CS-13

Джимин открывает глаза. Сначала ей кажется, что она видит звёзды — их свечение настолько сильно ослепляет, что невозможно смотреть. Зрение, давно отвыкшее от яркого света, отказывает ей в своих услугах, и она со стоном закрывает глаза обратно. Честно говоря, совсем не так она представляла себе смерть. Джимин всегда казалось, что после того, как её бренное тело сожгут или оставят гнить на поверхности, не будет абсолютно ничего. Она всю жизнь представляла себе тьму, точнее — отсутствие чего-либо, пустоту, как бывает, если закрыть один глаз — увидишь просто… ничего. Это даже нельзя назвать темнотой. Но её ожидания и здесь не оправдались. Смерть яркая, пёстрая, и пахнет почему-то пылью, высохшей травой и чем-то не очень приятным. Она помнит, как пахнет трава — очень смутно. Джимин хочет снова открыть глаза, но свет настолько мощный, что она чувствует его даже сквозь закрытые веки. Пробует пошевелиться, и изможденное тело едва повинуется ей, но боли почему-то нет. Она точно помнит, что умирала с огромной рваной раной на ноге и отсутствием воздуха в лёгких. Но сейчас всё нормально, и она горько думает о том, что хоть смерть… Закончила её страдания. Ей тепло — даже жарко; и вокруг витает какая-то иллюзия… безопасности. Джимин лежит на чем-то мягком. И даже кажется, что она попала в какой-то рай — уж слишком ей удобно и хорошо. Но она знает, что точно не могла попасть в рай. Точно не после того, что она сделала. Джимин со стоном пытается подняться, и голову тут же прошибает болью. В висках пульсирует, и она прижимает к ним свои холодные ладони в надежде утихомирить раскалывающуюся голову. Протирает глаза — морщась от мысли, что сейчас туда попадет вся грязь с её пальцев — и осторожно смотрит. Это ярко. Она видит под собой кучу высохшей травы и утоптанный песок, словно здесь постоянно ходят. В отдалении слышится какой-то шум, и Джимин встаёт, чтобы проверить обстановку. Первым делом она смотрит на рану. Джимин обхватывает ладонями поврежденное бедро. И — Что за херня?! — едва не вырывается из нее. Она трогает ещё раз и понимает, что… Там вообще ничего нет. Она судорожно принимается ощупывать место, где должна быть рана, но боли нет, а одежда — запыленная и грязноватая, но совершенно целая. Она ещё раз прикасается к бедру, после чего даже стукает по нему кулаком, но кроме дискомфорта от удара не чувствует ничего другого. Йеджи вытащила её и успела залатать всё? Где они тогда вообще находятся сейчас? Джимин осматривается. Она стоит в каком-то здании, почему-то деревянном, с высокими потолками и не плотно прибитыми досками вместо стен, из щелей между которыми льётся яркий солнечный свет. Всё пространство помещения увешано непонятными железными и кожаными предметами, веревками, в одном углу стоит целая куча… вёдер? Джимин едва вспоминает название этой огромной металлической миски. Когда она пытается найти выход, то непонятно каким образом вызывает столь громкий шум, что даже пугается на секунду — кто-то словно начинает топать ногами по земле, дёргаться и звенеть цепями, толкаясь и поднимая ещё большую панику. Джимин не сразу видит источник звука, а когда замечает — Земля уходит у неё из-под ног. Это… Лошади?! Настоящие лошади, которые стоят в ряд в загоне, сдерживаемые лишь деревянными балками. Они топчутся на месте, фыркают, крутят головой, создают своим копошением шум, но паника ледяной волной охватывает Джимин с ног до головы и без того. Она замирает, не в силах поверить своим глазам. Их настолько много, что ей страшно, но… Этого… просто не может быть? Джимин знает, что весь живой мир погиб ещё сотню йеров назад и что на планете кроме людей и машин не осталось абсолютно ничего настоящего. Ей точно кажется. Её мозг устал и перегружен. Ей вообще это всё — снится. Но факт остается фактом, как бы Джимин ни старалась его игнорировать. Лошади реальны. И они поднимают вполне себе реальный шум. Она теряется окончательно. Начинает метаться по складу, перебирая какой-то инвентарь, что там буквально везде, и сама не знает, что надеется отыскать, и… Когда она хватает в руки какую-то длинную кожаную веревку, позади неё раздаётся голос: — Кто ты такая, чёрт возьми?! Джимин вся напрягается, приготовившись к схватке, потому что привыкла, потому что рефлекс, потому что её поймали с поличным. Она оборачивается. И видит в дверном проеме силуэт человека, которого не надеялась увидеть даже в раю. — На вопрос отвечай! — Я… Джимин глупо моргает. Всё её тело леденеет. Словно она — холодный бассейн, у которого внезапно спустили воду. Этот холод поднимается откуда-то изнутри и окутывает лёгкие. Джимин тут же бросает веревку на землю. Поднимает дрожащие ладони кверху. Она смотрит на силуэт девушки в дверях и замечает, что в руках у неё длинное, древнее ружье, какое раньше можно было увидеть только в музеях, когда сама Джимин была ещё совсем маленькой. Девушка подходит ближе. — Что ты делаешь здесь?! Джимин вглядывается в её лицо, которое плохо видно из-за того, что оно в тени, а сама фигура — на солнце. Но она всё равно узнала бы эти черты, будь вокруг хоть кромешная тьма. И осознание этого настолько жестоко ударяет по ней, что ком встает ей поперёк горла. — Минджон?.. — спрашивает Джимин. А затем — получает чем-то по голове и отключается.              

