Подснежник (возрождение и надежда)

Выпал снег.  В самых первых воспоминаниях Ивана снег был вестником смерти: голод усиливался, лохмотья на теле не грели достаточно, увеличивалось количество мёртвых тел вокруг, пропадали люди — их банально съедали другие. Всё вокруг источало желание убить.  Он помнит, как по ночам они ложились в кучку и жались друг к другу — беспризорники, число которых постоянно уменьшалось. Укрывались всем, что находили вокруг, всем, что удавалось украсть — и всё равно наутро кто-то мог не проснуться. Иван отчётливо помнит ощущение холодной, неправильно плотной плоти. Особенно неприятно было просыпаться с такой лицом к лицу — застывшие глаза, пусто смотрящие перед собой, ещё какое-то время продолжали всплывать в памяти. Однажды, когда обувь развалилась окончательно, ноги Ивана настолько пострадали от холода, что покрылись волдырями. До сих пор он отчётливо помнит, как воедино слились зуд, боль и жжение. Местами чувствительность отсутствовала вовсе.  Такой была его последняя зима на свободе. А сейчас — первая.  На ногах поношенные ботинки, великоватые, но очень тёплые и разношенные — подарок Исаака. А ещё свитер, куртка, плотные штаны, шапка и перчатки. И Ивану совсем не холодно — только ветер слегка покусывает открытые щёки и нос. С шуршанием в бок прилетает снежный шар. Иван оборачивается и видит спрятавшегося за деревом Сана. Бирюзовые глаза сияют. — Не попадёшь! — кричит он довольно и бросается бежать. Иван фыркает — семилетние дети очень самоуверенны. Но ему же лучше — можно побыть ленивым, бежать лёгкой трусцой и не тратить силы на прицеливание. А Сану и радостно, что он быстрее и метче взрослого. Все в выигрыше. Теперь вокруг Ивана не окоченевшие тела с вырезанным мясом, а горстка смеющихся детей, за которыми присматривают взрослые.  Их щёки румяные, круглые и наверняка болят от улыбок. От такой картины что-то в нём исцеляется.  Среди деревьев мелькают Тилль и хохочущая на его шее Юна. Иван не понимает, как тот умудряется так ловко бегать по снегу и не уставать — на нём прокатились уже все, кроме ожидающей своей очереди Муги.  Спрятанная за шапкой розовая макушка медленно выползает из-за спины, и Иван наклоняется, чтобы стряхнуть с Виви снег — вся её левая сторона в белом, видимо, упала, хотя расстроенной совсем не выглядит. Виви послушно ждёт, пока Иван стирает с лица влагу, и с горящими детскими глазами поднимает ладони вверх, без слов просясь на руки.  Интересно, его глаза выглядят так же, когда он доволен?  Изредка, но Виви до сих пор заставляет его ощущать странное, когда он встречает её пристальный взгляд, но Иван давно перестал пытаться её избегать. Теперь и она куда охотнее идёт на контакт. Даже сейчас попросилась на руки к нему, а не Тиллю.  Хм, может, попробовать отобрать у Тилля звание любимой няни?  По его шапке легонько хлопают. Наверное, Виви пытается отплатить тем же и стряхивает скопившиеся снежинки. Она довольно смотрит на проделанную работу, но тут снова подбегает Сан и запускает снежок прямо Ивану в голову. Когда нижняя губа Виви расстроенно поджимается, Иван опускает её на землю, и кладёт ладони на крошечные плечи.  — Виви, — важно говорит Иван, — в атаку.  И под испуганный мальчишеский визг девочка грозно срывается с места.

***

Они вместе отогреваются в общей комнате, расположившись вокруг стола. Юбин с чрезвычайно сосредоточенным видом перемешивает карты, периодически роняя одну или две. Иван смотрит, как он в третий раз начинает сначала, и сонно моргает — сморило возвращение в тепло.  Поиграв с ними два раунда и оба раза победив, он решает, что с активностями пора заканчивать. Но не уходит, а откладывает карты, чтобы сесть удобнее и опустить голову Тиллю на плечо.  Дальше Иван уже просто наблюдает. Тилль проигрывает все разы, кроме одного. Сначала Иван даже не сомневался, что тот поддаётся, чтобы порадовать младших. Но когда он приподнимается и тянется к воде, напряжённое лицо Тилля оказывается в поле зрения и…  О боже.  Он выглядит искренне расстроенным.  Иван закашливается, потому что не смог сдержать смех во время глотка, и тёплая рука успокаивающе поглаживает лопатки. Если бы Тилль знал причину кашля, наверняка ударил бы, чтобы Иван задохнулся окончательно.  С этого момента следить за игрой становится интереснее, потому что он знает, что Тилль борется с маленькими детьми всерьёз и не может победить. Было несколько моментов, когда Тилль открывал рот для грубого слова, но быстро останавливал себя и щёлкал зубами. Вот ведь потеха.  — Как самочувствие? — спрашивает Иван, когда они доводят утомившихся младших до их комнат.  — Нормально? — неуверенно отвечает Тилль. — Почему спрашиваешь?  — Так ведь ты подчистую продул кучке детей. Тяжело, наверное?  — Завались! 

