Подснежник (возрождение и надежда)

Кто-то бежит. Топот становится всё ближе, и когда Иван оборачивается, в него на полном ходу врезаются. Руки сами ловят маленькое тело, спасая от болезненного приземления на пол. Сан смеётся, ничуть не испуганный, изворачивается, а потом вдруг замирает и испуганно ойкает. Иван секунду рассматривает красные пятна на детском лице, замечает перемазанные ладони и только после этого переводит взгляд на себя.  Что ж, похоже, с новой одеждой придётся попрощаться — белая водолазка с недавней поставки теперь украшена отпечатками рук. Ну, пойдёт на тряпки, значит. Или можно будет надеть её в случае, если захочется присоединиться к творческим урокам Тилля в качестве ученика. Иван смотрит на мальчика — интересно, всё ярче проявляющаяся любовь к рисованию связана с тем, что он создан с использованием ДНК Тилля? — Я, — Сан поджимает губы, запинаясь. — Я не хотел, правда…  — Ничего страшного, если не хотел, — Иван приседает на корточки и большим пальцем стирает капли с щёк. — Главное, все целы. Целы же?  Сан счастливо улыбается, бодро кивая головой. И вприпрыжку убегает после того, как Иван успокаивающе хлопает его по макушке.  Выпрямившись, Иван видит на полу оставшиеся следы краски. Если не убрать сейчас, их разнесут, и потом придётся оттирать весь коридор. Причём ему же — Тилль ушёл рано утром вместе с Исааком и Дьюи. Подключить бы к уборке виновника, только вот Сан уже радостно ускакал в неизвестном направлении. Интересно, влетит ли в кого-нибудь ещё?  Вздохнув, Иван отправляется за шваброй. Когда с уборкой покончено, Сан появляется снова (как подозрительно удобно, однако, выбрал время) и настойчиво ведёт Ивана за собой — хочет похвастаться результатами росписи. Тилль недавно начал пробовать самостоятельно делать краски и первыми пробами — красной и жёлтой — поделился с Саном, потому что во время процесса замешивания добытых из глины пигментов с желтком, мальчик сидел рядом и наблюдал, задавая много-много вопросов и восторгаясь.  И теперь на стене учебно-игровой комнаты красуется костёр. Довольно простенький, кривой, но приятно дополняющий пространство. — Ого, а неплохо, — Иван приподнимает брови и подходит ближе. — Почему костёр?  — Зимой на улице холодно, и Тилль совсем не играет на гитаре, — расстроенно объясняет Сан. — Может быть, он захочет поиграть здесь!  — О, — губы тянутся в знающей улыбке. — Так ведь зима почти закончилась.  — Но ведь потом будет другая. А костёр уже есть.  Голос Сана полон уверенности, и Иван думает, каково это — расти, зная, что увидишь следующую зиму. — Скажу по секрету: Тилль скоро собирается для нас играть. Ещё планируется небольшой сюрприз. — Правда?!  Он важно кивает, заставляя детские глаза светиться от восторга.  Иван и сам не может дождаться. 

***

К комнате он возвращается только спустя пару часов и порядком вымотанный — в детскую вбежали остальные и окружили просьбами поиграть. Долго Иван не думал — всё равно надо было как-то скоротать время до возвращения Тилля. И вот уже вечер, из-под двери виден пробивающийся свет. Тилль стоит к ней спиной и выкладывает содержимое рюкзака. Иван проводит рукой по волосам, убирая со лба пряди — надо бы подстричь, и подходит ближе, планируя накинуться и сжать. Может, вообще запрыгнуть сверху?  Но, видимо, почувствовав его намерения, Тилль оборачивается. И сразу неестественно замирает. На изначально расслабленном лице быстро проступает плохо скрываемый ужас. Тилль пятится от него, едва дыша. В собственное тело начинает втекать чужая паника, и Иван не может определиться — подойти или отступить. — Тилль? — пробует он настороженно.  