Обмен

Поверить в это невозможно. Сатору и не поверит, пока не увидит своими глазами. Это должна быть западня, должна быть шутка — что-то, с чем можно работать. Потому что после девяти лет разлуки получить сухое сообщение с адресом и больше ничего? Ни объяснений, ни признаний, ни просьб? Кажется жестокой издёвкой. Сатору должен был проигнорировать. Нет, он должен был явиться по адресу и исполнить приговор. Вместо этого он мнётся у двери и не решается её отворить. Ощущая присутствие того, кого не чувствовал девять лет, Сатору зажмуривает скрытые повязкой глаза и прикрывает рот рукой, словно боится, что его стошнит. Знакомая проклятая энергия немного изменилась, но без всяких сомнений — за дверью тот, к кому так отчаянно стремится душа. Он каждый день представлял эту сцену, а сейчас не может принять реальность. — Сатору-у, — раздаётся почти напев, — не в твоей натуре медлить и заставлять меня ждать. Сатору вздрагивает от звука этого голоса. Когда-то этот голос звучал как тотальная и беспрекословная уверенность в том, что всё будет хорошо. Теперь Сатору начинает тошнить по-настоящему. Сугуру звучит фальшиво и театрально, совсем не тепло. Всё-таки пришёл поиздеваться? Подразнить? Отодвигая дверь, Сатору чувствует, будто смертный приговор висит над его головой, а не над головой Сугуру. Впрочем, если кто-то узнает об этой встрече, так и будет. Возможно, тогда им придётся скрываться вместе. Возможно, тогда… Сатору видел фотографии, даже пару видео, но ничего не могло подготовить его к тому, как Сугуру теперь выглядит в реальности. Сугуру раздет, за исключением небрежно повязанной юкаты, которая не скрывает того, как изменилось его тело: как он раздался в груди, как налились силой его бёдра и руки. Это тело вызывающе красиво. Его прекрасные блестящие волосы доходят теперь до середины спины, и Сатору отрубил бы себе руки за то, как сильно он хочет к этим волосам прикоснуться. Шрам крестом на груди заставляет опомниться — всё плохо и будет ещё хуже. Сатору отказывает его фирменный оптимизм, потому что это то, что есть между ними — бесконечная трагедия, которую впору воспевать в стихах. Взгляд Сугуру на секунду смягчается, когда он смотрит на Сатору, но тут же возвращается к загадочной фальши. Так аферисты смотрят на свою жертву. И… Разве Сугуру теперь не аферист? Разве Сатору не его жертва, прибежавшая на первый зов? — Сугуру, я… — Мы оба прекрасно понимаем, что встретились не для разговоров. Сугуру встаёт из-за столика, за которым пил чай, и поднимается, приближается к Сатору такими плавными движениями, словно не идёт, а парит в воздухе. Тепла во взгляде не осталось ни капли, но и фальши там тоже больше нет — одна похоть. И похоть эта настоящая, не поддельная. Сатору сжимает челюсть, ощущая жар по всему телу. Его взгляд мечется по комнате в надежде выцепить какую-то важную деталь: кровать, столик, два кресла, неброский бонсай. Сатору смотрит на это деревце, словно ищет в нём поддержку. Он должен сказать нет. Он обязан. Он никогда не сможет. Вот так это будет? Без прелюдий и без признаний? Как будто не болит и не надрывается сердце? Как будто это между ними норма? Они целовались пару раз — неумело, жадно, заполошно — но никогда об этом не разговаривали и никогда не заходили дальше. Никогда не любили друг друга по-настоящему, когда была возможность, а потом стало слишком поздно. Сатору думал об этом, каждый день думал, видел в ночных снах и в дневных грёзах. Представлял, что любовь излечила бы Сугуру, но, кажется, сейчас речь шла не о ней — о сексе. Секс? С этим тоже можно работать. Сатору готов