***

              — Она пялилась на тебя. — Да не пялилась она на меня. — Ещё как пялилась! Ты видела её лицо, когда она заметила тебя? Она ещё и по имени тебя назвала! — Мало ли кто меня знает, я работаю в долбанном баре! — Но чёрт, — агрессивно шепчут в ответ. — Какого хера она забыла у меня дома? — Я-то откуда знаю! Давай позвоним копам. Нам нужно вызвать копов. — Боже, Минджон… Я обдолбанная заехала ей прикладом по башке, ты серьёзно? — Опять? Твою мать, Юна… — Да я чуть-чуть! Это же просто травка. — Тебе пора завязывать с этим. — Тебе тоже много с чем пора завязывать… — Чего? — Тихо, она просыпается. Джимин чуть-чуть разлепляет глаза, оглядываясь по сторонам. Всё вокруг тёплое и светлое. Она сидит, облокотившись спиной на стену, кажется, на полу. Пытается пошевелить руками, но… У неё ничего не выходит. — Ты что, связала её? — Ну да. — Твою мать, Юна! — раздается визгливый голос. — Когда ты вообще успела это сделать? — Я всегда на шаг впереди. Джимин хочет разорвать то, чем связаны её руки, но у неё ничего не выходит. Глухое непонимание забивает голову. Она точно знает, что влитые металлические пластины, укрепляющие её кости, должны справиться с такой смехотворной задачей без труда, но сейчас почему-то… не получается. Джимин пытается откинуть волосы со лба, чтобы получше рассмотреть помещение — и прямо чувствует, как прилипшие к стене пряди рвутся, когда смещается её голова, определенно точно открывая вид на кровавое пятно в том месте, где только что был её затылок. — У неё… идёт кровь. Принеси что-нибудь! — Я не оставлю тебя тут с ней наедине… — Это ты долбанула ей по башке прикладом, как грёбанный укурок! Какого чёрта? Ты можешь просто, твою мать, принести бинты?! — Боже мой, только не ори. Юна — вроде как — уходит из комнаты, предположительно — кухни, судя по тому количеству всяких баночек и кружек, которыми заставлен стол. Джимин оглядывается по сторонам, не понимая, что шокирует её в этой ситуации больше всего — если она всё же в раю, то какого чёрта ангелы здесь матерятся так громко? Джимин знает, что в раю, о котором она мечтала, была бы Минджон, настоящая, живая — пусть и другого возраста; явно моложе; пусть и говорит она по-другому, пусть теперь её волосы короткие и светлые, а не длинные и рыжие, пусть — Если же ей снится сон, то она не хочет просыпаться. Но судя по тому, как совершенно по-настоящему сейчас трещит голова — это явно не сон. Эти два предположения сталкиваются внутри её мозга, усиливая боль, и она даже не знает, на что надеется. В одном, только в одном факте Джимин уверена сейчас на все сто процентов — Минджон здесь быть не может. Если это взаправду, то точно нет. Минджон не может быть в её жизни, потому что Минджон мертва. И мертва она — из-за неё. — Давай, я… Посажу тебя. Джимин хочется закричать — нет, стой, не подходи, не! — но она не может выдавить из себя ни слова. Лишь пялится на неё, не в силах поверить своим глазам, и у неё ощущение, будто она слышит даже хлопанье собственных ресниц. Появляется это чувство, как будто из её — связанных сейчас — рук опять выскальзывают её ладони, и она падает, и Джимин падает тоже, снова, где-то внутри, холодно, больно, до тошноты. Она едва сдерживает в себе порыв отклониться в сторону, когда Минджон подходит ближе. — Я могу развязать тебя, если ты ничего не сделаешь. Ты ведь ничего не сделаешь, правда?.. — шепчет Минджон, наклоняясь к ней. Джимин молчит, тяжело дышит и запоздало кивает. — Боже, Юна убьёт меня… Минджон развязывает ей руки. Джимин получает мимолетную свободу и тут же разрывается на кусочки. Ей хочется либо упасть на неё с объятиями и шептать, шептать много слов о том, как она скучала, как она любит её, насколько сильно ей жаль, и это чувство, надорванное, но не оборванное до конца — возникает в ней с новой силой; либо — бежать. Немедленно. Убежать — как можно дальше, чтобы не видеть, не слышать, не помнить, не вспоминать. Но она только что сказала, что ничего не сделает, поэтому шок и мнимое обещание с трудом удерживают её на месте. Из неё рвётся хрипом: — Это… Правда ты? Но от слов Минджон дёргается и слегка отпрыгивает, глядя на неё сверху вниз… перепуганными глазами. Джимин стреляет колючая мысль: нет. Это — не ты. — Где мы? — говорит она по итогу. Минджон заметно напрягается. — Эм… Мы… Вообще, честно говоря, это пригород, но… — Нет, — отвечает Джимин. Минджон замолкает, глядя на неё своими большими испуганными глазами. Она явно пожалела о том, что развязала её. — Какой сейчас сентэнниал? — Чего? — А вот и я! — перебивает вошедшая в комнату Юна. Джимин бросает на неё тяжелый взгляд. В руках у Юны… эм, аптечка? — Она вся в пыли, пиздец. Я теперь тоже. Где там наша больная?.. Твою мать, Минджон, ты что, развязала её? — Я… Ну да. — Бля-ять, — стонет Юна. Джимин кажется, что она залепила бы себе по лицу ладонью, если бы были свободны руки. — Ты полная идиотка. Теперь она убьёт нас. — Я ничего… не сделаю, — хрипит Джимин. Голос у неё почему-то сел. — Просто… дайте мне самый простенький джэт, и я… свалю. — Какой такой джэт? — Ты имеешь в виду термоядерный реактор? Ты что типа, учёный? — Юна! Юна со смачным звуком бросает бедную аптечку на стол и разводит руки в возмущении: — Да что я-то, блять! Хватит уже орать на меня. Это мой дом, сюда забралась какая-то ненормальная, предки вот-вот вернутся со скачек, и мы с тобой, Ким Минджон, отхватим коллективных пиздюлей! Кстати, эту штуку изобрели не так давно в Европе, и, мне кажется, она в один прекрасный момент устроит один большой «бум» и разнесёт всю планету к чертям. — Боже… — Я не про коллективные пиздюли, если что. Джимин всё равно. Она осознаёт в себе только одно желание — исчезнуть отсюда как можно скорее, где бы и что бы ни было это «отсюда». Минджон — не-Минджон — стоит перед ней, так близко, и так сильно похожа — на неё, но — не она, и Джимин — не может на неё смотреть, но не смотреть — не может тоже. Она сидит и чувствует, как внутри у неё всё рвётся, рвётся на кусочки, с надрывом, как лопается — одна за другой — внутри какая-то нить, и её тошнит, и раскалывается голова, и слёзы душат изнутри, не давая вздохнуть. Она набирает в лёгкие воздуха и как можно быстрее говорит: — Я не знаю ничего ни про какую «Европу», но вы могли бы дать мне… любое средство передвижения, которое у вас есть. Кроме вот этих, — Джимин абстрактно машет рукой куда-то в сторону окна. — «Кроме вот этих» — это каких? — спрашивает Юна. — Я думаю, она имеет в виду лошадей. — Ещё бы я дала ей лошадей! — Может, поймать попутку? Позвони Ичжуо, спроси, едет ли она в город сегодня. — Ичжуо? Она здесь? — встрепенулась Джимин. — Вы знакомы? — Так, стоп, — перебивает их Юна. У неё это, кажется, привычка. — Какого хера здесь происходит. Минджон смотрит сначала на Джимин, потом на Юну. Взгляд её падает на руку, на запястье которой висит какой-то металлический браслет с кружочком, и она недовольно шипит: — Не знаю, как вы, но мне пора валить на работу. — Ким Минджон! Ты это серьёзно сейчас? — Вполне себе, — говорит она и поднимается с места. Джимин хочется рвануть за ней, но она едва давит в себе это желание. — У меня смена через два часа, а я вся провоняла навозом и лошадью. — Ты не можешь бросить меня дома со всем этим! — орёт Юна и тычет в Джимин пальцем. У Джимин от её крика раскалывается голова. — Как ты уже сказала, это твой дом… — Блять, я тебе сейчас втащу… — Спокойно. Я шучу. Я могу забрать её с собой в бар, и там она найдет попутку, телефон, что угодно… — Ты реально сейчас подумала, что я отпущу тебя с ней один на один куда-то? Минджон как-то чересчур устало вздыхает. — Почему нет? Смотри, она ведь не прирезала нас. Она вообще ещё ничего нам не сделала, а