Сорвавшись с места, Тилль оказывается рядом и с такой силой вцепляется в воротник, что Ивану становится тяжело дышать из-за упирающегося в трахею кулака. Зрачки почти полностью поглотили бирюзу, а руки дрожат. Кажется, Тилль вот-вот грохнется в обморок. Иван теряется, но хочет как-то заземлить его, поэтому осторожно заводит руку за спину и, как ему кажется, успокаивающе кладёт ладонь на затылок. Но Тилль только вздрагивает, зажмуривается и с такой силой отшвыривает Ивана в стену, что звенят кости. Тело растерянно сползает по стене. Сидя на полу, он смотрит, как Тилль резко отворачивается, падает на колени со звуком, от которого Иван морщится (он обязательно вылижет каждый будущий синяк), и рвёт.  Всё в Тилле кричит о том, чтобы к нему не прикасались. Поэтому, несмотря на то, как сильно хочется его сейчас схватить и рассмотреть, чтобы попытаться разобраться в происходящем, Иван заставляет себя оставаться на месте. Комнату наполняют хрипы и тяжёлое дыхание, слабый запах рвоты щекочет нос.  Что же, Иван щедро подарил ему несколько секунд уединения. Поднявшись, он медленно подходит ближе и намеренно делает шаги громче. — Сними, — хрипит Тилль, и Иван видит, как тот сжимает своё горло, впиваясь в кожу ногтями, — это. Ах. Картина начинает складываться, когда Иван оглядывает себя — одетого в покрытое красными пятнами белое. Вот в чём дело. Цвет, конечно, неестественный, слишком яркий, чтобы можно было спутать с кровью, но не в случае больного разума Тилля, о котором теперь известно немного больше.   Ивану и правда удалось его травмировать, да?  Он стягивает водолазку и чувствует, как больное удовлетворение и нотка сожаления смешиваются в один клубок. Ему не нравится видеть Тилля таким. Причинять боль — всё ещё да, но боль не такого типа, не действующую так разрушительно.  В прошлом он считал себя лучше Суа. Потому что Иван недостаточно важен, а значит, Тилль справится. Тогда он был уверен, что не станет незаживающей язвой на сердце, не помешает ему жить и бороться. Или, может, делал вид. Возможно, тёмный эгоизм и желание остаться травмой, внутреннее понимание того, что он останется травмой, которую Тилль никогда не залечит, тоже толкали Ивана вперёд. Надеялся ведь в тайне, что Тилль не забудет его. Вот только реальность превзошла все ожидания. Осторожно присев рядом, Иван протягивает испорченную одежду в качестве подношения и прикладывает ко рту Тилля. А сам пытается совладать с собственным — вот ведь, никак не удаётся подавить улыбку, аж щёки сводит.  Тилль слабо хватает ткань и вытирает губы. Голова его всё ещё опущена, дыхание тяжёлое. — Если так хотел, чтобы я разделся, мог сказать сразу, — шепчет Иван ему на ухо. И смеётся, когда в грудь слабо прилетает кулак. Тилль, наконец, смотрит, и Иван с облегчением осматривает ожившее лицо. Не то чтобы он видел его с момента, как Тилль отвернулся, но тот был настолько им изучен, что видеть и не было необходимости — Иван прекрасно мог визуализировать его пустое, измученное выражение в своём существующим только лишь для Тилля воображении.  — Заткнись, — он выдыхает, голос скребёт горло. — И иди оденься, холодно.  — Ах, Тилль, определись, хочешь ли ты меня раздетого или одетого.  Тилль хрипло смеётся. — Я хочу тебя любого, Иван. Даже такого жуткого, искренне наслаждающегося тем, как я рассыпаюсь.  Ох. От неожиданности тело замирает — Тилль редко прямо указывает на эту его сторону. Хотя, кажется, всегда видел и понимал — более того, принимал. Иван резко наклоняется, не в силах жить ни секунды больше без ощущения этих губ на своих, но тут ладонь больно шлёпает его по всему лицу, отталкивая.  — Меня буквально только что вырвало. Даже для такого урода как ты, это слишком.  Договорив, Тилль кашляет.  — Если я не поцелую тебя прямо сейчас, то умру. Пожалуйста, Тилль, пожалуйста, пожалуйста!  Лицо Тилля морщится в отвращении.  — Ни за что, чёрт возьми, и это не обсуждается. 

