Обмен

Сугуру знает, что Сатору уже его почувствовал, но ничего не может поделать с собой — медлит, ждёт чего-то. Он не должен был приходить. Не должен был унизительно ползти по первому зову. Когда ему пришло это проклятое сообщение, он был абсолютно уверен, что Сатору ошибся номером. Ну не мог Сатору, которого он знал, спустя девять лет разлуки, болезненной и страшной, написать как ни в чём не бывало: «Что, неужели совсем не соскучился по моему члену?» После этого сообщения Сугуру не спал четыре ночи. И Манами, и Лару, и Мигель спросили, хорошо ли их бессменный лидер себя чувствует. Их бессменный лидер чувствовал себя растоптанным. Он много раз представлял, как Сатору придёт убивать его, но никогда, никогда в этих кошмарах-фантазиях Сатору не смел ни словом, ни делом унизить его. Уважение — всё, что осталось между ними. По крайней мере, так думал Сугуру до этого момента. Сугуру понимал, что Сатору вряд ли, подобно ему, придерживался монашеского обета воздержания, тем более он не надеялся, что Сатору хранил ему верность, ведь они никогда не были в отношениях. Он понимал, что в жизни Сатору наверняка были люди — мужчины или женщины — которые грели его постель и его сердце, но одно дело понимать и другое дело — точно знать. Кто-то был настолько близок Сатору, что тот мог отправлять ему подобные сообщения. «Опять твои обидки (ᗒᗣᗕ)» За этим сообщением последовало ещё одно — с адресом и датой. По карте Сугуру увидел, что это отель в глубинке одной из северных префектур. Какая пошлость. Сатору не приводит своих любовников к себе домой? Настолько всё пусто и грязно? Сначала Сугуру не собирался туда ехать. Он не ревнивая бывшая, Сатору имеет право проводить время как угодно и с кем угодно. Но какая-то безумная часть его сознания предпочитает думать, что эта гадость всё же адресована именно ему, что с ним Сатору хочет встретиться. И теперь Сугуру должен столкнуться с последствиями этого своего неадекватного решения. Взглянуть Сатору в глаза и что-то сказать. Что? В его голове тысяча проклятий и миллион уверений в вечной любви, но ни то ни другое не должно вырваться из его рта. Он должен быть спокойным и непоколебимым как Будда. Меньше всего в этот момент Сугуру ощущает себя божеством, скорее — обезумевшим от воздержания монахом. Кем он на самом деле и является. Сатору не зовёт его, никак не показывает, что почувствовал, что увидел, поэтому Сугуру остаётся затаить дыхание и отворить дверь. Это совершенно стандартный номер, без каких-либо особых роскошеств: кровать, небольшой столик, два кресла, невыразительный горный пейзаж на стене. Как будто кто-то пытался сэкономить. Или… Не привлекать внимания. В одном белье Сатору лежит на кровати, положив руки под голову. Вид у него скучающий, что не меняется, когда Сугуру проходит в номер. — Я уже думал, что не приедешь, — говорит Сатору так, словно всё это в порядке вещей. Но теперь Сугуру уверяется, что не сошёл с ума — Сатору ждал именно его. — Как же не прийти после такого галантного сообщения, — произносит Сугуру со всем спокойствием, на которое он способен в данный момент, хотя на самом деле его трясёт от гнева. Сатору смеётся, запрокинув голову, и наконец-то поднимается. Сугуру коротко и судорожно вдыхает, когда понимает, насколько Сатору теперь выше и насколько сильно изменилось всё в нём. Сугуру, несмотря на то, что раньше он почти всегда побеждал в их спаррингах, кажется, что Сатору может переломить его одним ловким движением. Сатору по-прежнему не перекачанная глыба, но что-то в его ауре теперь кажется особенно опасным и смертоносным. Это больше не мальчик, который умеет только трепать языком и полагаться на техники. И Сугуру не может не думать о том, что было бы, встань Сатору на его сторону. Сатору подходит ближе. Он красив: непостижимая лазурь глаз, идеальная фарфоровая кожа, улыбка, которой невозможно не поддаться. Так красив, что хочется упасть на колени и хныкать, потому что красота эта не принадлежит и не может принадлежать Сугуру. Не дожидаясь ни слов, ни действий, Сугуру толкает его к стене. Сугуру тоже может играть в эти игры. Может делать вид, как будто не умирал каждый день без Сатору, как будто не представлял ежедневно, ежечасно, что рано или поздно Сатору поймёт, всё поймёт и присоединится к нему. Он прижимает Сатору к стене и впивается в его губы жёстким, требовательным поцелуем. Сатору ухмыляется, и Сугуру злится ещё сильнее — кусает его губы, сталкивается с ним зубами. В