***

Ближе к ночи Тилль приходит к нему и заползает под одеяло. Он немного влажный и ярко пахнет шампунем. Заманчиво, но недавно из города принесли несколько коробок книг, и Иван каждую свободную минуту проводит с ними. Вот и сейчас решает не отрываться от главы и дочитать до конца. Хотя острое ощущение взгляда отвлекает — слова перестают складываться в предложения. Всё в нём хочет развернуться и накинуться, но из упрямства Иван продолжает пробираться сквозь текст. В каком-то смысле борьба со своими желаниями даже успокаивает. Ивану нравится контролировать себя.  Его рука накрывает отвлекающие глаза. — Эй, — беззлобно говорит Тилль, и его ресницы щекочут ладонь, когда он несколько раз быстро моргает. Дальше никто из них не двигается, так что Иван всё же дочитывает до логической точки. Какое-то время он смотрит на Тилля, половина лица которого скрыта. Не заснул ли? Иван откладывает книгу в сторону и медленно убирает руку, сразу же встречаясь с яркими радужками.  И у кого ещё проблема с пристальным взглядом?  Тилль лежит на боку, и Иван, сползая ниже, отзеркаливает его положение, собираясь жутко пялиться в ответ.  Но в итоге — любуется.  Сейчас их не видно, но когда Тилль улыбается, в уголках глаз появляются тонкие сеточки морщин. Подумать только — след времени на коже. И предположить было нельзя, что кто-то из них до него доберётся. Умирая, Иван надеялся, что Тилль поживёт хотя бы на один день больше. В лучшем случае — переживёт финал и, может быть, несколько следующих. Иван знал, что у него есть шанс — энергия Тилля на сцене, его отдача и любовь к музыке, невероятный голос с широким диапазоном — всё это, как и плохой характер, делало его одним из любимчиков публики. Он всегда был проблемным питомцем, самым проблемным из всех них, но этим и цеплял. Главное — Иван дал ему шанс (и спас самого себя от самого страшного кошмара).  Но вот Тиллю двадцать девять. Он живой, невредимый насколько это возможно, и свободный. Управляет мотоциклом, метко стреляет и даже убивает сегейнов — боже, маленький Тилль бы заплакал от восторга, если бы услышал. Тилль окружён людьми, полноценно ест и каждую ночь спит в кровати, а не одиночной камере, будучи связанным и накачанным неизвестными веществами.  Тилль растит детей — целых пять спасённых им жизней — и они обожают его так, как он всегда заслуживал.  Тилль живёт, взрослеет, и теперь Иван может за этим наблюдать. Более того, Тилль позволяет ему быть к себе настолько близко, что проявляется возможность рассмотреть каждое изменение в мельчайших подробностях.  Иван не может поверить, что жизнь бывает настолько доброй.   Подушечки пальцев касаются коротких волос, обводят ушную раковину, кусочек которой, как теперь Иван знает, отсутствует из-за выстрела. И говорит то, о чём подумал, когда очнулся после нескольких лет сна. — Ты изменился. — Расскажешь?  Сложно остановиться на чём-то одном и перечислить конкретные вещи. Многое изменилось, ситуация вокруг кардинально отличается, но Тилль всё ещё остаётся самим собой. Другим, но по-своему другим. Подумав, Иван вспоминает самое недавнее — сегодняшний день. Можно начать с него.   — Стал взрослее. Ответственнее. Взрывной характер никуда не делся, но контроля теперь больше. Нежности больше. Ты надёжный. Очень честный. Крепкая опора для многих. Иван может продолжать бесконечно, озвучивая всё обнаруженное — внешние изменения, голос, отношение к людям, зрелость (хотя Иван ни за что не признается в этом вслух), новые привычки, — но лицо Тилля теплеет, смущение проступает на коже красным.  Всегда такой падкий на комплименты.  — Изменения — это плохо? — какой глупый вопрос. — Повзрослевший я интересует тебя уже не так сильно?  Тилль спрашивает якобы в шутку, усмехаясь, голос звучит тихо и без каких-либо выраженных эмоций — но Иван, потративший жизнь на изучение Тилля, видит тревожный блеск ожидания в глазах. Дьюи как-то упоминал, что Тилль беспокоился о том, что изменился. Выходит, его действительно волнует ответ. Понимание придаёт Ивану сил.  — Как наивно, Тилль, — он борется с собой, прежде чем продолжить, потому что это шаг, к которому он не готов сейчас и не будет готов никогда; тем не менее Иван всё равно его делает, — ты всегда будешь интересовать меня. И теперь никогда от меня не избавишься. Ты не воспользовался ни одним из шансов и не отступил, так что я буду преследовать тебя до самого конца.  Тилль пихает его в грудь, видимо, желая оттолкнуть, но в ударе нет настоящей силы. Иван перекатывается, забираясь на Тилля сверху и прижимая его руки к матрасу.  — Эй! А ну слезь с ме… Он не может остановиться, Иван больше не имеет над собой власти, осколки разлетаются во все стороны. — Я хочу знать о тебе всё. Прогрызть дыру в твоей груди и забраться в неё, чтобы стать одним целым, ощутить тепло твоих органов. Хочу выпить твою кровь, пустить по венам и заменить ею свою. Хочу, чтобы все вокруг знали, что я твой. Хочу стать твоей тенью, зарыться в грязное бельё и наполнить твоим запахом лёгкие. Хочу всё, что ты можешь дать, а что не можешь — хочу забрать. Тилль приоткрывает рот. Уши и щёки пылают алым.  — Кто вообще!.. Кто говорит такие вещи?! Иван, чёрт возьми!  Из раскрытых глаз к виску стекают слёзы. Иван наклоняется и слизывает каждую, целуя щёки, лоб и нос.  При этом его трясёт от ужаса из-за сказанных слов — ощущение, будто он вспорол себе брюхо и, сжимая в руках выпавшие кишки, делает полные агонии вдохи. Открытость для него — самая страшная вещь. Он раздробил кости признанием и вывернул наизнанку всю свою суть.  Для Тилля. Тилля, который никогда не должен был относиться к нему так, как относится, который раздражался, но всегда позволял быть рядом, который знал его лучше, чем кто-либо, но при этом принимал и оставался рядом.  Даже сейчас, когда Иван вылил на него часть своей грязи, в последней надежде отвернуть от себя, Тилль смотрит с благоговением. На него.  Иван позволяет выпутать запястья из своей хватки, и тогда Тилль касается его лица. Он выбирает Ивана.  И Ивану так страшно от принятия, это так неправильно, но он просто человек. И если Тилль сам его хочет, то кто такой Иван, чтобы противиться воле своего Бога?  Его тянут вниз, и Иван недоверчиво касается этих губ. Ни в первый, второй и не в третий раз — но до сих пор так сложно поверить в то, что он может получить ответ, почувствовать желание, ведь он верил, что верх возможного — односторонний предсмертный поцелуй. Тогда он даже не мог насладиться им, занятый их оценками и контролем силы — чтобы выглядеть убедительно, но не навредить. Но сейчас Иван воспринимает происходящее всем телом, он вдыхает запах Тилля, перекатывает по языку вкус, впитывает тепло и дышит воздухом из его лёгких. Он считывает каждую складочку потрескавшихся губ и запоминает каждое движение.  Неужели происходящее — реальность?  Иван отстраняется, борясь с невыносимым чувством потери, но ему хочется рассмотреть, осознать. Тилль под ним — самое невероятное из всего, что может увидеть человеческий глаз. И именно Ивану выпадает эта честь. Грудь вздымается от глубоких вдохов, глаза полуприкрыты и смотрят так, что спазмируется живот. Прикосновения Тилля скользят от плеч к груди, животу и останавливаются на подвздошных костях.  Иван тоже хочет прикоснуться, чтобы убедить себя в реальности, и его пальцы касаются всего — волос, ушей, щёк, шеи и ключиц, они скользят по груди, и Тилль вздрагивает, когда мизинец задевает бугорок — Иван жадно запоминает реакцию. Чтобы пересчитать рёбра, надавливать приходится сильнее, и ему так нравится материальность, эта чудесная фактура его костей, что сбивается дыхание. Сквозь ткань Иван нажимает на мышцы пресса.  — Можешь снять, если хочешь.  Иван не выдерживает и смеётся. Хочет ли? Да его всего трясёт.  И трясёт так явно, что Тилль в итоге сам срывает с себя кофту, потому что Иван несколько раз выпускает её из рук.  Он хочет облизать каждый сантиметр открывшейся кожи. Самое волнующее — Тилль позволит. И Иван больше не собирается отказывать им обоим. Руки сжимают талию, он наклоняется, открытым ртом прикасаясь к животу. Язык скользит по рельефу пресса и ниточкам шрамов, обводит пупок, и Ивану немного грустно, что Тилль только после душа, потому что он не чувствует естественного вкуса и запаха кожи. Дыхание Тилля сбивается, и тогда Иван ползёт по нему выше и вылизывает рёбра. Тело в его руках дёргается, а руки тянут за волосы вверх. — Щекотно, — тихо объясняет Тилль и направляет Ивана к груди.  Мышцы под руками мягкие и приятные, и Иван больше не может сдерживаться, поэтому наклоняется и кусает. Не так сильно, как хотелось бы, но и такой укус вызывает болезненное шипение сверху. Тонкий шрам пересекает кожу, и губы Ивана скользят по нему, подбираясь ближе к горошине соска. Тиллю ведь понравилось, когда Иван его задел? Интересно, каких звуков он сможет добиться, если уделит больше внимания? Он обводит его языком, слышит вздох и вбирает в рот. Посасывает. Но всё, что получает — немного сбитое дыхание.  Иван очень много раз представлял, как исследует это тело. Большинство фантазий касались укусов, прикосновений, его желания бесконечно вдыхать запах и держать Тилля в своих руках, чувствовать его руки на себе. Хотелось медленно изучить взглядом его всего, рассмотреть и запомнить. Но Иван знает, как люди стремятся к получению удовольствия, и что его порывы — не совсем подходящие методы для его достижения. А то, что он начал делать сейчас — да. Но Тилль не издаёт звуков, которые так хочется услышать.  — Я делаю что-то не так?  — А? — Тилль будто выходит из транса, Ивану очень нравится выражение его лица. — Всё хорошо, мне сейчас хорошо. Почему?  — Ты не стонешь.   — ..Извини? Моя грудь не настолько чувствительна.  Ах, получается, дело не в нём. Хорошо. Значит, нужно найти что-то другое. Он тянется к поцелую, потому что у Тилля на губах кривая улыбка, и её очень хочется попробовать. Губы скользкие и мягкие, их тоже очень хочется укусить. Когда зубы Ивана смыкаются, у Тилля прорезается голос — вот оно — и он собирается сделать так снова, но Тилль отворачивается.  — Стой, нет! Это было случайно, не надо воодушевляться и грызть мой рот!  Как сложно.  — Тогда скажи мне, что делать, чтобы удовлетворить тебя.  Иван должен знать, чтобы Тилль не потерял интерес. Поджав губы, Тилль сам тянется к поцелую, пока его пальцы спускаются по спине Ивана — так приятно — и цепляют край кофты. Мгновение — и кожа соприкасается с кожей, их сердца, кажется, резонируют, и, боже, Иван никогда не был так близок с Тиллем. И кем-либо ещё, но никто другой никогда его и не волновал. Рот Тилля открывается шире, и язык немного щекотно проводит по нижней губе Ивана, всё его тело отзывается на это прикосновение.  Он вспоминает, как впервые увидел слившиеся губы и как сразу мысли обратились к Тиллю — хочу сделать с ним также. Как-то Иван даже попросил об этом, но лицо Тилля скривилось от отвращения, хотя он и пообещал сделать это на день рождения. Которого у Ивана не было. Грубо. Но сейчас их языки соприкасаются, слюна смешивается, а Тилль не высказывает ни грамма отвращения, наоборот, он так восхитительно жмётся ближе и с таким голодом целует в ответ, что у Ивана кружится голова. Тилль действительно его хочет, да? Сейчас это реальность. Глаза щиплет, но Иван быстро смаргивает слёзы.  — Ты можешь двигаться дальше, — отвечает на вопрос Тилль, пытаясь отдышаться. — Честно говоря, если ты не прикоснёшься ко мне прямо сейчас, я взорвусь.  Бёдра намекающе вжимаются в его собственные, Иван остро осознаёт, насколько Тилль возбуждён — из-за него — и медленно стягивает низ, оголяя всё больше кожи. В далёком прошлом они видели друг друга обнажёнными — когда мылись, или когда Тилль был настолько слабым и травмированным после издевательств Урака, что позволял Ивану помочь его переодеть. Но в такой ситуации — никогда.  Он осторожно прикасается к влажному кончику и бёдра Тилля дрожат. Какое-то время уходит на то чтобы полюбоваться, и Тилль позволяет ему — сначала приподнимаясь и открывая рот, чтобы что-то сказать, но потом смиряясь и откидываясь обратно. Мило с его стороны.  Никогда Иван и мечтать не мог, что сможет попробовать Тилля и тут. Иван и не задумывался, что хочет, но сейчас понимает, насколько это лично и доверчиво — ценно. Язык касается кожи, и бёдра под ним вздрагивают, Иван видит, как пальцы цепляются за простынь и сжимают. Хорошо. Открыв рот, Иван вбирает в себя столько, сколько может, и наполненное удовольствием мычание Тилля бьёт прямо в низ живота. Действия интуитивные — он облизывает, двигает головой и всасывает. Несколько раз давится, но продолжает пытаться. Тилль шипит что-то про зубы, и Иван пытается спрятать их за языком и губами. Теперь у него получается? Делает ли он всё правильно? Наконец, Тилль награждает своим голосом, и Иван хочет провести остаток жизни между этими бёдрами, он согласен до мозолей стереть язык, нёбо и раз за разом давиться, лишь бы Тилль продолжал издавать эти звуки и стискивать его голову бёдрами. — С-стой, подожди, — как же великолепно звучит его тяжёлое дыхание, — я так скоро…  Иван приподнимается и облизывает губы.  — Разве не в этом цель?  — Ты что, хочешь потом ждать?   — Чего ждать?  Тилль несколько раз моргает, кажется, о чём-то размышляя.  — Ты разве, эм… Не хочешь поскорее оказаться внутри? Резкий вдох. — Подожди, ты хочешь? Позволишь мне?  — Я думал, это очевидно? — Тилль хмурится. — И разве в последние дни ты явно был на грани не потому, что хотел этого? Удивлён, что ты не накинулся на меня сразу.  Последнее он добавляет шёпотом. Глаза Ивана широко раскрыты, и Тилль вдруг заливается краской. — О мой бог, я не так понял? Ты не хочешь? — он стремительно сходит с ума.  И хоть Тилль выглядит мило в своей смущённой панике, Иван всё равно пытается его успокоить, поднимаясь выше по телу и касаясь лица.  — Я хочу, — целует щёки, висок и линию челюсти. — Просто не думал, что хочешь ты. Это же больно? Может, наоборот?  