***

— Тебе лучше?  Чашка душистого чая опускается на стол с тихим стуком. Иван заварить его любимый набор успокаивающих трав, которым Тилль обычно угощал других. Он целует его в висок, поворачивает лицо к себе и целует губы. Тилль мычит, недовольный из-за того, что его отрывают от рисования, но на поцелуй отвечает — наконец-то Иван чувствует его вкус, его запах — и даже начинает ощущаться менее напряжённым. После того, как Тилль пришёл в себя и убрал содержимое своего желудка с пола с помощью всё той же многострадальной водолазки (и выбросил её. Какое расточительство в их ситуации), прошло какое-то время. Было видно, что ему хотелось побыть наедине с собой, так что Иван решил прогуляться до детских спален и немного поразвлекал себя и маленькие копии сочинёнными на ходу историями.   И вот сейчас Иван вернулся, застав Тилля за столом в максимально скрюченной позе — он рисовал.  Пододвинув стул, Иван садится позади и, заглядывает через плечо, как ему всегда нравилось. На бумаге раскинулся знакомый искусственный луг, такие же искусственные цветы и небо. Немного удивляет, как Тилль продолжает находить успокоение в тех пейзажах. Для Ивана прошло куда меньше времени с той жизни, но для Тилля это уже достаточно старые воспоминания. Как-то даже был разговор, когда Иван впервые увидел наброски Анакта, во время которого Тилль признался, что эти виды утешают его — как привычка. Детство и юность, какими бы мучительными они не были под опекой Урака, прошли там. Пусть и невольным, Сад был для них домом. Сейчас он был ещё и людьми. Суа, Мизи, маленький Тилл и маленький Иван, а также другие ребята — все остались там. Только в Анакте они были живы и только там были вместе. Да, существуя в Саду, большую часть времени они не были счастливы и не имели над собой контроля. Тем не менее, никто не лишался жизни (за исключением редких несчастных случаев) и не приносил жертвы. Тилль не убивал Акорна, а Суа и Иван себя, Мизи была с ними.  Вот почему было так сложно перестать возвращаться к этим образам. В каком-то смысле Тилль до сих пор оставался пленником Анакта. И когда настоящее давило, старые оковы дарили покой.  Вырвавшись из мыслей, Иван окидывает взглядом новые ссадины на шее — неглубокие, и всё же. Он целует каждую отметину от ногтей и прижимается носом к затылку, глубоко вдыхая. Глаза закрываются, лёгкие привычно наполняются расслабляющим тело запахом. — Ты как пёс, — фыркает Тилль. Он делает несколько глотков чая, откладывая уголь в сторону. Взгляд Ивана цепляется за подпрыгивающий в такт глоткам кадык, ласкает шрамы, новые корочки и ключицы, едва выглядывающие из-за ворота.  — И да, мне стало лучше, спасибо. За чай и... Не знаю. Ощущаю себя как-то неловко. Наверное, стоит извиниться за то, что швырнул тебя в стену?..  Иван прыскает, глядя на очаровательно покрасневшие кончики ушей.  — Не переживай об этом, мне даже понравилось. Когда ты демонстрируешь свою силу это... довольно волнующе.  Лицо Тилля не выражает никаких эмоций.  — Забудь всё, что я сказал, никаких извинений ты не заслуживаешь.  Удовлетворение поселяется в груди Ивана, когда он слышит, что голос становится мягче — чай помог немного успокоить горло. Он позаботился о Тилле.  Чуть придвинувшись, Иван устраивается так, чтобы грудь плотно прилегала к спине, а бёдра обхватывали бёдра. Тилль бросает взгляд через плечо, но не возмущается — наоборот, использует Ивана как спинку, садясь удобнее. Мирно и лениво. Усталость дня стекает на тело, лоб оказывается прижатым к плечу. Ткань раздражает, так что Иван приподнимается и оттягивает её в сторону. Наверняка с другой она вонзается в шею, но Тилль, не возмущаясь, молча продолжает шуршать углём, пока Иван руками скользит по бокам к животу. Его пальцы всегда прохладные, и Тилль как всегда дёргается, когда они пробираются под кофту. Тепло. Мягко. Иван защипывает кожу, перекатывает, сминает в руках. Лбом скользит ближе к шее, потом целует её и утыкается мягко носом. Тилль.  — Мне нравится, как ты пахнешь, — признаётся, оставляя поцелуй за ухом. Кажется, Иван никогда не признавался в этом вслух. — Да что ты? Никогда бы не догадался. Ну, это грубо. Они продолжают сидеть так. Иногда раздаётся шелест страниц — когда Тилль переходит к другому сюжету. Руки бесцельно блуждают по телу — Иван часами мог так касаться, чтобы вбить в голову материальность, почувствовать Тилля в руках и осознать реальность. Потому что иногда его преследует пластиковое чувство, что всё вокруг ненастоящее. Потому что мир, который он знал, никогда не мог дать ему всё то, что Иван сейчас имеет.  Глаза уже закрыты, когда Тилль шевелится и потягивается с тихим стоном. Тело тяжёлое.  — Иван, иди в кровать. Ни за что он сейчас не поднимется. Ивану хорошо и тепло. Голова приклеена к изгибу тиллевой шеи.  — Я знаю, что ты не спишь. Эй, — просит Тилль, выбираясь из его рук. Вернее, пытаясь выбраться, потому что Иван не отпускает.  — Боже, — тяжёлый вздох. — Хорошо, понял. Я отнесу тебя, отпускай.  Чуть-чуть приоткрыв веки, Иван улыбается и держит Тилля в объятиях ещё немного. Тело обмякает без опоры, и Тилль вздыхает, пыхтит и ворчит, когда поднимает его, но всё равно доводит дело до конца. Иван счастливо кусает шею, когда его подносят к кровати.  Тилль грубо швыряет его на матрас. 