ты уже успела выбить из неё всю дурь, чёртова наркоманка. — Во-первых, я не наркоманка, а во-вторых, это проникновение на частную собственность, у меня было право… — Послушайте… — Бла-бла-бла, ты когда-нибудь затыкаешься, просто скажи мне? — Послушайте! — орёт Джимин уже так громко, что Юна тут же хватает со стола первую попавшуюся тарелку и готовится заехать ей по голове ещё раз. Она собирается с силами. — Просто скажите мне, где я. Дайте мне приёмник, или хотя бы рафинит, чтобы я начала соображать. И ещё… — Джимин метает взгляд на Минджон. — Я хочу знать, эм… Не снится ли мне всё это. — Я тоже иногда задаюсь этим вопросом, — говорит Юна. Джимин смотрит на Минджон, надеясь отыскать в её глазах хоть какую-то поддержку и понимание, которое она всегда получала от неё. Но сейчас Минджон смотрит на неё, как на чужую, и от всего её внешнего вида так и веет усталостью, которая — как воздух — передается и Джимин. Джимин понимает одно: у неё шок. У неё точно шок, иначе она бы давно разревелась или её сердце остановилось бы при одном только взгляде на Минджон. Но Джимин молчит. Просто сидит и молчит, ловит поднимающуюся тошноту, сглатывает ком в горле и не знает, что ей делать со всем этим. — Я могу отвести тебя к дороге. — Минджон… — Да Юна, помолчи уже, Бога ради, — ворчит та, приставляя свой палец ко рту Юны, будто затыкая. Минджон смотрит на Джимин. Пристально, устало и — совершенно равнодушно. Джимин вглядывается в её лицо, готовится очень внимательно слушать и старается игнорировать всё. Все знакомые черты — её лица, оттенки её знакомого до ужаса голоса и то, как Минджон смотрит на неё. — Я могу довести тебя до своей работы, а дальше делай, что хочешь. Мы не вызовем копов и ничего такого, за это ей спасибо скажи, — Минджон тычет этим самым пальцем в недовольную Юну. — Я просто могу отвести тебя на дорогу. Больше я ничего не могу. Ты либо идёшь со мной сейчас, либо… Да я не знаю, у тебя, как бы, нет выбора? Джимин смотрит на неё и ей хочется сказать, что она пойдет с Минджон куда угодно, лишь бы с ней. Но девушка, которая выглядит как Минджон, разговаривает как Минджон, у которой мимика, жесты — всё, как у неё — совершенно незнакомый ей человек, который понятия не имеет о том, кто такая Джимин, через что они прошли вместе и как всё закончилось. Джимин до сих пор не понимает, что происходит, сон это или реальность, но меньше всего на свете ей хотелось бы, чтобы Минджон знала. Если бы Минджон знала то, что она натворила, что сделала с ней — она бы возненавидела её. Джимин предпочла бы умереть, только бы не видеть этого. Поэтому она соглашается, и Минджон кивает ей в сторону двери, забирая брошенную аптечку со стола. Они обе игнорируют очевидные вздохи Юны, когда поднимаются по лестнице на второй этаж, и Джимин не может избавиться от чувства, как будто она… Как будто она застряла в музее. Это помогает отвлечься. Везде стены увешаны изображениями людей и событий, но они не двигаются, и она всё ещё не увидела ни единой голограммы, не говоря уже о странном интерьере и отсутствии джэтов (или нежелании хозяев их предоставить). Минджон останавливается возле какой-то двери, открывая её и приглашая Джимин зайти внутрь. Дверь она за собой не закрывает. Джимин смотрит на себя в зеркале, стараясь игнорировать посторонние предметы и сосредоточив всё своё внимание либо на собственном отражении, либо на Минджон. Тем временем та говорит ей сесть на какую-то белую штуковину с дыркой, предварительно опустив крышку, и начинает возиться в её волосах. Минджон обрабатывает ей рану на затылке, и Джимин невольно шипит от боли. Она смотрит на их отражение, на то, как Минджон сосредоточена на процессе — её губы слегка поджаты, и она хмурится, сосредоточенно глядя вниз, и прямые брови острыми палочками складываются к переносице. Прямо как у неё. Джимин простреливает боль, но она всё равно — истерически — тихонько усмехается собственным наблюдениям. — Это так смешно? — вдруг совершенно серьёзным тоном говорит Минджон. Джимин прокашливается. — Нет… Просто ты… Напоминаешь мне одного человека. — Окей, — отвечает Минджон, не расспрашивая дальше. Она убирает свои ладони от головы Джимин, потихоньку засовывая всякие баночки и белые бинты обратно в коробку. — Теперь мы можем идти.              