этом поцелуе нет ровным счётом ничего приятного, он так не похож на то, как они боязливо и нежно целовались в юности. Сатору кладёт ему руки на талию и прижимает к себе. Это собственнический жест, и Сугуру едва сдерживает стон. Потому что он хочет… Хочет принадлежать Сатору. Телом и душой, и проклятой энергией, всем своим существом. Но сейчас не об этом, правда ведь? Сугуру знает, чего хочет. Он хочет уйти отсюда как с поля боя, поверженным и истекающим кровью. Поэтому он хватает Сатору за предплечье и ведёт к кровати. Рядом с подушкой уже лежат смазка и презервативы, и Сугуру от этого так больно, так гадко. Сатору даже не пытался скрыть, ради чего всё это, ради чего они встретились спустя девять лет разлуки. — Мы сделаем это так, как я скажу, — говорит Сугуру, и голос его звучит голосом безумца, которым он совершенно точно и является. Сатору поднимает руки в обезоруженном жесте и снова ухмыляется. Эту паскудную ухмылку хочется сгрызть с его губ. Сугуру снимает с себя одежду быстро и неаккуратно, сбросив её кучей рядом с кроватью. В здравом уме он бы никогда так не поступил, но сейчас он дальше от здравости ума, чем когда-либо, чем когда за один вечер убил сотню человек. Он берёт в руки смазку и, щедро плеснув себе на ладонь, заводит руку за спину. Он делал это с собой, разумеется, но то, что происходит сейчас совсем не похоже на то, как он обычно с собой играет — медленно, постепенно, наслаждаясь каждой секундой, осторожно разрабатывая мышцы, пока они не будут готовы принять игрушку. Игрушку, которую он в своих мыслях, в своих фантазиях сможет заменить на член. На член единственного человека, которого он когда-либо по-настоящему желал. Сейчас же он яростно заталкивает в себя пальцы, стараясь минимально подготовить себя к члену Сатору, который тот уже освободил от белья. Это немаленький член (кто бы сомневался), больше, чем все игрушки, которые Сугуру покупал для себя. Слишком быстро Сугуру вынимает пальцы и забирается на Сатору верхом, сразу пытаясь насадиться на член. Презерватив он предпочитает не замечать. Сатору тоже это никак не комментирует. Сатору тянет к нему руки. — Тише, тише, Сугуру, что ты. Этого недостаточно. — Я, кажется, сказал, что мы сделаем это по-моему. Сатору сжимает губы в тонкую линию, но замолкает, не продолжая спорить. Когда Сугуру всё же опускается, Сатору зажмуривает глаза и издаёт неопределённый звук. Сугуру не понимает, хорошо тому или плохо. Ему неважно. Впервые в жизни ему неважно, хорошо ли Сатору. Это больно. Сугуру недостаточно хорошо подготовился, и это больно. Но какая разница, верно? Он ведь здесь не за тем, чтобы хорошо потрахаться, а за тем, чтобы разорвать себе сердце в клочья. Сугуру пытается задать какой-то темп, но это его первый раз с другим человеком, и ему неудобно. Матрас проседает под коленями и движения получаются слабые, хаотичные, но Сатору ему никак не помогает. — Оу, я ожидал немного другого, но мне всё нравится, — говорит Сатору и убирает руки за голову, с ленивой улыбкой наблюдая, как Сугуру покачивается на его члене. И это всё? Это будет вот так? Сугуру продолжает свои попытки задать темп, и, кажется, у него начинает получаться. В конце концов, у него сильные бёдра и хорошее чувство ритма. Но Сатору так не думает, по всей видимости, потому что он говорит безразличным тоном: — Ну же, Сугуру, пока слабенькое выступление. Я знаю, что ты можешь лучше. Прежде чем понять, что он делает, Сугуру бьёт по ухмыляющемуся лицу наотмашь. Голова Сатору дёргается, из рассечённой губы течёт кровь. Сатору утирается и продолжает скалиться. — Ах-ха-ха, вот это уже лучше. Узнаю моего Сугуру. Сугуру чувствует, как его распирает от члена, как сильно Сатору возбуждён. Его заводит боль? Унижение? Почему он так отреагировал? Нет, нет, никакого анализа ситуации, никакой рефлексии. Он заставит Сатору кончить внутрь и уйдёт навсегда. Они встретятся только единожды, когда… Нет, не сейчас, не об этом. Член самого Сугуру болтается в полувозбуждённом состоянии, и Сугуру чувствует отвращение только от мысли, чтобы до себя дотронуться. Наверное, Сатору видит написанное на его лице омерзение, и он снова тянет руки, пытаясь перевернуть их. Наверное, он хочет доставить Сугуру удовольствие, но Сугуру слишком увлёкся. Это уже не секс. Это с самого начала был не секс — попытка доказать что-то себе и Сатору. Нет, пожалуй, всё же себе. Не секс — пытка. Сугуру пытается вырваться, не дать себя перевернуть. Он должен всё