Возраст согласия

Съехавшись в новую, пахнущую ремонтом двушку, она быстро всё поняла. Отношения Потного Задра и Люцифера не просто окрепли — они вышли из подполья. Теперь это была не ночная возня на диване, а днём запертая дверь в комнату Задра. Слишком частые визиты. Они перестали скрываться. Сквозь тонкую стену доносился то смех, то приглушённые разговоры, то тишина, которая была красноречивее любых звуков. Вероника сидела в своей половине — формально их с Задром половине — и слушала. Днём. При ярком солнечном свете, падавшем на чужой ламинат. Её не грызла ревность. Её глодало другое — глухое, беспросветное понимание. Что она здесь лишняя. Что её терпят. Что этот странный симбиоз из двух мужчин и одной женщины существует лишь потому, что она молчит, а московская недвижимость — слишком жёсткая валюта, чтобы быть разборчивой. Она была третьим лишним в собственной жизни. И единственным, кому от этого было по-настоящему больно. Спустя время и та тонкая ниточка, что связывала Веронику и Потного Задра, порвалась беззвучно. Он окончательно перебрался спать в комнату к Люцику. Их с Вероникой отношения — и без того платонические, больше похожие на привычку к одному пространству — сошли на нет, испарились, как конденсат на окне. Она жила теперь в двушке с двумя мужчинами, которые были друг другу всем, а ей — просто соседкой, обременённой долей в ипотеке. Она чувствовала себя лишним предметом мебели, забытым в углу после перестановки. Илью в это время медленно пожирали мечты. Тёмные, липкие, настоянные на пиве и одиночестве. Он строил в голове воздушные замки из тех самых детских обещаний: вот она обеспечивает, вот он… он просто существует, и этого достаточно. В какой-то момент малодушия, в пьяном угаре тоски, он написал ей. Ждал ответа, сердце колотилось где-то в горле. Пришло сообщение. Сухое, как щепка. «Илюха, сосни. У меня уже Потный задр есть. Мы уже расписались.» Всё. Небо в его мире, и без того пасмурное, рухнуло окончательно. Депрессия, которая до того лишь покусывала его краешками, набросилась и начала хавать с потрохами. Жизнь стала абсолютно бессмысленной — такая же серая, как запылённый экран монитора, но без даже призрачной надежды на загрузку. В порыве отчаяния, желания всё сжечь, он совершил главное, что у него было — продал бабушкину однушку в Пскове. Ту самую, куда она когда-то обещала приехать. На вырученные деньги он сбежал. Не в другой город, а в глухой лес, в полуразвалившийся сруб. Бежал от мира, от людей, от самого себя, от её голоса в наушниках, который теперь жил только в памяти. Первое время отшельничество душило его хуже городских стен. Тишина звенела в ушах, отсутствие гула системника сводило с ума. Но потом, медленно, что-то начало меняться. От безысходности он наткнулся на старую, потрёпанную книжку — то ли философия, то ли религиозный трактат. Стал читать. Потом искать другие. Одиночество перестало быть наказанием, стало практикой. Пост, молитвы (непонятно кому, просто в потолок), физический труд — рубка дров, ношение воды. Его новая жизнь аскета, лишённая пива, «Доты» и чужих голосов в наушниках, обрела странный, кривой смысл. Смысл в отказе. В том, чтобы ничего не хотеть. Особенно — ту девочку с голосом, который когда-то казался спасением, а оказался проклятием. Теперь его миром стал шелест листьев, скрип снега под валенками и тихий, монотонный диалог с чем-то большим, чем он сам — или просто с собственной пустотой, которая наконец перестала болеть. Веронику в то время пожирали мысли, острые и гнилые, как осколки стекла. Любил ли её мужчина вообще? Или она с самого начала была лишь прикрытием — удобной ширмой для родственников из украинской глубинки, билетом в Москву и легальным поводом жить под одной крышей с лучшим другом из Балашихи? Она прокручивала в голове их историю, и всё вставало на свои, уродливые места. Переезд, ипотека, его странная, покорная холодность — всё это вело не к ней, а к нему. Поговорить с Потным Задром напрямую она не могла. Боялась услышать правду, которая окончательно обрушит этот шаткий мир. Она жила не в общаге, а в собственной двушке с любимым человеком, но чувствовала себя дальше, чем когда-то от того Ильи из Пскова. Единственным признаком его внимания стали донаты в «Геншин». Сначала по мелочи, потом — всё крупнее, словно он откупался от её молчания, от её присутствия. Цифры на экране заменяли разговоры, виртуальные победы — реальную близость. Со временем и страсть от «Геншина» выцвела. Стало скучно. Об Илье в общих чатах больше не вспоминали — все решили, что лох либо помер в своём лесу, либо окончательно спился. Веронику он не волновал совершенно. Её мир сузился до размеров квартиры и двух мужчин за тонкой стенкой.