***

       Они выходят на пустынную дорогу, и этот вид немного успокаивает Джимин. Вокруг не так много растительности, земля кажется слегка выжженной, но это только от сухости и жары. Единственным непривычным её глазу фактором является чертово солнце, которое стоит сейчас высоко в небе и слепит своими лучами. Джимин так давно не видела солнце, что уже забыла, каково это — ощущать на своём теле его тепло. Она даже не может понять, рада тому, что её — определённо — больное воображение смогло вспомнить, как выглядит тёплый день, или же нет. Минджон идёт слегка впереди неё, закинув на плечо какой-то мешок на веревках, призванный, судя по всему, на замену рюкзаку. Джимин лениво тащится за ней, и у неё впервые появляется время обдумать то, что происходит. Во-первых, она явно не рядом с Йеджи — местность, в которой она находилась до того, как отключилась, разительно отличается от той, где она находится сейчас. Более того — свет. Света нет уже чертовски давно, потому что небо затянуто грозовыми тучами, которые всегда являются предвестниками бурь, возникновения ловушек и прочего ужаса катастрофы, будто самой Вселенной призванного добить её окончательно. Сейчас же на улице ясный и солнечный день, и Минджон идёт к себе на работу прямо перед ней — стоит вытянуть руку, и Джимин сможет коснуться её плеча. И посему, во-вторых — Она определенно точно либо умерла, либо сошла с ума. Минджон оборачивается, не сбавляя шага, и бросает на неё полный скепсиса взгляд: — Как ты оказалась в хлеву вообще? Джимин, погрязшая в своей голове до невозможности, не улавливает суть вопроса: — Что? — Я говорю: как ты оказалась там, где оказалась. «Хороший, мать его, вопрос», — мелькает в голове. — Я… Я не знаю. Минджон фыркает. — Окей. Что помнишь последнее? «Ну, что-то о том, как меня затягивало в миниатюрную чёрную дыру прямо посреди выжженного леса, и как моя лучшая подруга похоронила меня заживо», — думает Джимин. Но вместо этого говорит: — Я… Я просто отрубилась. И проснулась не в том месте. — Окей, — отвечает Минджон, топая дальше. Они замолкают. Джимин ломается между жаждой немедленно прекратить свои мучения и желанием броситься к Минджон, во всём признаться и молить о прощении. Ей хочется кинуться к ней и спросить — что, чёрт возьми, вообще происходит?! Но что-то внутри держит так сильно, что Джимин не может. Что она скажет? Джимин не в состоянии определиться, поэтому просто продолжает идти за ней, смотря то себе под ноги, то по сторонам, и не может решиться даже на разговор. — Мы дойдем до «Дрифта», и оттуда ты сможешь позвонить. Ну или если у тебя есть деньги, то найти попутку до города. — Деньги? — Ну да? — Но… — Джимин мнётся. — Эм, я просто… Она не успевает закончить, как Минджон уже фыркает: — Так уж и быть, я могу дать тебе пару баксов. И то — только в качестве извинений за то, что одна идиотка, зовущаяся моей лучшей подругой, треснула тебе по голове. Ну, чтобы ты не пошла к копам или типа того, окей? Джимин не знает, что ответить. — Окей? Ты ведь не пойдешь к копам? — Окей, если ты объяснишь мне, что такого в этих «копах»? Минджон останавливается, оборачиваясь на неё. Её глаза слегка сужаются, взгляд становится оценивающим и будто бы высмеивающим, и она нервно бросает, прежде чем продолжить идти: — Ты тоже под кайфом? — Что? — Накидалась чего-то? Это многое бы объяснило. Джимин невольно вспоминает всю кипу таблеток, которую