Возраст согласия

В комнате стояла густая затхлость, перемешанная с дешёвым табаком и тяжёлым запахом несвежих носков. По краю стола лениво ползла струйка пива «ОХОТА», срываясь редкими каплями на пол. Стены были залеплены плакатами из «Токийского гуля» — с вечно страдающим, полуголым Канеки Кеном, будто единственным существом, которому здесь было не всё равно. Жёлтые советские обои отслаивались от кирпича, как старая кожа. На деревянном столе надрывался ноутбук — гудел так громко, словно тоже устал жить в этой комнате. На ноутбуке висели открытые Дискорд и «Дота», из наушников сыпались чужие голоса и хриплый смех. Среди этого гула особенно выделялся один — высокий женский, слишком бодрый для этой прокуренной комнаты. Скрипящая дверь медленно поползла внутрь, и в проёме появился наш холостяк — в растянутой майке-алкашке и трениках на резинке. Он лениво почесал живот, сделал пару шагов — и вдруг замер, уловив незнакомый тембр. Подскочил к столу, будто его поймали на месте преступления, надел наушники. Девчонка на том конце провода болтала без остановки: сыпала какими-то дикими шутками на грани, такими, от которых у нормального человека сводит зубы. В чате ржали, кто-то поддакивал, а он только морщился, пытаясь понять, откуда вообще взялась эта гостья. Он медленно опустился на табуретку и вдруг понял: женский голос — не шутка и не чья-то случайная мамка на фоне. Настоящий, живой человек сидел в их войсе и чувствовал себя там как дома. Илья молчал, вслушиваясь в разговор, будто пытался по интонациям вычислить, кто она такая. Из обрывков фраз стало ясно — зовут Вероника. Язык словно онемел. Он хотел что-то сказать, влезть, пошутить как обычно, но слова застряли в горле. — Ладно, давайте, время уже не детское, я спать, — прозвучал её голос, и связь оборвалась. Только когда она вышла из войса, Илья наконец выдавил: — Это кто вообще? Чё за тёлка? Бассовик хмыкнул в микрофон: — Ника. Подруга моя. У Ильи свело челюсть. В груди поднялась знакомая, липкая злость. Он никогда не понимал, как у Бассовика получается держать вокруг себя столько девчонок. Тот ведь такой же — сидит сутками за компом, глушит пиво, торчит в Дискорде. Когда он вообще успевает жить? Илья уставился в тёмный экран, чувствуя, как внутри всё неприятно сжимается: не то зависть, не то обида на собственную пустую жизнь. Илья с женщинами не контактировал. Вообще. Приговор был вынесен низкой самооценкой, несимпатичной рожей и предательским заиканием, которое сжимало горло в тугой узел, стоило только подумать о диалоге. Шли недели, а Вероника в дискорде становилась такой же постоянной, как густая пыль на системнике. Он сидел по пять часов в сутки, вжавшись в стул, слушая её смех, и не мог выдавить ни звука. Просто грелся у чужого костра, боясь чихнуть, чтобы не спугнуть. В тот раз все ушли в доту, и в звонке повисла тишина, густая и липкая, как пивной сироп на столешнице. Илья уже хотел бесшумно слиться, как её голос прорезал тишину: — Че молчишь, Илюх? Идем в майнкрафт. Он чуть не поперхнулся собственной слюной. Язык стал ватным, челюсть скрипела. — Да… давай… — выдавил он, и звук вышел каким-то сломанным, жалким. Они копались в цифровых блоках несколько часов. Она лила потоком: про школу, про ссоры с родителями, про какую-то ерунду. Илья сидел, как парализованный, изредка вкидывая «ага» или «чё правда?» — крики помощи из тонущего корабля его личности. Иногда она швыряла шутку-прилипалу: «Илюша, а я, кажется, в тебя влюбилась!» Его накрывало такой паникой, что мозг