так одержим. Эмоциональность заставляла его рыдать из-за многих вещей: обиды, вкусной еды или страха, когда Мизи рассказывала свои жуткие истории, Тилль плакал, слушая особенно красивую песню и когда ему было больно. Бывало, слёзы лились из-за гнева (чаще всего был замешан Иван). Словом, они абсолютно не помогают в распознавании эмоций. — Тилль? В этот раз выходит не так жалко. Всё ещё слабо, но разборчиво. Рука Тилля вздрагивает и тянется в его сторону, Иван наблюдает с любопытством. Смотрит, как она останавливается в нескольких сантиметрах от его лица и отступает. Иван снова переводит взгляд на глаза и теперь видит, что слёзы вызваны страхом. Тилль делал такое лицо, когда был в ужасе. Уголок губ дёргается сам по себе. — Не… — Иван прочищает сухое горло. — Не надо. Не заставляй себя. Иван понятия не имеет, что Тилль хочет сделать или о чём сейчас думает, но это явно приносит боль, так что своими словами Иван пытается проявить несвойственную доброту, но в ответ лицо Тилля только больше кривится. Он закрывает его руками и всхлипывает, но уже через секунду начинает яростно вытирать слёзы и бросается вперёд. К нему. Тилль обнимает его так крепко, что у Ивана, кажется, хрустит шея и зажимается нерв между лопатками. Он смотрит на Тилля в ужасе, видя только висок и ухо с отсутствующим куском хряща. Выглядит забавно. Сколько вообще прошло времени? И сколько он теперь не знает о Тилле? Иван пытается поднять руку, чтобы прикоснуться к пострадавшему неизвестно отчего уху, но всё, что удаётся сделать — немного её приподнять. Вцепившийся в него Тилль тем временем пугающе молчалив и, кажется, даже не дышит как следует, вздрагивает только иногда плечами. Такой жалкий. Ткань на собственном плече становится мокрой, и Иван поднимает взгляд в потолок. Он так устал. Всё происходящее не ощущается реальностью. Иван почему-то жив, Тилль стал старше, обнимает его (это ведь впервые, когда обнимают его, а не он? Иван бы точно запомнил) и рыдает. Тело не слушается, мысли ворочаются с таким трудом, будто имеют вес. Он не понимает ровным счётом ничего, и, кажется, исчерпал себя, потому что по краям начинает сгущаться тьма. Последнее, что Иван слышит — жалобный всхлип у самого уха.