Мысль о Тилле внутри него делала с Иваном что-то. Он бы очень хотел узнать, каково это, хотя раньше никогда всерьёз не задумывался о сексе. Спаривание, как говорили учителя на уроках. Некоторые делали ему предложения, но не вызывали ничего, кроме отвращения. Хотя из любопытства Иван искал информацию — в книгах, совсем ранних воспоминаниях и людях — чтобы, если вдруг ему посчастливится, и предложение сделает Тилль, быть готовым. Хотелось сделать всё правильно, быть идеальным, вызвать у Тилля зависимость от своего тела. — Вроде не должно быть особо больно, если подготовиться. А если сейчас буду я, можно особо не возиться, — голос Тилля всё тише с каждым словом, — с подготовкой.  — Я уверен, что это главная часть, — Иван склоняет голову набок. — Если хочешь, чтобы было больно, я причиню тебе боль каким-нибудь другим способом. — Что?.. Нет! Боже, — Тилль закрывает лицо. — Я просто… уже.  — Уже?  — Как же ты меня бесишь, блять! — смущённо кричит Тилль. — Я уже всё сделал сам, понятно?! Так что просто засунь уже и… Господи, это просто невыносимо, я больше никогда не хочу открывать рот.  Иван тихо смеётся, и Тилль вскипает сильнее. Но прежде, чем он успевает разразиться новой бранью, Иван скользит рукой вниз по телу и, замерев на секунду в неуверенности, плавно погружает внутрь пальцы. Скользко и тепло.  От неожиданности из Тилля вырывается писк, и он хлопает себя по рту ладонью, но Иван решает быть милым и никак не комментировать. — Получается, ты пришёл уже с намерением?  — Мне казалось, мы оба этого хотим, так что я решил перестраховаться, чтобы не возиться, — бурчит Тилль. — И если ты закончил болтать, дай мои штаны.  — Хочешь уйти? — Иван встревоженно вскидывает голову, внутри всё холодеет.  Он всё испортил? — В кармане смазка, идиот, можешь взять сам. И разденься, почему голый только я? — подтянув к себе ноги, Тилль стягивает носки. — Ну, почти.  Выполнив все его просьбы, Иван полностью накрывает тело Тилля своим, потому что, кажется, зависим от положения, когда между ними нет никакого пространства. Удивительно приятно и успокаивающе соприкасаться вот так, без ткани между. Одежда всегда успокаивала Ивана — чем больше кожи были прикрыто, тем комфортнее ощущалось тело и всё касающееся его извне. Сейчас восприятие совсем иное. Тилль выдавливает ему в ладонь смазку, и Иван тянется рукой вниз. Прикасаться к себе таким образом странно — даже если когда-то он и поддавался желаниям тела, то в конце, вспотевший и липкий, ощущал подавляющее отвращение к себе. И, конечно, он думал о Тилле, представлял руку Тилля вместо своей, как касается его, а не себя — и как он посмел. Из-за того, как плохо становилось потом, Иван просто перестал пытаться. Было легко игнорировать очередное желание тела, потому что это всё, чем он и эта жизнь занимались — игнорировали то, чего он хотел. Со временем связанные с сексуальностью мысли просто перестали приходить в его голову.  Но сейчас не настолько мерзко. От уверенности в том, что он грязь, избавиться сложнее, и Ивана немного мутит из-за того, что именно и с кем он собирается сейчас сделать, но Тилль ведь просит сам. Тилль хочет.  А разве может его желание вызывать отвращение?  — Ты же точно уверен? — приближаясь, Иван не может не спросить снова.  Сначала ответом служит удар пяткой по бедру, но, видимо, Тилль улавливает на лице важность вопроса, потому что говорит ему смелое:  — Абсолютно уверен, Иван, — а потом, как будто он и так не был жесток, добавляет. — И позволь уже себе то, что хочешь. Вот чего я хочу. Руки крепко сжимают бёдра, когда таз медленно движется вперёд. Он видит, как напрягается живот Тилля, как жмурятся веки, и понимает — больно.  Тело замирает, и Ивану немного смешно из-за того, насколько страшно причинять сейчас Тиллю боль — он ведь всю жизнь только этим и занимался. Задеть, обратить на себя внимание, болью и злостью прогрызть место в сердце. Но Тилль, хоть и никак не получается поверить до конца, уже обратил внимание, смотрит только на него и сам заточил его в своём сердце. И в такой уязвимый момент Иван не может позволить себе причинить ему боль. Не сейчас и не так.  — Иван? — эти невероятные глаза вопросительно смотрят прямо на него, губы шепчут его имя. — Тебе больно, — разве этого недостаточно, чтобы остановиться?  — Иди сюда.  Не сопротивляясь, Иван послушно склоняется, оказываясь в успокаивающих объятиях. Тилль. Если бы только можно было умереть, окружённым его запахом.  — Мне непривычно, — тихо говорит Тилль ему в макушку, руки гладят спину. — Немного больно тоже, но это нормально. Скоро должно пройти. Давление заставляет Ивана глубже проникнуть в тело Тилля — скрещенные ноги давят на него, направляя. Хочется остановиться, но послушание — одно из основных его умений, поэтому он позволяет Тиллю управлять, вслушиваясь в хриплое дыхание и касаясь губами тяжело вздымающейся груди. Они соединяются внизу, кожа к коже, тесный жар поглощает его, плавит голову. Иван приподнимается, чтобы посмотреть.  