запихнула в неё Йеджи. — Моя подруга давала мне какие-то таблетки не так давно, но я не уверена, что… — О Боже, надо было сразу догадаться, — стонет Минджон. — Ты просто обдолбалась. Это всё объясняет. — Я… — Ладно, забей. Юна тоже вечно упоротая. После знакомства с Рюджин так особенно… — последнее Минджон бурчит, но Джимин всё равно слышит. И её вдруг прошибает насквозь какой-то ледяной ужас. — С Рюджин? — спрашивает она, хлопая глазами. — Рюджин? — Слушай, дорогуша, — вздыхает Минджон. — Ты вообще уверена, что ты не здешняя? Джимин не знает, что на это ответить. Да, она на все сто процентов понимает, что находится сейчас явно не там, где должна. Но при этом она ещё и не до конца уверена в том, что это всё не снится ей и не является каким-нибудь странным следствием потери крови или чего-то вроде этого. Вариант со смертью она уже не рассматривает, потому что уверена, что Вселенная, какой бы сукой она ни была, вряд ли снова поместила бы её и Минджон в один мир. Джимин знает, что точно не заслуживает место рядом с ней. — Мы почти пришли. Джимин поднимает взгляд, разглядывая в отдалении какое-то здание. — Как тебя хоть зовут? — Джимин, — отвечает она. — Меня зовут Джимин. Минджон вдруг хмыкает, чуть улыбается, и Джимин чувствует, как у неё внутри что-то обрывается. — Хорошо. Меня — Минджон, но ты уже в курсе, не так ли? У Джимин от этих слов по спине пробежал холодок. — Кстати, я всё хотела спросить тебя об этом. Джимин на секунду становится не по себе, как будто что-то скользкое обволакивает её со всех сторон. — Откуда ты знаешь, как меня зовут? — оборачивается Минджон, уже стоя на парковке перед кафе. Но Джимин не успевает ответить. Джимин проваливается сквозь землю, словно её никогда и здесь и не было. Оставляя вокруг лишь бесконечные прерии и пустынную дорогу.       

---

       Джимин прекрасно помнила тот день. Она проснулась и вместо ясного солнца увидела тёмные тучи, которыми было затянуто небо. Буквально за ночь облака заполонили весь мир, поглощая свет и сея вокруг лишь тьму. Она ещё помнила и ждала, что лучи солнца пробьются сквозь эту завесу, когда вдруг внезапно осознала — она никогда в жизни больше не увидит свет. Сейчас у неё было примерно такое же чувство. Джимин открыла глаза и обнаружила себя застрявшей в грязи. Её ноги буквально тонули в сырой глине. Она была вся измазана и перепачкана, у неё кошмарно болело тело и, что самое главное, нога. У неё адски болела рана на бедре, и это было решающим фактором осознания — она наконец проснулась. Всё тело саднило и жгло, и глаза болели то ли от попавшей в них грязи, то ли от проливающихся слёз. Джимин ревела, не издавая при этом ни звука, бесконтрольно, совершенно непроизвольно — она плакала, потому что ей было страшно, холодно и больно, и она как никогда в жизни хотела вернуться обратно. Она не понимала, что это было, но зато знала одно: в мире грёз было куда лучше, чем здесь. Было сложно дышать, потому что маска, которую дала ей Йеджи, вышла из строя. Мрак стоял такой, что Джимин едва видела собственные руки. Последнее, что она помнила — как её затягивало в ловушку, происхождения которых никто не знал и которых они так успешно избегали всё это время. Как её затягивало в ловушку, из которой не выпутываются. Но, что более важное, она отчетливо помнила лицо Минджон, чувствовала её присутствие, лежа сейчас здесь — на сырой земле, погрязшая в боли и отчаянии. Джимин невольно начала перебирать у себя в голове воспоминания. Первое, что она помнила о ней — это то, как встретила её на подпольных гонках на ванкорах. Джимин часто захаживала туда, когда совсем было нечем заняться — на работе приходилось выполнять буквально рабский труд, и единственным наслаждением в её жизни было наблюдение за людьми, тщетно пытающимися выгрызть победу в гонках на выживание на завезенных и искусственно