сыграть, пусть у него и нет никакого опыта. — Ну же, Сатору, вставай на колени. Ты знаешь, что делать. — Что, даже чаем не угостишь? — язвит Сатору, хотя ноги его подкашиваются от желания, от предвкушения, от сладкого стыда. Он и сам готов упасть на пол, несмотря на то, какую боль ему причиняет один вид Сугуру — ядовитый голос, недобрый взгляд и сказочная красота. — Потом, всё потом. Сатору опускается на колени, потому что застарелое знание о том, что Сугуру его никогда не обидит, не ранит, по-прежнему застилает разум. Однако Сугуру уже его обидел, уже ранил. Куда сильнее? Юката слетает на пол, и Сатору оказывается лицом к полувставшему члену Сугуру. Он никогда этого не делал, но Сугуру об этом не знает, а признаваться — проявить слабость. Что, сильнейший испугался члена? Так убивался, что не смог ни с одной женщиной, ни с одним мужчиной? Что, не встаёт ни на кого? В голове колокольчиками звенит издевательский смех Сугуру. Настоящий же Сугуру молчит и смотрит испытующе. Как можно не поддаться под таким взглядом? Сатору неловко обхватывает ствол рукой и на пробу облизывает головку. Он заставит Сугуру поговорить, а пока попытается взять от этого всё, что получится. Он запомнит этот момент, выгравирует в своей памяти, даже если это никогда не повторится. Такими подарками не разбрасываются. Он растопит Сугуру, даже если в процессе придётся обморозить руки до мяса. Член на вкус как чистая кожа, и это, в общем-то, довольно приятно. Было бы приятно, если бы не обстоятельства. Сугуру резко приподнимает его голову за подбородок и говорит без капли сочувствия, без капли понимания, так непохоже на себя прежнего: — Смелее. Не строй из себя недотрогу. Сатору хмурится, благодаря повязку за то, что скрывает его глаза. Он представлял это, мечтал о том, как в первый раз сделает это с Сугуру, доставит ему удовольствие, а Сугуру будет приободрять его, говорить, как хорошо он справляется, какой он молодец, будет гладить по голове, стирать слюни с припухших губ и слёзы с покрасневших глаз. Реальность… Реальность от этих фантазий отличается по всем пунктам. — Давай, Сатору, покажи, что умеешь… — говорит Сугуру, и голос его глубокий, тяжёлый даже. — Всем кажется, что ты рождён для великих свершений, но на самом деле — для того, чтобы стоять на коленях и сосать. Это… почему-то больно, больнее. Сатору хочет ударить его, хочет подраться, чтобы выместить всю боль и весь стыд, которые он чувствует, но вместо этого он продолжает. После неумелых посасываний член уже полностью напряжён, и Сатору пытается взять его в рот целиком. Естественно, у него не получается, и он отстраняется, заходясь кашлем. Вот теперь это неприятно. Сатору отчего-то всегда думал, что ему понравится отсасывать Сугуру, что в этом будет нечто особенно интимное. Однако сейчас это кажется ему какой-то грязью, чем-то отвратительным и неправильным. Он понимает, что это обычные грязные разговорчики, что Сугуру не имеет этого в виду, но в груди всё равно болит. Сильнейший обиделся, когда его назвали шлюшкой? Ну давай, поплачь ещё. Сатору продолжает — потому что не привык сдаваться на полпути. Сугуру медленно разматывает ему повязку, и на секунду вздрагивает, когда сталкивается взглядом с Сатору, но потом возвращается к полной невозмутимости. — Видели бы твои драгоценные Старейшины, как ты давишься моим членом, — продолжает Сугуру свои гадости. — Как думаешь, нашему директору понравилось бы, пришли я ему коротенькое видео? О, я уверен, что понравилось бы — видел бы ты себя. Слёзы, слюни, глаза без капли осознанности, растраханные губы. За такую картину