***

Следы на тёмной, влажной земле проявляются особенно ярко. Иван ступает ровно по отпечаткам подошв Тилля. Юна держит его за руку и подпрыгивает, когда приближается очередная лужа — справа сапоги Ивана полностью покрыты брызгами грязи.  Темнеет уже не так рано, и выбралась их компания чуть раньше обычного — к шести вечера — так что в дополнительном освещении смысла нет. В последнее время Иван редко выбирался на поверхность, потому что со сменой сезонов к нему всегда заявлялась слабость. И редкие вылазки прилично друг от друга отличались — сейчас он оглядывает первые наглые ростки, которых раньше не было. Пахнет корой и водой, листья плотной массой липнут к земле. Местами ещё лежит снег. В прошлой раз он покрывал собой всё.  — Эй, моя очередь, — ноет позади голос Муги.  — Ну даёшь, чего раньше молчала, что тоже хочешь? — смеётся Дьюи. — Я же спокойно могу нести сразу всех! Сначала слышится бодрое «оп», а после — довольный визг.  В куртке немного жарко, но уже через полчаса, когда начнёт темнеть, станет куда холоднее. Иван продолжает идти по следам Тилля, иногда поглядывая на него самого — слушающего болтающего Сана и изредка дополняющую его Виви. Руки всех троих сцеплены. — Сразу всех? А Ивана и дядю Исаака тоже поднимешь? — удивляется Муги.  — Конечно, — незамедлительно отвечает Дьюи. — Эй, Иван! Иван оглядывается, приподнимая брови. Дьюи манит его пальцем свободной руки — другая занята Муги, а на шее гордо восседает Юбин. — Это тело создано для рук другого мужчины, извини, — он улыбается, чувствуя, как на него злобно оглядывается идущий впереди Тилль.  — Жаль. Ну, тогда, — Дьюи бросает взгляд на идущего рядом Исаака, который сразу же напрягается. — Извините, детишки, минутку походите сами.  — Дьюи, нет.  Исаак ускоряет шаг, приближаясь к Ивану, но груда мышц позади него оказывается быстрее — в следующий момент их лидер с воплями цепляется за Дьюи, бегущего с ним на руках.  — Отпусти! Только попробуй свалить меня в грязь, идиотина, отпусти! Дьюи! Дьюи! Лидер Исаак или нет, Дьюи абсолютно всё равно. Ещё и дети подбадривают, восхищённо крича из-за лёгкости, с которой тот носится со взрослым мужчиной на руках.  Тилль улыбается, и Иван тоже начинает улыбаться.  — Иван, — зовёт Юна, дёргая его за руку, — а что значит «создан для рук другого мужчины»?  Улыбка резко сходит с лица Тилля, сменяясь убийственным взглядом.  Упс. 