размноженных, а потом подвергшихся резкой критике и уничтожению анималах. Минджон тогда ещё не каталась, но всё равно привлекла её внимание. Джимин подошла к ней. Нет. Хватит. Но она всё равно не прекратила вспоминать, причиняя себе этим страдания уже намеренно. Она лежала и перебирала в голове ожившие картинки прошлого, когда оно ещё было беззаботным, и гнетущего, ужасного будущего, которое они провели в страхе, но вместе. Руки похолодели, ноги тоже. Джимин предалась самобичеванию до такой степени, что не сразу расслышала во тьме: — Вернись, тут все равно ничего нет, — голос был смутно знакомый, но она не могла определить человека, которому он принадлежал. — Рюджин. Вернись обратно. Поищем, когда туман рассеется. — Я что-то слышала. — У тебя супер-слух или что? — перебил кто-то этих двоих, и Джимин узнала её. «Йеджи! — хотелось заорать ей, но она смогла лишь прошипеть. Голоса не было, сил кричать — тоже, но она попыталась ещё раз: — Йеджи, я здесь…» — Я слышу. Вот сейчас было. — Рюджин… — Дай ей маску. — Я уже отдала свою маску, грёбанная ты идиотка! — А я-то откуда знаю?! — Заткнитесь! — закричала Рюджин, и она была настолько близко, что у Джимин свело грудную клетку от волнения. Хоть бы она её заметила. — Пожалуйста. — С меня хватит этого дерьма! — заорала Йеджи, и голос её сорвался. Джимин услышала в нём столько отчаяния и такую безграничную боль, что ей самой стало невыносимо. — Убирайтесь обе. Просто съебитесь. Джимин лежала на земле и попыталась перевернуться на бок, чтобы создать хоть какой-то шум и привлечь внимание. Но под ней не было ничего, кроме голой, сырой глины, и единственные звуки, которые она смогла бы издать — это тихое хлюпанье. С таким же успехом можно было просто зарыдать. Она попыталась ещё раз: — Я здесь, — прошипела она на грани слышимости, за разговорами и криками едва различая свой голос. Джимин слышала, как Йеджи орала и металась, она слышала это копошение и удары, будто кто-то — вероятно, Ичжуо — держала её. Джимин никто не слышал. Рюджин почему-то перестала разговаривать совсем, поэтому Джимин не могла определить даже примерное её местоположение. Она боялась, что Рюджин ушла в другую сторону, тем самым уведя за собой и остальных. Это было даже хуже, чем она могла себе представить — умереть вот так, лежа на сырой земле, со свежими, ожившими воспоминаниями о своём мёртвом соулмейте, и слыша ото всех сторон отчаянные крики лучшей подруги, убежденной в её собственной гибели. Это была ужасная смерть, и как бы Джимин ни хотелось, чтобы её жизнь закончилась подобным образом, она считала это стремной расплатой за собственные поступки. Она должна была хотя бы попытаться. Едва соображая от боли, сковавшей тело, она попыталась придумать, каким образом могла бы привлечь к себе внимание. Единственным её вариантом было создать достаточный для привлечения внимания шум, но она была не в состоянии двигаться и говорить, что кардинально меняло дело и усложняло задачу до невозможности. Внезапно Джимин поняла, что маска всё ещё у неё на голове, хоть и не включена. Она мгновение гадала, какова вероятность того, что устройство до сих пор работает — но времени на это не было совершенно. Голоса Йеджи, которая перестала быть настолько истеричной, но всё равно не успокоилась, почти не было слышно. Джимин снова попыталась перевернуться, и внезапно мир озарил синий свет. Её шлем включился. У неё закружилась голова от адского количества чистого кислорода, мгновенно поступившего в лёгкие. В маске сбился счетчик, но она не могла её снять, потому что была не в состоянии пошевелить руками, и чувствовала, что вот-вот отключится. — Я здесь, — снова попыталась она, но её хрип едва ли стал похож даже на шепот. Откуда-то слева раздался голос Рюджин. — О, — сказала та и тут же ускорилась, судя по топоту бегущих ног. Рюджин подбежала