сделать сам. Он бьётся в хватке Сатору, отрывает его руки со своего тела, а когда тот не перестаёт сопротивляться, выставляет локоть, который приходится аккурат в нос Сатору. Тут Сатору, видимо, понимает, что дело серьёзно, и наконец отпускает. Сугуру понимает, что его трясёт. Из носа Сатору на белую простыню капает кровь, оставляя яростные кляксы на чистейшем хлопке. Сугуру не может на него смотреть. Его тошнит. Ещё чуть-чуть, и его вырвет, но вырвет только желчью и водой, потому что он ничего не ел больше суток. У него болит задница, болит горло, в котором по-прежнему стоит ком, болит сердце. Он мечтает только об одном — вернуться назад во времени и удалить сообщение Сатору без прочтения, вернуться назад во времени и никогда не приходить в этот номер. Сатору уходит в ванную и возвращается с мокрым полотенцем прижатым к носу и разбитой губе. Позер. Мог бы залечить рану. Хочет, наверное, пристыдить Сугуру за то, что тот распустил руки, но Сугуру не стыдно. — Сугуру, что с тобой такое? Ты сам не свой сегодня… Тебе больно? Я говорил, что нужно лучше подготовиться. — Да какая тебе разница?! — Что значит, какая мне разница? Я хоть когда-нибудь причинял тебе боль… Ну, если ты меня об этом специально не просил. Сугуру смеётся — высоко и истерично, не узнавая звука своего голоса. — Я? Просил? Я просил отправлять мне это клятое сообщение? Просил обращаться со мной как с вещью? После девяти лет молчания! Ты смеешь разговаривать со мной так! Сатору убирает полотенце от лица и смотрит непонимающе. — Сугуру, я ничего не понимаю. Какие девять лет молчания? Мы виделись две недели назад. Мы обсуждали кое-что. Я понимаю, что возможно, у тебя не было сегодня настроения для этого, это нормально, поэтому я подыграл тебе и позволил сделать так, как тебе хотелось. Но видимо, тебе не очень-то и хотелось. — Не смей так издеваться надо мной! Какой же ты конченый, просто невероятно. Я столько лет носил в сердце память о человеке, которого никогда не существовало. За этим следует молчание. Сатору как будто о чём-то напряжённо думает. — Так, Сугуру, мне кажется, я начинаю что-то понимать. Помнишь наш разговор о том, что ты психически стабилен? Ну, за исключением твоих… Идей. Мне кажется, это немного изменилось. В худшую сторону, я имею в виду. — Не было у нас с тобой никакого разговора, — шипит Сугуру. — Ни об этом, ни о чём другом. — О-окей. Не психоз. Амнезия, значит. Ты не глотал в последнее время каких-нибудь подозрительных проклятий? — Под смертоносным взглядом Сугуру Сатору поднимает вверх руки. — Ладно, просто спросил. Ты же не накинешься на меня, если я сейчас позвоню Сёко? Мне бы очень не хотелось причинять тебе боль. Сугуру никогда за последние десять лет не был так уверен в своём психическом здоровье. Очевидно, что сошёл с ума сам Сатору. Наверняка окончательно перегрузил мозг техниками и придумал себе мир, в котором они с Сугуру вместе. Если так подумать, то его даже жалко. Сугуру трясёт головой — нет, он не должен жалеть Сатору. Он не может себе это позволить. Это вопрос выживания. Если Сатору спятил, а он, похоже, действительно сошёл с ума, то Сугуру может не выбраться из этого номера. И ему необходимо срочно проложить себе путь к отступлению. Потом каким-то образом связаться с Сёко и решить, что делать дальше. Он планировал навсегда порвать с шаманским сообществом, но ради Сатору он готов сделать небольшое исключение. — Слушай, Сатору, у меня действительно не в порядке с головой, но ты ведь и так это знаешь. Не надо звонить Сёко. Это не твои проблемы и уж точно не её. У меня… — Он начинает придумывать на ходу. — Есть свои способы с этим справиться. Сатору как будто не слышит его, хмурясь чему-то в экране. — Дай мне свой телефон. Сугуру устало протягивает свой смартфон. У него не осталось сил спорить. Если бы Сатору попросил его сердце, то он бы проломил рукой грудную клетку и вытащил бы этот жалкий, трепыхающийся кусок мяса. — Ты удаляешь наши переписки? — Сатору… — Нет, нужно доиграть до конца. Нужно вернуться домой к девочкам. А потом позаботиться обо всё остальном. — Да, удаляю. Извини, не знал, что для тебя это важно. — Ты сейчас врёшь мне. Сугуру, ты удалял наши переписки? Ладно. Ладно, смена тактики. — Нет. Не было никаких переписок. Я не виделся с тобой, не разговаривал, не переписывался девять лет. Сатору смотрит на него в упор, забыв про полотенце, пока из носа продолжает течь кровь, ручейками спускаясь по его чистой, бледной коже.