***

Пять пар детских рук вооружены острыми камнями. У Ивана в руках такие же — в голову взбрело устроить урок по выживанию. Он показывает, как получить искру, объясняет механизм. Но, несмотря на его преподавательские способности, в этот раз ни у кого ничего не выходит. И дело не в возрасте — когда Тилль, Исаак и Дьюи присоединяются, у них тоже не получается.  В итоге все приходят к выводу, что это какой-то особый дар, и Иван разводит огонь в одиночку.  Они рассаживаются вокруг костра, по традиции у каждого в руках оказывается чашка горячего чая. Тилль проверяет настройку гитары, пламя мягко ласкает кожу. Иван думает, что хочет стать огнём — чтобы также волшебно освещать это лицо, мерцать в волосах и согревать. Из-за желания сжать Тилля в руках прямо сейчас подрагивают руки, но Тилль сосредоточен, взволнован запланированным и не очень оценит внезапный жест привязанности.  Иван оглядывается. Из младших чуть в сторонке сидит только Виви и как раз рядом — остальные облепили Дьюи и немного Исаака, потому что проводили с ними не так много времени. Иван смотрит на неё, молча пытаясь привлечь внимание. И Виви медленно отрывается от разглядывания Тилля — явно страдает по тем же причинам, что и Иван. Она чуть склоняет голову, спрашивая. Пунпоны на шапке забавно повторяют движение. Когда Иван хлопает себя по бёдрам, она подбирается ближе и позволяет посадить себя на колени. Он обнимает её двумя руками и кладёт подбородок на макушку.  — Не тяжело?  — Тепло.  Отлично.  Сделав глоток чая, Тилль оглядывает собравшихся, немного дольше задерживая взгляд на Иване (и Виви, да). Иван кивает, молча выражая поддержку — Тилль немного нервничает, и только он знает причину.  Начинается всё как обычно — Тилль прикрывает глаза и перебирает струны. Наблюдая за его пальцами, Иван тихо мычит мелодию, если знает неозвученный текст — какими-то песнями он поделился с собой сам, когда без спроса изучал содержимое стола Тилля, а какими-то с ним поделился уже Тилль. Несколько раз он просил Ивана спеть — объясняя звучание. Именно эти песни он сейчас тихо напевал, потому что знал как. Остальные же оставались загадкой — несмотря на знание текстов, соотнести их с инструментальной частью было сложно.  Гитара затихает. Тилль делает ещё несколько глотков.  — Хочу сегодня отойти от привычного, — начинает он, поглаживая корпус инструмента. — Сразу предупрежу — хорошего звучания не будет. Но я стараюсь вернуться к пению.  Кто-то вздыхает, кажется, Исаак. Но Иван не может заставить себя смотреть ни на кого другого.  — Голоса хватит только на одну песню. И мне бы очень хотелось передать её задуманное звучание, но, — Тилль пожимает плечами, — пока что до него остаётся много шагов. Более того, она даже не для акустики, но… В общем, постарайтесь насладиться.  Он смеётся, снова делая глоток, Иван не упускает ни одного движения — наклон корпуса вперёд, обхватывающие кружку пальцы, движение гортани и подрагивающие на ветру волосы. Все чувства обострены и настроены на Тилля. — Так, я разболтался, потому что потом будет тяжело напрягать связки, — перехватив гитару поудобнее, он прокашливается и делает вдох.  Какое-то время длится незнакомое вступление. А потом Тилль открывает рот и, несмотря на то, что голос тихий и переходит на шёпот там, где должен взрываться, Иван ощущает, как всё в нём наполняется жизнью. Он слышал его несколько раз за последний месяц, но чаще Тилль запирался и репетировал наедине с собой. Касающиеся его ушей слова ему не знакомы. Скрывал, значит.  Иван впитывает каждую букву. Каждый вдох, дрожание ресниц и судорожное сжатие гортани.  Иван впитывает чувства.  Приходится немного изменить положение рук, чтобы пальцами вцепиться в себя и не раздавить Виви. К сожалению, два плотных слоя ткани мешают причинить боль, и он не знает, как ещё себе помочь.  У ног — свежая трава. Я дышу твоим воздухом Я перечитываю тебя снова и снова  Глаза Тилля закрыты, но Иван уверен, что тот чувствует интенсивность направленного на него взгляда.   Пока не забыл — отчаянно обнимаю  Всё нормально, я знаю твоё холодное тепло  В итоге я понял всё  Лёгкие не работают. Он не может дышать.  Он не может дышать. Прикосновение заставляет Ивана очнуться и взглянуть вниз — Виви смотрит на него, протянув руку — пальцы касаются щеки. Лёгкие раскрываются, воздух стремительно проникает внутрь. Иван наклоняется, чтобы носом уткнуться в обёрнутый вокруг её шеи шарф — Тилль отдал его, когда они только вышли. Пахнет им. Запах успокаивает, расслабляя тело.  