коллекционеры отдали бы миллионы йен, но я бы её не продал. Сатору поднимает взгляд на Сугуру, и глаза того холодны, безразличны. Ему самому будто бы не очень нравится происходящее. Но зачем тогда? Только для того, чтобы унизить? За что? Сатору сделал всё, чтобы Сугуру был в безопасности, не обращал внимания ни на его злодейства, ни на собственные обязательства. Сатору не знает, отчего по лицу текут слёзы — от члена во рту или от обиды. Он хочет отсраниться, хочет применить силу, включить Бесконечность, однако проявить силу сейчас означает показать себя слабым, а этого он не может себе позволить. Он столько раз представлял их первый раз, но даже в самом страшном кошмаре не мог представить, что это будет вот так. Что его заботливый и внимательный Сугуру без разговоров поставит его на колени и загонит член в глотку. Он даже вообразить себе такое не мог, таким безумным и нелепым это показалось бы. Но да, Сатору не может позволить себе слабость, поэтому продолжает надрачивать член и пытаться заглотить поглубже, что получается совсем плохо. Потеряв терпение, Сугуру хватает его за волосы и насаживает на свой член, заставляет давиться. Это действует отрезвляюще. Сатору наконец находит в себе силы оттолкнуть Сугуру — не Бесконечностью, просто пихнуть и отстраниться. Сугуру спотыкается и едва удерживается на ногах. Он как будто совсем этого не ожидал. — Что такое, Сатору, забыл стоп-слово? — спрашивает он, поправляя волосы. И эта издевка срывает что-то внутри. Сатору резко поднимается на ноги. Он сто лет не выходил из себя. Ему это не положено по статусу. Он весь состоит из сдержанности и дурацких шуток, из улыбок и уверенности в себе, из силы и ауры надёжности. Годжо Сатору — опора шаманского сообщества. Истерика ему недоступна, но Сугуру всегда умел выводить его из себя по-настоящему. Обычно это, правда, проявлялось в покрасневших от неловкости ушах или в глазах на мокром месте от благодарности, от раздражения на очередные нотации. Никогда он не доводил Сатору до отвращения и ярости. Разве что… Нет, это было совсем другое. Лицо мокрое от слёз, уголки губ тянет, из носа течёт. Никогда Сатору не казался себе таким отвратительным. Никогда Сугуру не казался ему таким отвратительным. — Что, мать твою, с тобой не так? Это же наш первый раз. Он чуть было не сказал «мой первый раз», и это тоже было бы правдой, потому что в жизни Сатору не было никого и никогда. Он не мог себе представить, что окажется уязвимым перед кем-то, кроме Сугуру. Не мог представить, что полюбит кого-то, кроме Сугуру, захочет кого-то, кроме Сугуру. Теперь же… Теперь он и Сугуру не может себе представить в этой роли. Сугуру хмурится, как будто не понимает, что сделал не так. Неужели он действительно стал настолько жестоким? Неужели вся его миссия давно перестала быть защитой слабых, а превратилась в жажду крови, боли и унижения? В том числе боли и унижения своего бывшего лучшего друга? — Первый раз? Сатору, о чём ты? Что за дурацкие шутки? — Что за игры, Сугуру? Какого хрена? — Всё, Сатору. — Он качает головой и болезненно морщится. — Всё, Бесконечность. Мне больше не весело. Не знаю, что ты пытаешься сделать, но это не горячо и не весело. Пожалуйста, перестань. Не пытайся трахать мне мозги. Мы уже это проходили. — Весело? Тебе было весело, пока ты трахал меня в рот так, как будто ненавидишь всей душой? Как будто я мусор у тебя под ногами? Одна из твоих ненавистных обезьян? Сугуру кажется растерянным. Он поднимает юкату, надевает и плотно запахивает. Сатору ничего не понимает — Сугуру думал, что Сатору такое понравится? Понравится