к ней и первым делом сняла маску. Джимин закашлялась, вдыхая испорченный, но с приемлемым для жизни уровнем кислорода воздух. Рюджин попыталась приподнять её, но совсем скоро прекратила попытки, видимо, осознав, что не стоит трогать поврежденные конечности. — М, ты же ранена, — сказала она спокойно, без крика, как будто сама себе. — Кружится голова? Скорее всего. Я могу влить в тебя ретроцит хоть сейчас, но он боль только приглушит. Побочку ты знаешь. Джимин просто кивнула, и Рюджин тут же начала рыться во множестве своих карманов, которые буквально заполоняли её тонкую куртку. Джимин окутало вязкое облегчение. Она расслабилась, успокоившись, и задумалась, как Рюджин вообще увидела её ответ в такой темноте. На секунду в голову пришла абсурдная мысль о том, что Рюджин, вероятно, читает мысли, и воспаленное сознание Джимин тут же решило попробовать эту догадку: «Позови Йеджи», — подумала она. Но Рюджин продолжила ковыряться, не обращая на неё никакого внимания. — Ретроцита нет. Что бы тебе такого дать… Джимин ответила ей тихое: «Что угодно». Рюджин слегка жутковато ухмыльнулась и бросила: — Ну, раз так… И вколола ей в шею модификатор. Джимин вдруг ощутила жгучую боль, волнами распространившуюся по её телу. Как будто каждая клетка её тела начала пульсировать, и она внезапно обнаружила лёгкое, но затем практически невыносимое жжение в кончиках пальцев ног и рук, которые до этого совсем онемели. И тут её сковало раскаленными цепями. И каждая мышца в теле застонала и перекрутилась, и Джимин будто слышала, как где-то глубоко внутри трещат собственные кости, и как они ломаются, тут же срастаясь, и дыхание сперло. Она почти закричала. Но Рюджин тут же — заткнула ей рот своей грязной рукой, и Джимин почувствовала, как часть высохшего песка попала ей в нос и в глаза. Она рвано и быстро задышала носом, и хотела скинуть с себя руку Рюджин, но не могла пошевелиться. Боль вырывалась из неё лишь тихими, глухими стонами. — Тш-ш, — шикнула Рюджин. — С протозолом всегда так. Ты же не хочешь, чтобы Йеджи услышала твои крики и прибежала сюда, желая прикончить меня? Джимин не была уверена в том, что не хотела этого. И тут — До неё запоздало дошло, что именно Рюджин вколола ей. Протозол. Мать его, протозол! Джимин сковал ужас и адская злость. Чистый адреналин, приправленный множественными анальгетиками, провокаторами регенерации, неприлично устаревший, но всё ещё являющийся одним из сильнейшим из всех возможных допингов, вызывающих зависимость и превращающих людей в грёбанных драгаренов. Джимин знала всё это, потому что использовала такую штуку, чтобы вытащить с того света раненых в гонках ванкоров, и сотни раз ловила низовой персонал Арены на том, как они вкалывали себе остатки. Протозол стоил бешеных денег ещё тогда, и Джимин была уверена, что сейчас подобные возможности были только… У объектов Федерации. Это значило только одно. Рюджин, сжимающая сейчас её челюсть, пока саму Джимин разрывало на кусочки действие препарата — была беглым или действующим солдатом Федерации, и Джимин даже не знала, что из этого хуже. А ещё она знала, что где-то совсем рядом Йеджи осталась один на один с Ичжуо, которая сидит на чертовом компрессоре, и в случае чего Йеджи даже не сможет за себя постоять, не избежав при этом увечий и смерти. Джимин посмотрела в глаза Рюджин — она не видела их, но предполагала, что они именно там — и чувствовала гнев и такую злобу, какую ощущала лишь однажды. — Вот видишь, Джимин-и, как бывает в жизни, — прошептала Рюджин. Джимин боялась отключиться до того, как лекарство подействует и вернёт её к жизни, где она сможет что-то сделать. — Никогда не знаешь, что может случиться, — договорила Рюджин и зажала ей нос второй ладонью. Джимин тут же потеряла сознание, проваливаясь в такую же пустоту, как и до этого. Где-то во тьме Йеджи кричала её имя.