Глаза Тилля приоткрываются, когда тот понимает, что на него смотрят. Иван заглядывает в них внимательно, разыскивая боль, но губы Тилля тянутся в улыбке и крадут всё внимание себе.  — Вот и всё, — говорит он мягко и чешет Ивану взмокший затылок.  Прикосновения Тилля такие нежные. Как бы было замечательно, если бы вместо этого он впился в него ногтями и содрал кожу.  — Точно не больно?  На самом деле Тилль выглядит довольно расслабленно. Вот только когда его грудная клетка столкнулась с энергией пули, а мышцу пробило насквозь, он тоже не казался сильно взволнованным. Слишком привыкший к боли — такой он человек. Иван не хочет быть ещё одной причиной. — Какой ты, оказывается, бываешь милый, — посмеивается Тилль и ладонью гладит щёку. — Я же говорил, что всё хорошо. Чудак.  Кожа на трапеции коричневая и нежная, следа швов почти не видно. Иван наклоняется, целуя, а потом оттягивает формирующийся шрам зубами. — Беру свои слова обратно, «ты» и «милый» никогда не должны стоять рядом, — Тилль шипит, но ничего не предпринимает. — И можешь начинать двигаться. Часть его сейчас буквально внутри Тилля. Иван думает, что это похоже на исполнение маленькой мечты. Не совсем, как он воображал, но боже. Так близко.  Они так близко. Первые движения неуклюжие — похожи скорее на попытки понять, как должно работать собственное тело, но лицо Тилля так чудесно искажается, когда Иван находит комфортный ритм, что он понимает, что всё делает правильно. И он обязательно запомнит всё, что вызовет положительную реакцию, впишет себе в мозг каждый шумный вдох, каждый стон, каждое поджатие губ, и напишет книгу, посвящённую Тиллю и его удовольствию, чтобы следовать написанному до конца своих дней.  Только чем сдержаннее и осторожнее он пытается быть, тем больше тело наполняется несдержанной энергией. Что-то в нём ломается, и Иван вдруг понимает, что обезумел. Вопреки прежним мыслям, его захватывает настолько сильное желание завладеть, уничтожить и довести до абсолютно разбитого состояния, что его трясёт. Всё то, что он годами подавлял и прятал, обнаружило лазейку и пытается вырываться наружу. Ему снова хочется сбежать, чтобы спрятать Тилля от себя, но Иван уже так далеко зашёл, что не видит дороги назад. Он пытался — честно пытался — запомнить обратный путь, вот только Тилль стёр все следы, и теперь Ивану некуда идти.  Все силы уходят на то, чтобы двигаться мягко и держать рот закрытым. Его бёдра болят, зубы чешутся.  — Иван, я не хрустальный, — шепчет Тилль, змей-искуситель, не понимая, что делает. — Ты же слышал, да? Можешь себя отпустить. Я даю разрешение.  Замерев, он смотрит на Тилля, и его глаза такие видящие, такие понимающие и принимающие, что становится страшно. Иван не привык быть увиденным. Тилль и в прошлый раз говорил об этом?  У него срывает крышу. Глаза жжёт, потому что Иван отказывается моргать, он опирается на локти и ладонями сжимает лицо Тилля с куда большей силой, чем позволял себе раньше. Смотрит. Впитывает. — Тилль, — ногти впиваются в щёки, но нет никаких попыток вырваться.  Бёдра снова движутся, придерживаясь не ритма, а его отсутствия, Иван больше не может говорить себе, что делать, шлепки разносятся по комнате, и Тилль выкрикивает ругательство.  — Тилль, — Иван целует его щёки, веки, брови, всё, до чего могут дотянуться губы, и утыкается носом в висок, — Тилль, Тилль. Вернувшись к лицу, Иван облизывает губы, всасывает язык, кусает за щёку, утыкается в шею и делает глубокий вдох, а потом поднимается и вновь обхватывает лицо ладонями, чтобы Тилль не смел отвести взгляд.  — Хочу забраться внутрь тебя, разорвать и жить в тебе, сгореть в тебе, стать твоей частью, раствориться... Мне мало, Тилль, мне так тебя мало, я не знаю, что ещё мне сделать, чтобы утолить эту жажду, ты такой потрясающий, я так… С хлопком ладони прижимаются к его рту, и Иван замечает, какое тяжёлое у Тилля дыхание, какой он разбитый. Яркие глаза смотрят прямо на него, и Иван растворяется.  — Притормози на секунду, — хрипло выдыхает Тилль, — я сейчас с ума сойду...  Ладони солёные, когда Иван проводит по ним языком. Тилль вздрагивает и жадно наблюдает за тем, как пальцы оказываются у Ивана во рту. Медленно вбирая их глубже, он обводит каждый языком, посасывает и выпускает с чмокающим звуком.  — Ты ведь сам сказал, что можно, — он улыбается, и кривой зуб впивается в нижнюю губу. — Берёшь слова обратно? Вид задыхающегося от каждого толчка Тилля гипнотизирует, его грудь так красива в своих судорожных движениях, а капли пота, поблёскивая, отражают свет лампы, заставляя кожу светится. Образ перед собой Иван выжигает на сетчатке, и понимание того, до чего он довёл Тилля, наполняет его силой и радостью. Ему хочется больше.  От особенно сильного толчка Тилля подкидывает и он едва не бьётся головой о кровать, поэтому Иван сцепляет руки в замок, обнимая его голову и удерживая на месте.  — Можно укусить тебя?  — Как будто тебе когда-нибудь было нужно… — Тилль вскрикивает, прогибаясь в пояснице и зажмуривается от очередного движения бёдер, — моё разрешение! Зубы вгрызаются в истерзанную ногтями шею, рвут уплотнённую шрамами кожу. Тилль вскрикивает, матерится ему на ухо, лопатки жжёт из-за ногтей, и Ивану так, так хорошо. От боли Тилль весь сжимается, сжимает его внутри себя, ногами берёт в тиски и лишает возможности двигаться. Его кровь во рту опьяняет, Иван перекатывает её по языку в попытке распробовать каждый оттенок вкуса, глотает и сосёт место укуса, чтобы получить ещё. Ямки от зубов отчётливо ощущаются языком, а от того, как Тилль скользит руками к его макушке и сжимает волосы, хочется залиться счастливым смехом.  Тяжело вздохнув, Иван приподнимается, чтобы посмотреть на свою работу.  Ах. Останется шрам.  Сдержать улыбку не удаётся, да Иван и не пытается. Они ведь сейчас так открыты друг с другом. И вид заплаканного лица Тилля делает с ним невероятные вещи.  Он снова наклоняется, целует грудь, выбирая место. Облизывает, целует вновь, и кусает ещё. Из его глаз тоже текут слёзы — как от боли из-за того, как сильно Тилль тянет его за волосы, так и от того, насколько невозможно он счастлив.  — Блять, Иван! — жалобно стонет Тилль. — Какая же ты дикая псина, чёрт, как же больно!  — Мне остановиться?  — Заткнись!  Руки Тилля надавливают на его макушку, отчего рот снова оказывается рядом с грудью. Боже, да они ведь оба безнадёжно больны.   Не сдержав смеха, Иван продолжает, и бёдра Тилля в ответ подпрыгивают.  Он задыхается.  Наконец, удовлетворившись, Иван выпрямляется, поудобнее перехватывает Тилля под коленями и снова начинает двигаться, в то время как глаза бегают от одного укуса к другому.  Иван осматривает его тело, бегает от шрама к шраму, пока взгляд не останавливается внизу живота. Ох. Бирюзовые глаза, заплаканные и покрасневшие, полуприкрыты, Тилль будто в бреду. Иван хватает его руку, прижимает к низу живота и давит.  — Чувствуешь?  Он полностью выходит для того, чтобы с силой толкнуться обратно. Тилль приоткрывает рот и ещё больше вдавливает ладонь себе в живот. Иван ощущает её. — О боже, — бормочет Тилль, после чего откидывает голову назад и с содроганием изливается себе на живот, прямо на их сцепленные руки.  Иван сразу же подносит их к лицу и слизывает каждую каплю, не отрывая взгляда от заломанных бровей и приоткрытого рта.  Идеальный.  Ритм сбивается, бёдра замирают, и Иван с выдохом наполняет подрагивающее тело. Медленно склонившись, он остаётся внутри. Их вспотевшая кожа соприкасается во всех местах, где это возможно. Пока Иван нежно водит носом по покрывающейся струпьями шее, пальцы Тилля бережно перебирают волосы. Ощущение убаюкивает, а запах Тилля окутывает коконом, и Иван бы отдал всё, чтобы остаться в этом мгновении навсегда. Он чувствует себя таким целостным, защищённым и умиротворённым. Чувствует себя… Боже, может ли он думать об этом слове? Произносить его рядом с собой? Иван даже не уверен, что понимает значение. И всё же. Любимый.  Он чувствует себя любимым. Его любят.  Это невозможно, но Тилль его любит. Даже если это не так — это должно быть не так — Иван всё равно позволяет себе представить, что это правда. Что он кто-то другой, кто-то, к кому можно чувствовать подобное. Только сегодня, но он позволяет себе.  — О боже, — Иван слышит вздох сверху. — Ты снова плачешь?  Снова? В отличие от Тилля, у которого даже сейчас высыхают на висках слёзы, количество раз, когда плакал Иван, можно пересчитать по пальцам одной руки. Неизменно из-за Тилля. Тилль мягко, но настойчиво, приподнимает его лицо. Слёзы капают на ключицы и скатываются к шее, на подушку.  — Иди сюда, плакса.  Иван позволяет притянуть себя ближе и наслаждается тёплыми губами, которые порхают по его мокрым щекам. Поцелуи покрывают подбородок, губы, нос, виски, брови и лоб, Тилль целует его всего, и Иван, нуждаясь, покорно подставляется под эти драгоценные поцелуи. Всё должно было быть наоборот — Ивану следовало целовать Тилля с этой невообразимой нежностью, а самому получать шрамы и укусы, истекая кровью.  — Расскажешь, почему?  