Вместе с его небольшой истерикой затихает и голос. Строчки перестают вонзаться в него кинжалами. Под конец Тилль уже слишком явно боролся с собой и последние слова шептал едва слышно. Иван всё равно уловил каждое. Треск костра и звуки леса — больше ничто не касается слуха. Иван продолжает вдыхать своё лекарство, устало прикрыв глаза. Что делали остальные, он не знал — только то, что все молчали.  И вдруг — глухой стук и бумажный шелест. Скользящий по поверхности карандаш.  — Что ты, — голос Исаака, — конечно, нет, Тилль.  Надо будет потом заглянуть в блокнот.  — Да, это совсем не было плохо, — добавляет непривычно тихо Дьюи. — Наоборот. И из-за этого так тяжело дать реакцию. И я очень рад, что ты возвращаешься к пению.  — Голос обязательно придёт обратно! — вскрикивает Юна.  Дальше Иван не слушает. Голоса сливаются в один неразборчивый ком, единственный различимый звук — звук пишущего карандаша.  Виви осторожно выпутывают из его рук. Приоткрыв глаза, он замечает, что стало совсем темно. Огонь догорает последние минуты своей жизни. Иван разглядывает высохшие капли грязи на сапогах и слушает, как другие собираются. Вскоре они уходят. Перед ним появляется пара ботинок. А потом и лицо — когда Тилль приседает. Но Иван видит его только на периферии, потому что не поднимает взгляд.  Грифель снова встречается с бумагой. Блокнот оказывается именно там, куда он смотрит.  «Было слишком?» «Ты в порядке?» На страницу падает капля. Тилль обхватывает его лицо и приподнимает, чтобы приблизиться и провести языком линию от щеки до глаза.  Иван моргает.  — Я становлюсь таким же отвратительным, как ты, — царапая горло, выдирает из себя Тилль.  — Не говори, — просит Иван и смотрит. На лице Тилля кривая улыбка, он выглядит измученно, но не в плохом смысле. Как усталость после хорошей тренировки. Блокнот снова оказывается в руке.  «Прогуляемся?» — Мне нужно немного восстановиться.  Тилль фыркает, но усаживается вплотную. Обнимает. И Иван цепляется за него, словно утопающий, жмётся губами к точке пульса на шее и вдыхает, вдыхает, дышит.  — Это та песня, о которой ты говорил? — спрашивает Иван, когда они неторопливо бродят среди деревьев.  Луна на небе практически круглая, и отражает достаточно света, чтобы не пользоваться фонариком. Только надписи иногда приходится подсвечивать. «Да» «Я написал её два года назад» Внутри всё трепещет — Тилль думал о нём, постоянно возвращался мыслями, пытался понять и писал о нём песни. Рисовал его, Ивана. Подумать только — он мог не узнать этого. Не увидеть Тилля, не узнать вкус, не ощутить на себе всю интенсивность взгляда. Иван бы не узнал и того, что Тилль, оказывается, рисовал его в Анакте — просто не показывал.   «Никогда бы не подумал, что смогу спеть её тебе» — Когда восстановится голос, — не если, потому что Иван знает, что Тилль сможет, — спой её снова.   Тилль улыбается кривой улыбкой. В отличие от Ивана, он сомневается. И внутри всё вскипает, поэтому Иван наклоняется и кусает до крови его нижнюю губу, не дразнясь и не жалея — Тилль отталкивает его, шипя от боли. По подбородку стекает красное.  — Ты сделаешь это, — настаивает Иван, делая шаг, чтобы глаза были как можно ближе друг к другу. — Потому что это ты. И ты не можешь иначе.  Взгляд Тилля бегает между его глазами. И в итоге расслабляется, усмехаясь.  «Неприятно признавать, но да. Ты прав. Доволен?» Иван языком собирает подсыхающую кровь и та липнет к зубам. Он жуёт, перетирая корочки. Тилль морщится и поворачивает к нему написанное: «Урод» Они шагают дальше. Сначала молча, потом оба используют блокнот — Ивану тоже захотелось попробовать. В какой-то момент Тилль начинает потихоньку говорить — тихо, поскрипывая, но всё же. Иван продолжает писать. Среди остатков снега, спрятавшись в тени деревьев, внимание Ивана привлекают цветы. Светлые бутоны закрыты и смотрят вниз. Несмотря на то, что он никогда не видел их вживую, понимает сразу — подснежники. Что-то тянет его ближе, поэтому Иван подходит и осторожно присаживается рядом; пальцы бережно касаются лепестков. Хочется показать Тиллю, но когда он оборачивается, слова замирают внутри.  Иван вспоминает первый подъём на поверхность — с какой любовью Тилля освещало солнце. Теперь любовь выражает и луна — пробираясь меж листьев, касается так ласково, что становится больно.   Тилль ловит его взгляд, разрывая зрительный контакт с небом. Манит к себе. — Пойдём домой?  Иван хватается за его руку, выходя из тени.