отключался. В моменты особого ступора вылетало спасительное, грубое: «Ника, завали ебало». И она смеялась, а у него в груди всё сжималось от стыда и дикого, нелепого облегчения. Потом он, скрепя сердце, решил прощупать почву у Бассовика. Тот хмыкнул в микрофон: — Да Нике тринадцать. Ребёнок ещё. Илью будто кипятком ошпарило. Тринадцать. Ему — двадцать два. Её дерзкие шутки, этот взрослый, слишком бодрый голос — всё обрело новый, жутковатый смысл. Ребёнок. А он сидел, слушал, молчал, краснел в темноте. В голове застучал мутный, но чёткий барабанный бой: статья, срок, педофил, позор. Спустя время Вероника начала проявлять к молчаливому существу по имени Илья всё больше внимания. Её шутки перестали быть просто шутками. Она могла бросить в тишину, ни с того ни с сего: «Илья, я тебя люблю. Хочу от тебя детей». Слова падали в чат, как осколки стекла, и Илья сжимался в комок, чувствуя, как горит лицо и шея. Он просто вылетал из дискорда, будто его током ударило. Потом эти «признания» участились. Сначала её подхватили другие, начали троллить, подкалывать его в общем чате: «Илюха, Ника где», «Когда свадьба?». Издевки были тупыми и злыми, как удар тупым ножом. Илья молчал, стискивал зубы, а внутри копилась липкая, знакомая ярость. Не на них — на себя. За то, что не может заткнуть всех, за то, что эта детская игра его вообще задела. Желание снова услышать её голос наедине стало навязчивым, противным, как тяга к дешёвому сигаретному дыму. Он понял — надо рвать. Рвать к чертям, пока не поздно. Он начал методично, с маниакальным упрямством. Чёрный список ВКонтакте. Выйти из войса, стоило только ей зайти. Когда она начала писать ему в личку, короткими, настойчивыми сообщениями: «Илья», «поговори со мной», — он не выдержал и начал сливаться с серверов, где она была. Просто покидал их, один за другим, как покидают тонущие корабли. Жизнь вернулась в привычное, застойное русло. Гул ноутбука, пиво «Охота», бесконечные катки. Он нашёл новый дискорд-сервер, чтобы. И вот, через пару недель, в общем войсе, среди чужих голосов, он снова услышал её. Высокий, слишком бодрый тембр. Она кого-то дразнила, смеялась, а потом, будто почуяв его присутствие, бросила прямо в эфир: «О, Илюша тут! Я же говорила, он меня любит! Илья, выйди за меня!» Всё внутри у него перекосилось. Паника, злость, беспомощность — всё слилось в один белый шум. Он не стал ничего слушать, не стал разбираться. Просто сорвался, крикнув в микрофон хриплым, сдавленным голосом, перекрывая всех: — Забаньте эту шмару малолетнюю! Или я сам! В ответ послышался смешок, чей-то вопрос: «Чё с тобой не так? Она же просто прикалывается». Илья, тяжело дыша, полез в настройки ролей. И обомлел. У них были одинаковые права администратора. Он не мог её тронуть. Она была здесь так же легальна, как он. Он уставился на список участников, на её никнейм и на глупую аватарку . Ничего лучше, чем снова бежать, его сожжённый мозг не придумал. Одним резким движением он кликнул «Покинуть сервер». Снова. Из-за малолетней пизды. Шли недели. Она появлялась, как призрак, из второго аккаунта ВК. Лав-бомбила. Сообщения сыпались в личку, как назойливые мухи: клятвы в любви, планы переехать к нему в Псков, детальные прорисовки их «счастливого брака». В её фантазиях она его обеспечивала, а от него требовалось лишь «переодически показывать любовь и привязанность». Илья читал это, и в горле вставал ком — смесь брезгливости и какого-то дикого, щемящего укола. Он молчал, удалял, снова добавлял в чёрный список. Бег по кругу.