Давления в вопросе нет, только любопытство. Тилль смотрит на него, клюёт губами ещё несколько раз и снова смотрит. Как он может сказать такое? Если произнести вслух, не станет ли всё ещё неправильнее? Или, может, Тилль недоверчиво рассмеётся, опровергнет, и тогда всё снова встанет на свои места? — Ты любишь меня, — звучит обвиняюще и так тихо, что Иван надеется, что его не услышали.  — Ты плачешь, потому что я люблю тебя? — Тилль позабавленно приподнимает брови, и Ивана оглушает, потому что это — подтверждение.  — Ты любишь меня, — недоверчиво.  — Да, я люблю тебя. Очень наблюдательно, молодец.  По Тиллю, несмотря на спокойный тон и мягкое выражение лица, видно смущение. Говорить друг другу о чувствах прямо слишком непривычно.  Переизбыток чувств с новой силой льётся по щекам так, что приходится несколько раз моргнуть, чтобы хоть что-то видеть.  — Ты только что буквально откусывал от меня куски, пил кровь, как ненормальный, и двигался так, что я едва осознавал себя, а теперь плачешь, потому что я тебя люблю? Невероятно. Кстати, ты всё ещё внутри. И, если честно, это перестаёт быть приятным.  Иван даже не думает менять их положение, его всё полностью устраивает, спасибо большое.  — Скажи ещё раз.  — Ты только что буквально откусы.. Иван бьёт его носом по челюсти, и Тилль смеётся. — Ладно-ладно. Я люблю тебя, — как же легко теперь ему это даётся; Тилль опять целует его щёки. — Так сильно люблю тебя, Иван. Я очень рад, что ты со мной и невероятно благодарен за второй шанс. Не знаю, чем это заслужил, но я безумно благодарен тому, что ты жив. Я люблю тебя.   Пока Тилль говорит, Иван слушает его с открытым ртом, впитывая каждое слово, потому что не уверен, что Тилль ещё когда-нибудь будет настолько открыт. Он слушает и не может поверить, а слёзы всё продолжают литься. Когда Тилль заканчивает и просто смотрит на него, Иван жалко всхлипывает и снова находит покой в его шее, чтобы спрятать уродливо исказившееся лицо. Рыдания сотрясают его тело, пока руки цепляются за Тилля так, будто он умрёт, если отпустит. И Иван уверен, что это действительно так. Если он когда-нибудь отпустит Тилля, он умрёт, потому что однажды это уже произошло. Иван не помнит, как заснул, не помнит снов. Просто в одну секунду он разваливается, раздавливая Тилля своим весом, а в другую просыпается от попавшего на веки искусственного света.  Глаза ощущаются покрытыми песком, мышцы болят, спину жжёт в местах, где, кажется, больше нет кожи, но в целом он чувствует себя потрясающе. Воспоминания о том, как близки они были с Тиллем, делают его безумно счастливым, и даже скребущийся шёпот о его отвратительности не может ни на что повлиять.  Хотя отсутствие Тилля рядом заставляет его душу гнить. Иван больше никогда не оставит его в покое.  Где он?  Дверь щёлкает, отвечая на вопрос, и Иван радостно оборачивается. Только вот вид Тилля достаточно... грозный. Он молча закрывает дверь и прожигает его взглядом, ожидая. Ожидая чего?  Страх окатывает ледяной волной, и Иван внимательно вглядывается во всё, что может увидеть. Даже если Тилль разрешил, он не знал, что разрешает. Иван перешёл черту. И Тилль, когда влияние момента ушло, всё обдумал и сейчас уже знает, что допустил ошибку.  Иван натягивает улыбку. Он справится с этим. Просто изначально не стоило верить. Он и так получил слишком много.  — Доброе утро?  Всё такой же хмурый, Тилль отталкивается от стены и подходит к кровати, ткнув Ивана в грудь пальцем.  — Не смей больше засыпать на мне и, прости-блять-боже, во мне. Мало того, что ты высосал из меня все силы, ещё и накрыл в завершение всеми своими килограммами, из-под которых мне пришлось выползать, чтобы привести себя в порядок!  Иван яростно кивает, всё тело наполняется облегчением — он не ошибка. Тилль всё ещё принимает его. — А ещё, — Тилль вздыхает и закрывает лицо ладонями, Иван засматривается на алые кончики ушей, потому что ему всегда будет мало, — Исаак увидел меня, когда я шёл к себе за одеждой, и поднял шум, решив, что на меня напали и пытались прокусить мне сонную артерию! Ты — животное. Больше никогда не хочу показываться людям на глаза… Наконец, Тилль убирает руки от лица, и смотрит на Ивана. Он, правда, ничего не может поделать со своей довольной улыбкой, так что злость Тилля разгорается только больше. — Придурок.  — И ты любишь этого придурка, — Тилль его любит, — Я дословно помню каждое сказанное тобой вчера предложение. Ты признался мне так много раз, что это почти неловко.  В это всё ещё не получается поверить, а язык будто ломает от неправильности, когда слова срываются с губ, но Ивану слишком нравится дразнить Тилля, и он не собирается упускать такую возможность. Летящий в лицо кулак Иван принимает с абсолютной покорностью.