Возраст согласия

В один из дней она соврала, что в Ташкенте заболела бабушка. Ей нужно было бежать. Куда угодно. Муж, не отрываясь от экрана, где Люцик вёл стрим, равнодушно бросил: «Делай что хочешь». Не «поехать вместе?», не «как бабушка?». Просто — делай что хочешь. Это стало последней каплей, тихим приговором. Приехав в Ташкент, в свою старую комнату, она словно вернулась в прошлое. Тот же стол, тот же запах пыли и одиночества. Она нашла на полке недопитый ягермайстер, вынужденный допинг былых времён. Села за комп. И увидела в мессенджере непрочитанные сообщения. От Ильи. Старые, полугодовой давности. Он скидывал фото своего леса, спрашивал, как она, пытался говорить о смыслах и Боге. Она тогда даже не открывала. Теперь открыла. И провалилась в прошлое. В ту самую прокуренную комнату с плакатами «Токийского гуля», в его испуганное молчание, в свои же дурацкие, но такие искренние тогда обещания о вечной любви и Пскове. И поняла: её жизнь — самая ужасная из всех возможных. Она променяла эту дикую, нелепую, но живую привязанность на красивую клетку в Москве, где она — просто мебель. В пьяном, отчаянном угаре решение пришло само. Лучше бы её существование оборвалось здесь, в этом городе, в этой комнате, чем после того горького осознания, что её любимый мужчина — пидорас, а она — дура, которая всё это оплатила и разрешила. Соорудила петлю из старого кабеля, закинула на люстру. Встав на шаткий стул, подумала, что хотя бы конец будет здесь, в месте, где она когда-то была хоть кем-то, а не призраком. Выбила стул из-под ног. Люстра, старая советская, не выдержала её веса и обрушилась с потолка вместе с потолком. Она рухнула на пол, захлёбываясь рыданиями от боли, стыда и новой неудачи. Тогда, уже не думая, просто желая прекратить всё, она допила аптечный спирт, нашла в шкафу все старые таблетки — от головы, от давления, от нервов — и сожрала горстями, запивая этой химической горючкой. Потный Задр, получив из Ташкента сухие звонки от её родственников, просто афигел. Конкретно. С виду-то всё было норм. Она не жаловалась. Он же донатил в игру. Какие проблемы? Чувства вины не было. Была растерянность, а потом — странное, щемящее облегчение. Ширма упала. Теперь не нужно было играть. Спустя месяц после похорон, которые он даже не посетил, он с Люциком продали московскую двушку, поделили деньги. И уехали. Не просто в другую страну. В Новгерию. Где легализованы однополые браки. Где их странные, мучительные когда-то отношения стали наконец не тайной за семью печатями, а просто обычным заявлением в ЗАГСе. А в глухом псковском лесу Илья, коловший лёд на проруби, в тот вечь почувствовал внезапный, ледяной укол в груди. Он поднял голову к низкому серому небу, но помолиться за неё уже не смог. Молитвы закончились. Осталась только тишина, пронизывающая и вечная, как правда, которую он так и не узнал.