грубость, насилие и гадкие слова? — Сатору… — Взгляд Сугуру смягчается, и он протягивает к Сатору руки. — Что?.. Что с тобой такое? Каждое слово, которое я произнёс… Каждое моё действие… Мы всё это обсудили. Ты на всё согласился. Ты был инициатором. Не делай из меня какого-то чокнутого насильника. — Договорились? О чём ты вообще?! — спрашивает Сатору, ненавидя себя за истерику в голосе. — Две недели назад. В номере, неотличимом от этого. Ты. Словами через рот сказал мне, что хочешь пожёстче. Хочешь без разговоров и всего такого, чтобы ты зашёл, а я поставил тебя на колени и трахнул в рот, а потом… — Стоп, нет, не хочу знать. У Сугуру не всё в порядке с головой. Это стоило понять ещё в тот момент, когда он сжёг деревню, убил своих родителей и организовал секту. Удивляться психозу и галлюцинациям сейчас как-то даже глупо. Сатору засовывает руку в карман за телефоном. Он позвонит Сёко — и плевать на последствия. Сатору разблокирует смартфон и вдруг понимает, что он не ставил эту картинку на заставку. Он вообще не помнит, чтобы делал эту фотографию. С утра не обратил на это внимания — мало ли… У него столько дел, мог не заметить, не запомнить. Но теперь это кажется важным. Он открывает галерею — листает, листает, листает. Телефон полон снимков, которые Сатору никогда не делал. Ни на одном нет Сугуру, но есть незнакомые пейзажи, элементы интерьера, какие-то чеки и билеты. Словно он пытался незаметно запечатлеть свою тайную жизнь. Возможно, это у него не всё в порядке с головой. Последние недели выдались абсолютно безумные. Он почти не спал и разбирался с одной катастрофой за другой, не тратя времени на личное. Возможно, стоило всё-таки быть внимательнее к себе. От него вообще-то зависело благополучие этого мира. С другой стороны, не в первый же раз. Не в первый раз он перегружал себя так, что переставал что-либо чувствовать. Пару дней назад он осознал, что плохо понимает, что делает и где находится, забывает важные вещи, останавливается посередине фразы. Мир как будто затянула тяжёлая дымка из усталости и диссоциации. Он двигался на автомате сквозь эти бесконечные, похожие на пытку, дни. Шесть Глаз всё ещё работали, Бесконечность всё ещё защищала его, но какие-то шестерёнки в мозгу, в душе окончательно проржавели. Теперь ещё это… Он совершенно точно сошёл с ума. Перегрузил себя работой, выжег себе мозги техниками. Этого стоило ожидать, на самом-то деле. Вопрос времени. И, естественно, в приступе бреда он видит Сугуру, потому что, ну а кого еще? Только почему так жестоко? Почему даже в бреду Сугуру не мог быть с ним ласков? — Что это? — спрашивает он у Сугуру, показывая обои. — Оу, как мило. — Что это, Сугуру?! — Это вид из окна гостиницы, в которой прошла наша первая встреча. Всегда знал, что ты ужасно сентиментален. — Дай мне свой телефон. — Сатору… Конечно, наверняка там всякие злодейские планы. — Давай сюда свой телефон! — кричит он, почти готовый применить силу, если потребуется. Сугуру отходит к тумбочке и возвращается, протягивая Сатору телефон. Он открывает переписки и смотрит на ту, что скрывается за его номером. Там то самое злополучное сообщение с адресом, а до него… Куча пошлостей, которые как будто бы отправлял Сатору. Это же можно как-то подделать? Но зачем? Зачем Сугуру заниматься чем-то подобным? «Столько дней без единого сообщения. Что, неужели совсем не соскучился по моему члену?» Это написал он? Он написал это Сугуру? Сугуру, без которого умирал каждый день по чуть-чуть, которого любил до умопомрачения, которого мечтал холить и лелеять? Сатору снова опускается на пол.